Читать книгу "Молодость может многое"

– «Так по литературе всё спрашивали конкретно прочитанное!?» – оправдывался тот.

Но через две остановки они вышли у сквера на Яузе и гид замолчал.

– «Ух, ты! Какая громадина!?» – задрав голову, больше всех удивилась Вера Семёновна.

– «Да! Это одна из семи знаменитых сталинских высоток в Москве! Нам как раз туда! И мы вовремя!» — с удовлетворением от полезно проведённого времени, взглянул Платон на часы.

А Варя с сыном и сёстрами уже ждали Платона и его незваных гостей, которых угостили чаем с пирожными. А быстро сошедшиеся дети даже успели поиграть друг с другом.

– «Ух, ты! Какой у вас отсюда вид на Кремль?!» – искренне удивился, выглянувший в открытое окно, Александр Иванович.

А затем компания из четверых взрослых и четверых детей пешком направилась по Яузскому бульвару на Покровский бульвар в тот самый любимый всеми Детский городок, в котором они с пользой для детей провели почти весь вечер.

А затем все проводили Гавриловых до их подъезда, и Платон с Кожемякиными, по просьбе Маши, опять на трамвае доехали до Кировской.

При пересадке на Комсомольской пощади, гости долго рассматривали понравившиеся им её знаменитые своды. А затем, доехав до уже знакомой им Курской, они далее на электричке добрались до Реутова, прибыв домой весьма довольными путешествием и уже затемно.

Теперь они делились своими впечатлениями с Алевтиной Сергеевной, хваля Платона за интересную и познавательную экскурсию, отметив и его гостеприимных родственников.

В этой круговерти, хорошо хоть поочерёдно приезжающих родственников, Платону даже было некогда интересоваться телевизионными, тем более радионовостями.

Однако он всё же узнал из разных, в том числе из неофициальных источников, что в августе федеральное правительство Нигерии получило от СССР новую существенную военную помощь, в основном стрелковое вооружение с боеприпасами и новую партию самолётов МиГ-17Ф.

Поздно вечером в четверг 29 августа Платон проводил последних гостей Кожемякиных на Курском вокзале. И пятница прошла относительно спокойно, завершившись вечерним отъездом Платона и матери на дачу.

А утром в субботу 31 августа туда, где уже находился и Пётр Петрович, пожаловали помогать и Олыпины, вызвав у него и Алевтины Сергеевны большое удовлетворение.

Однако в воскресенье 1 сентября те выехали домой уже утром – готовиться к первому рабочему служебному и студенческому дню своей новой жизни, и чтобы к вечеру уже освободить ванную для других.

Не поздно домой выехали и Платон с мамой и бабушкой, оставив на даче одного работящего отца.

Ведь на следующий день и у Платона тоже начиналась новая жизнь.

С понедельника второго сентября 1968 года он уже неофициально числился намотчиком катушек.

– Ха-ха! Я теперь намотчик катушек!? А интересно, а они-то хоть об этом сами знают?! Ха-ха-ха-ха! – от души смеялся он в ванной, представив себя в этой сексуальной роли.

– А вообще-то это очень хорошо! Мне теперь не надо будет работать на станке, и с грязными руками! И у меня теперь официально будет свободное время, и я смогу заниматься на работе! Здорово! Я теперь буду работать без шума в отдельном помещении на втором этаже в дальнем торце нашего здания, через лестничную площадку от нашего начальства и наших технических и экономических служб! И у меня даже будет свой письменный стол!? – отмечал преимущества своего нового рабочего места Платон.

– Жалко только, что теперь рядом не будет Тани! Вот было бы удобно нам с ней общаться вдали от чужих глаз!? Чуть-чуть не получилось! Жалко! Зато теперь я не рабочий, хотя им всё-таки пока и числюсь, а фактически «синий воротничок»! Я теперь могу одеваться, не боясь испачкаться! Здорово! Я уже пошёл на повышение! – лишь немного сожалел, но больше радовался своей судьбе Платон.

