![](/