Но не успел он прибыть на своё новое рабочее место, уже хозяйским взглядом осмотреть помещение и оборудование, и поздороваться с начальником Дмитрием Ивановичем Макарычевым, как вошедший к ним, поздоровавшийся и поздравивший Платона с началом работы на новом месте, Яков Александрович Родин объявил, что сегодня сразу после обеда вся допризывная молодёжь, в том числе и Кочет, будет на стадионе «Старт» сдавать нормы на значок «Готов к защите Родины».

– «Хорошо! Я буду! Надеюсь, они закончатся вовремя?» – лишь спросил Платон.

– «Да окончите намного раньше! Так что в институт успеешь!» – обрадовал вечерника Родин.

Так что в этот понедельник сразу после обеда вся допризывная молодёжь двадцатого цеха на стадионе «Старт» в рабочее время сдавала нормы спортивно-технического комплекса «Готов к защите Родины» (ГЗР).

Платон, как и в школе, только шесть раз подтянулся на перекладине, метнул гранту только на тридцать семь с половиной метров, и с общей группой пробежал полторы тысячи метров лишь за шесть минут шестнадцать секунд, по всем этим трём дисциплинам не уложившись в нормативы. Но в этом он был не одинок, так как норматив выполнили немногие. А полностью выполнить нормативы сразу по всем дисциплинам вообще никто не сумел.

Зато он прыгнул в длину на четыре метра восемьдесят пять сантиметров, установив свой личный рекорд и уложившись в норматив.

А в беге на сто метров он вообще был первым со временем тринадцать и семь десятых секунды, также уложившись в норматив, не установив личного рекорда, но обогнав тоже резвого и резкого Лазаренко, прибежавшего в забеге вторым.

В институте на первых занятиях Платон к своему удивлению увидел обеих рожениц. Они выглядели вполне прилично и даже без видимых следов былой беременности. Платон даже сначала подумал, а не закончились ли их роды неудачей. Но почти сразу услышал их разговоры о подходе их времени кормления.

– Надо же?! Какие они молодцы! Видимо у них есть, кому сидеть с младенцем?! И они не теряют курс из-за ребёнка, как Варя!? Им можно только позавидовать?! – действительно позавидовал Платон Валентине Деревягиной и Марине Евстафьевой.

Ещё накануне Платон взял на следующие дни административный отпуск для сдачи пропущенного экзамена по физике, лишь утром во вторник 3 сентября проводив на поезд бабушку.

С началом сентября Нина Васильевна уезжала в свой дом в деревню и на помощь сыну Юрию в уборке урожая.

А Якову Родину удалось уговорить, готовящегося к сдаче экзамена по физике Кочета, в среду 4 сентября всё же прийти на игру на первенство ЦКБМ по футболу против команды «Стрела» Конструкторского бюро № 4, капитаном которой был уже знакомый Юрий Стрелец.

Но Платон согласился сыграть только первый тайм, так как ему нужно было в этот вечер ехать на текущие занятия в институт, где первым новым предметом было черчение. По той же причине вообще отказался играть и житель Новогиреево техничный Игорь Забореких.

Теперь Кочета поставили на его любимое место центрфорварда под № 9. Однако игра началась с задержкой, и Платон теперь просил капитана Яшу Родина заменить его уже к концу первого тайма. Так и получилось. Уже на двадцатой минуте, за десять минут до окончания первого тайма, Кочета заменил ветеран Анатолий Малахов из соседнего 25-го цеха.

Но за эти двадцать минут быстрый и напористый Платон, на этот раз с помощью принявших его манеру игры партнёров, так по центру затерзал оборону соперников, собирая вокруг себя лишних защитников, что в один из моментов он откинул мяч чуть назад на свободное место. А далее его партнёры переправили мяч на оголившийся фланг и ближе к углу вратарской площадки, откуда и последовал разящий удар по воротам, 1:0. Поэтому на этот раз Платон поставил себе оценку удовлетворительно. К тому же счёт так и не изменился, о чём на следующее утро домой по телефону сообщил ему радостный Яша Родин.

Но в этом году Платону играть за свою команду больше бы не пришлось. И его место центрфорварда до конца сезона успешно и прочно занял профессионально подготовленный и тоже молодой футболист Анатолий Звенигородский, не обременённый вечерней учёбой.

С чувством глубокого удовлетворения ехал сегодня Платон в институт, встретив на платформе Юру Гурова и Витю Саторкина, а в Новогиреево к ним подсел ещё и Игорь Забореких. Так что после летнего отдыха все опять ехали в хорошем настроении, практически без перерыва шутя. И, как всегда, особенно в этом выделялись Юра с Игорем, дополнявшие друг друга, и вызывавшие громкий, звонкий и заливистый смех Гурова.

Вместе ища новую аудиторию, четвёрка весёлых чуть опоздала на занятия, когда их зал уже был заполнен одногруппниками.

Как и положено, они сначала постучали, тут же открыв дверь, в которую просунулась лишь рыжая голова всегда весёлого Игоря Заборских.

– «Разрешите?!» – спросил он с неизменной во всех случаях улыбочкой, как обычно, как рыжий клоун, немного рисуясь перед товарищами.

Так его за глаза некоторые и называли.

– «Проходите, садитесь!» – предложила средних лет и солидной внешности приятная преподавательница.

И Игорь вошёл, со своей немного расхлябанной, раскачивающейся из стороны в сторону, походкой проходя на свободные места, уже вызвав у товарищей улыбки. А за ним поочерёдно вошли и другие. Сначала, от вины чуть ссутулившийся, Юра Гуров с явно виноватой, во всё загорелое гладкокожее большое лицо, улыбкой, вызвав у сидящих студентов контраст в восприятии и, как следствие этого, уже чуть недоуменные весёлые улыбки.

За ним, с важным видом будто бы начальника, буквально продефилировал флегматичный Витя Саторкин. А его глубоко посаженые глаза даже подчёркивали это, мол, я вас не вижу. Он шёл прямо, неспешными длинными шагами, словно меряя свой путь, ни на кого не глядя и с тубусом подмышкой, чуть помахивая своей кожаной папкой на молнии, изящно держа её за самый кончик ремешка. И это уже вызвало теперь кое-где лёгкие смешки.

Из глубины аудитории даже от кого-то послышалось:

– «А вот и клоуны пришли!», что вызвало уже пронёсшееся по аудитории слышимое «хи-хи».

А за ними уже вошёл и Кочет, спокойно и уверенно прошедший на место рядом с Виктором.

– «А вот и их Карабас-Барабас сам пришёл!» – послышался рядом чей-то трусливый шёпот, вызвав в аудитории дальнейшее напряжение от подкатывающего смеха.

Сев парами – Игорь с Юрием, а Платон с Виктором, опоздавшие разложили свои вещи, одновременно приняв позу студентов, нарочито внимательно слушающих преподавателя. Внешне уже казалось, что это хорошо слаженный квартет комиков начинает своё выступление. И аудитория напряглась, ожидая продолжения представления.

И оно вскоре невольно началось.

Но до этого уже состоялась перекличка. Пожилой и плохо слышащий преподаватель по списку называл фамилии студентов, что обычно заведено при перекличках, и те вставали и говорили «Я» или «Здесь».

Так что преподаватель теперь невольно попросил опоздавших студентов назвать свои фамилии.

И те по очереди вставали, называя себя: Заборских, Гуров, Кочет.

Но, рассеянный или не услышавший, Виктор сразу не встал, замешкавшись, и этим вызвав опережающий вопрос уже от главной преподавательницы.

– «А ваша фамилия как?» – спросила она, глядя на уже вставшего во весь рост заикающегося Виктора.

Поэтому тот, чтобы подавить заикание, прежде чем ответить, невольно переспросил её:

– «Моя-то? Саторкин!».

И этим он уже вызвал, почти повсеместно слышимый смех.

– «А вашего товарища как?» – вдруг почему-то спросила она опять фамилию Платона.

– Видимо в первый раз они не расслышали её, раз у меня единственного переспрашивают во второй раз?! А может она считает меня заводилой всего? Главным виновником и организатором? Нет, вряд ли! Для этого нет оснований! Значит, они всё-таки не расслышали мою фамилию! – вполне логично про себя предположил Платон.

– «На букву Ко!» – подсознательно решил он помочь глухим разобраться со своей фамилией.

И в этот миг аудитория просто взорвалась от хохота.

Чуть не засмеялась и сама преподавательница, но тут же поняла, что сейчас этим подрывает свой авторитет.

– «Сейчас же оба выйдите из аудитории! И без разрешения завкафедры не приходите!» – резко распорядилась она, этим сразу гася смех и восстанавливая в аудитории порядок.

И Кочет с Саторкиным, так и не понявшие, что сейчас произошло, понуро вышли вон.

– «Вить, ты понял, что сейчас произошло?!».

– «Нет! А ты?».

– «И я не понял! И что мы смешного сказали? Тем более, обидного или оскорбительного?!».

– «Да ничего! Я просто переспросил, и без какой-то задней мысли!?».

– «А я просто хотел помочь глухим с моей непростой фамилией! Мне стало непонятно, почему они меня переспрашивают, и я решил уточнить!».

– «Вот и уточнил!» – саркастически заметил Виктор, считая, что это именно Платон виноват во всём.

И в ожидании следующего занятия они пошли бродить по коридорам, лестницам и переходам громадного здания.

– «Платон! А как нам быть дальше!».

– «Да я вот тоже об этом думаю! Давай, Вить, рассуждать логически! Ты же у нас шахматист! Проверяй мои рассуждения! Во-первых, в наших неумышленных действиях не было никакого злого умысла! Так? Так! Во-вторых, ситуация произошла сама собой, как стечение неких, фактически нам неподвластных, обстоятельств! Так? Так! Значит, мы с тобой не виноваты! Так? Так, да не очень! Она считает, что мы виноваты! Значит, надо ей всё объяснить и на всякий случай извиниться! Женщина всё-таки?! Поэтому я предлагаю нам не суетиться, а прийти в следующий раз на занятия, как ни в чём не бывало, но пораньше, чтобы извиниться перед ней, описав эту ситуацию! А?».

– «Давай! Здорово придумал! А если она нас всё же не простит? И опять не пустит на занятия?».

– «Тогда мы напишем объяснительную записку и сходим на приём к Арустамову!».

– «Давай! Только объяснительную ты напишешь сам! Вот, как мне сейчас говорил, только подробнее и пожалостливее, чтобы ей самой стало неудобно за её поспешное действие!».

– «Хорошо! Ты это сейчас мудро заметил, насчёт пожалостливее! А то я обычно в таких случаях ни перед кем не унижаюсь!».

На этом они пока и остановились, оставив вопрос до следующей среды.

Весь четверг и первую половину пятницы 6 сентября Платон дома занимался физикой, ещё раз убедившись, что материал знает неплохо.

Он даже позволил себе утром в четверг поинтересоваться ситуацией в чемпионате СССР по футболу. К тому же его «Динамо» (Москва) во втором круге обыграло обоих лидеров, сначала взяв реванш 2:1 у «Спартака» (Москва), а затем 1:0 у своих киевских одноклубников. А поскольку спартаковцы оступились ещё и в Кутаиси и в Ростове-на-Дону, то киевляне упрочили своё лидерство, набрав 41 очко в 27 играх. «Спартак» шёл теперь на втором месте с 35 очками, но имея две игры в запасе. За ними расположились московские автозаводцы с 32 очками и армейцы с 31 очком.

«Динамо» (Минск) и «Локомотив» имели по 30 очков и делили 5–6 места. Три команды – динамовцы Тбилиси, Москвы и «Черноморец» имели по 29 очков, но москвичи сыграли на две игры больше.

Отставая от них на четыре очка, а между собой на очко, с десятого по тринадцатое место расположились «Зенит», «Шахтёр», СКА и «Крылья Советов». По 20 очков имели «Нефтчи» и «Заря», от которых на очко отставал «Арарат». По 17 очков имели сразу три команды «Кайрат», «Торпедо» (Кутаиси) и «Пахтакор». И последними на 20 месте с 16 очками остались динамовцы Кировабада.

Поэтому Платон поехал на вечерние занятия в пятницу в спокойном состоянии. И уже на первом семинаре по физике та же преподавательница Воробьёва устроила ему экзамен. Кочет выбрал билет и сел отдельно от всех готовиться.

На большую часть вопросов он знал правильные и достаточно полные ответы, но не на все, кое-где путаясь и кое-что подзабыв. Поэтому полученным в результате экзамена твёрдым «удовлетворительно» он был вполне доволен.

– «Фу! Гора с плеч!» – поделился он с Витей Саторкиным.

– Теперь мне надо садиться за текущие задания, чтобы не отстать! – удовлетворённый своим делами, решил он.

Поэтому в первые выходные сентября Платон нашёл время только один раз съездить за урожаем яблок и поговорить с Варей по телефону.

Но видимо в этой поездке он попал где-то под сквозняк, так как почувствовал лёгкое жжение на верхней губе.

В понедельник 9 сентября, вышедший на работу Платон узнал, что вместе с Таней Линёвой уволилась и Наташа Буянова. А на работу в Отдел Главного технолога перешёл, окончивший в этом году МВТУ, старший нормировщик цеха – старший инженер Василий Гаврилович Юров. Но ушёл он не один, а взял с собой в свою новую группу, тоже в этом году окончивших техникум, нормировщицу Галину Егорову и почти тридцатилетнего токаря Геннадия Дьячкова.

Но в нормировщики цеха, под начало экономиста Лидии Ворониной, перешла, тоже окончившая техникум, черноглазая нарядчица цеха – тридцатипятилетняя шустрая брюнетка Лида Гурова.

Взамен уволившихся и перешедших в другие подразделения предприятия в сентябре в цех пришли новые сотрудницы. Табельщицей стала бывшая школьница – высокая, стройная, голубоглазая, ещё семнадцатилетняя блондинка Марина. В Планово-диспетчерский отдел из ОТК и тоже после техникума перешла Галя Предкина. А перешедшая из другого цеха в их ОТК, плотная и очень общительная, всегда всем добродушно улыбающаяся, брюнетка Света Монакова, сразу стала уважаемой любимицей всех станочников и ОТК, в частности специализирующейся на фрезерных работах Нины Степановны Ситниковой.

А главным механиком цеха вместо Дмитрия Ивановича Макарычева стал Сергей Александрович Тараканов, а на его место начальником слесарей-ремонтников был переведён Алексей Иванович Поджарков.

Так что переход Кочета на новую работу внутри цеха на фоне других переходов, уходов и приходов, остался практически не замеченным.

К среде 11 сентября и советские танки покинули Прагу.

– Опять среда подтвердила, что она мой день приключений! – снова про себя заметил на работе Кочет.

И действительно, это оказалось так, когда Кочета и Саторкина преподавательница Сумская опять не допустила на свои занятия.

– «Я же вам ещё тогда сказала, чтобы вы шли к декану факультета!? Пусть он сам решает вашу судьбу!» – сухо объявила она.

– «Ну, что, Вить, делать нечего, пошли прямо сейчас!» – предложил Платон, от волнения ставшему сильно заикаться, Саторкину.

– «Да, п… пошли! Только д… давай т… ты будешь говорить!».

– «Конечно! А ты будешь дополнять, если я что-то упущу!».

И они пошлина к заведующему кафедрой «Начертательной геометрии и черчения» профессору Христофору Артемьевичу Арустамову, по Сборнику задач по начертательной геометрии которого они до этого занимались.

Он оказался человеком пожилым, крупным и грузным, но ещё сохранившим мужскую красоту. Христофор Артемьевич родился 15 сентября 1899 года в Баку. После окончания гимназии работал на нефтепромысле, затем служил в Азербайджанской ЧК.

В 1922 году был направлен на учёбу в Московский механико-машиностроительный институт имени Н.Э. Баумана, впоследствии МВТУ.

Студентом принимал активное участие в деятельности училища, преподавая математику на подготовительных курсах. Поэтому по окончании института он в 1931 году был оставлен преподавателем на кафедре «Начертательная геометрия». А уже в 1932 году Х.А. Арустамов возглавил свою кафедру, получил звание и должность доцента. В течение многих лет он оказывал большую академическую помощь студентам-рабфаковцам по высшей математике, теоретической механике и сопротивлению материалов.

В эти же годы он участвовал и в испытаниях теплосиловых систем московских электростанций, фабрик и заводов. Одновременно Х.А. Арустамов состоял инспектором Рабоче-крестьянской инспекции города Москвы по обследованию транспортного хозяйства столицы. В 1958 году он получил звание и должность профессора, и некоторое время был председателем экспертной комиссии ВАК МВО СССР по присуждению учёных степеней и званий. А теперь ему предстояло решить судьбу двух нерадивых студентов-вечерников.

Постучавшись и войдя, они представились секретарше:

– «Здравствуйте! Нас к Христофору Артемьевичу направила наш преподаватель Сумская!» – взял инициативу в свои руки Кочет.

– «Минуточку подождите! Сейчас доложу!».

– «Христофор Артемьевич, к Вам эти двое, от Сумской!» – войдя к заведующему кафедрой, не прикрыв дверь, спросила она, тут же повернувшись и пригласив их на Голгофу.

– «Здравствуйте! Разрешите?! Мы…» – начал, было, Платон, но был остановлен жестом начальника, показавшим на ковёр перед своим столом.

И они молча повиновались, встав рядом на некотором расстоянии напротив стола Арустамова.

– «Я знаю, кто вы и что натворили! За такое хулиганство и оскорбление преподавателя вы будете исключены из института! И не надо здесь сейчас оправдываться и просить меня оставить вас! Такая подлость не прощается!» – неожиданно мощно и напористо начал он.

– Вот это да!? Я приплыл! Опять меня выгоняют из вуза?! А за что?! За то, что я хотел всего лишь помочь глухому преподавателю понять, как пишется моя фамилия, и упростил ответ?! Нет! Я буду за себя бороться! Просто так меня теперь не выгнать! – молниеносно пронеслось в мозгу Кочета, заставив его всего собраться, взять себя в руки, и начать быстро анализировать обстановку.

В этот же момент, от неожиданности испугавшийся и растерявшийся, пытавшийся было возражать, Виктор Саторкин, начал заикаться, судорожно хватая ртом воздух.

Ведь такой исход его учёбы в институте означал крах всей его жизни, надежд его необразованных родителей, делавших ставку на получение высшего образования их единственным сыном. Ведь после этого его неминуемо ждала служба в армии. А это в его понимании было совершенно недопустимо. И, чтобы спастись, «лягушка начала сверх интенсивно работать лапками». Но сильное волнение, вызвавшее такое же сильное заикание, не позволило ему выдавить из себя что-то членораздельное, кроме смешного мычания. И в этот момент Платону стало очень жаль Виктора.

– Бедняжка! Как же он сейчас смешон и жалок?! Полная потеря чувства собственного достоинства! Я до такого позорища и самоунижения никогда не опушусь! Слабак! Ему надо срочно заткнуть рот, чтобы не позорился! – решил Кочет, решительно, чуть ли не грубо, перебив Виктора.

– «Вить! Подожди, помолчи! Слушай, что тебе говорят!» – дёрнул он за рукав товарища по несчастью.

И тот замолчал.

А Платон это сказал и сделал не случайно, имея целью сначала дать Арустамову до конца высказаться, а потом действовать по обстановке.

А тот, почти до смерти напугав оппонентов, продолжал стыдить их, теперь апеллируя к надеждам их родителей и к их испорченным жизням.

– «Так если вас отчислить с соответствующей формулировкой, вас никогда и ни в какой институт не примут, будь вы хоть семи пядей во лбу, хоть круглыми отличниками и признанными гениями!?» – продолжал он.

Платон молча и с поддельным вниманием слушал Арустамова, краем глаза следя за Саторкиным, который до бледнел, то краснел, то зеленел, а то чуть ли не падал в обморок.

Наконец Арустамов снизил накал и дал слово державшемуся Кочету:

– «Ну, скажите, что-нибудь в своё оправдание!».

– «Христофор Артемьевич! Вы абсолютно правы!» – попытался сначала Кочет «возглавить табун взбесившихся лошадей».

В этот же момент Виктор с ужасом взглянул на Платона, уже открывая свой возмущённый несправедливостью рот. Но, из-за опять возникшего заикания, не успел – Платон опередил друга.

– «И если бы мы были действительно виноваты, то нам тогда точно нет прощения! – продолжал он свою психологическую задумку – Но всё дело в том, что и мы, и наша преподавательница стали жертвами случайного стечения обстоятельств! Нам даже в голову никогда бы не пришло хулиганить или кого-то оскорблять! Этого нет даже в наших взаимоотношениях!? Мы же не дети, а взрослые люди?!

Но мы, конечно, приносим свои самые искренние извинения и вам и нашей преподавательнице! У нас ведь не было злого умысла! И даже не было вообще никакого умысла!

А кульминацией конфликта явился взрыв смеха у наших товарищей-студентов после моих слов. А я всего-то сказал, что моя фамилия на букву, «Ко» потому, что хотел всего лишь помочь понять мою редкую фамилию, не расслышавшему её преподавателю, после того, как меня попросили её назвать опять, после того, как её уже только что называли!?

А до этого Виктор, по простоте, как флегматик, спросил: «Моя-то? Саторкин!». И опять не от какого-либо умысла, а от заикания! Он даже не сразу встал, чтобы подавить его! И это уже тогда ещё вызвало смех!

А ещё до этого мы вчетвером опоздали, так как в первый раз не сразу нашли аудиторию! И когда мы с разрешения преподавателя гуськом входили, друг за другом, то это уже тогда почему-то вызвало смешки некоторых студентов?! А до этого у всех было вообще очень хорошее после каникулярное настроение! И ничто не предвещало такого конца!?» – постарался объяснить Платон, «поворачивая, возглавленный им, табун взбесившихся лошадей в нужном ему направлении».

И тут он, даже близорукий, увидел смех в глазах Арустамова, и даже, что его лицо смягчило своё поначалу суровое выражение.

В этот момент и Виктор хотел что-то добавить от себя, но Платон опять одёрнул его, на этот раз за полу пиджака. И тот осекся. Но зав. кафедрой успел заметить порыв Саторкина и, обращаясь уже только к нему, спросил:

– «А вы подтверждаете слова вашего товарища?».

– «Д-да! П…П… подтверждаю!».

– «Ладно! Давайте сделаем так: вы напишете на моё имя подробную объяснительную, записку, я переговорю с преподавателями и мы решим, что с вами делать дальше! Идите!».

– «Спасибо! Извините! До свидания!» – за обоих ответил Кочет.

– «Фу-у-у! – облегчённо выдохнул Виктор, вытирая со лба обильный пот, когда они немного отошли от дверей кабинета – Кажется, пронесло!?».

– «Странно! А меня нет!» – в унисон ему тут же пошутил Платон, грудь которого уже распирали радость за намечающееся разрешение конфликта и гордость за самого себя.

– «Платон! А ты здорово всё объяснил Арустамову! Никто, мол, не виноват! А всё дело в стечении обстоятельств!» – всё ещё находясь весь не в себе, не обратил внимание на шутку Кочета, Виктор.

– «А ты считаешь, что это мы виноваты?!».

– «Если формально, то да! Никто же нас за язык не тянул, особенно тебя!? Надо же было такое отчубучить: на букву «Ко»?! Ха-ха-ха!» – уже истерически смеялся, отходящий от шока и приходящий в себя Саторкин.

– «А ты, как шахматист, специалист по формальной логике, согласись, что в жизни так просто и правильно часто не бывает! Она бывает в чём-то сложнее, но в чём-то и проще! Во всяком случае, разнообразнее и интереснее, а даже смешнее!» – уведомил друга Платон.

– «Но теперь дело за тобой! Я, надеюсь, ты напишешь подробно, как было, и что никто не виноват!?» – всё ещё о своём переживал Виктор.

– «Конечно! Всё опишу подробно, как было на самом деле, с разных позиций, и, что и кто неправильно подумал! Вот как раз завтра вечером время будет и напишу!» – окончательно успокоил Саторкина Кочет.

– «Ну, как? Что вам сказал Арустамов?!» – первым спросил Игорь Заборских, про себя нескрываемо довольный, что это не коснулось его самого.

– «Да нас выгоняют из института!» – дёрнув Витю за рукав, чтобы молчал, с трагическим видом пошутил Платон.

– «Как?! За что?!» – искренне испугался за друзей Юра Гуров.

– «Так и мы ему тоже так говорили, что мы не виноваты, что это недоразумение, обидное стечение обстоятельства, и что всё началось с рыжего! А он обещал разобраться! Попросил написать объяснительную записку!» – объяснил Платон.

– «Как?! С меня, что ли?!» – сглотнув слюну с нервным движением кадыка, изменился в лице Игорь с язвительной улыбки на животный страх.

– «С тебя, с тебя!» – добавил перцу, теперь с удовольствием поучаствовавший в шутке, Саторкин.

– «Да не боись ты! Шутим мы! Всё пока упирается в нашу объяснительную записку!» – сжалился Кочет над самым младшим и самым поверхностным в их группе.

Утром в четверг Платон проснулся с сильной болью верхней распухшей губы, из-за чего даже не стал бриться.

– «У тебя явно чирей! Сегодня же сходи к кожнику – они лечат фурункулы!» – разглядев и прощупав губу, наставила его мама, заручившись обещанием сына.

И Платон опять сходил в заводскую медсанчасть, где мамин диагноз естественно подтвердился. Более того, Платон признался врачу, что чирьи периодически одолевают его, и он никак не может от них избавиться.

Тогда врач – пожилой мужчина – прописал ему от фурункулёза пить пивные дрожжи и принимать гомеопатические таблетки Сульфур йод. А от этого фурункула на верхней губе он дал больничный и рецепт на покупку мазей, прописав сначала для созревания фурункула мазать его Ихтиоловой мазью, а когда созреет для вытягивания и заживления – мазью Вишневского.

Остальное время четверга до посещения врача и после Платон на работе продумывал текст объяснительной записки, в итоге переписав её начисто, чтобы не тратить время вечером, а потом ещё и не искать способа передать её Саторкину.

И он нарочно отдал её Игорю Заборских, чтобы тот, наверняка от страха и недоверия прочитав её, не подумал о кознях за его спиной и предательстве со стороны товарищей.

– «Игорёк! Видишь? – показал он на распухшую и не бритую верхнюю губу – Я ухожу на больничный! Поэтому у меня к тебе просьба передать эту объяснительную записку Вите Саторкину, чтобы он в пятницу обязательно отнёс её к Арустамову! А то нас опять не допустят до занятий! Сделаешь?!», – попросив и передав Игорю Заборских сложенный двойной тетрадный листок, несколько успокоил его Платон.

– «Конечно, передам!» – с неподдельным интересом взял тот долгожданный листок с потенциально возможным компроматом на себя.

А после ухода Платона он с дрожащими от нетерпения и волнения руками, прочитал его. А потом ещё раз, но уже с радостью, поделившись ею со своим наставником Георгием Валентиновичем Витковым, которому ещё утром сетовал по поводу своей дальнейшей, возможно даже несчастной, студенческой судьбы.

– «Ну, вот, видишь?! Я же говорил тебе, что Платон не такой человек! Он выше всего этого! Он птица высокого полёта! Хоть и Кочет?!» – с удовлетворением за свою правоту, по-привычке пошутил Витков.

– «Да! Платон это… мысль! Вон, как он чётко описал всё, как было?! И в итоге никто не виноват!?» – согласился с ним, наконец, совсем успокоившийся Игорь Заборских.

– «Да, талант! А как это никто не виноват?! Так не бывает! Из его записки совершенно ясно, что виновата сама преподавательница, поспешившая с выводами! Я даже думаю, что ей после прочтения самой станет стыдно за своё поведение! Ты мне потом расскажи, как и чем дело кончится!» – завершил их разговор Г.В.Витков – опытный интеллигентный мужчина средних лет.

И в пятницу в электричке, по дороге в институт, Заборских, Гуров и особенно Саторкин внимательно читали объяснительную Кочета, оставшись ею чрезвычайно довольными.

А Виктор сразу понёс её на кафедру «Начертательной геометрии и черчения», и в отсутствие Х.А. Арустамова передал её секретарше, которая обещала в ближайшее же время передать её заведующему кафедрой.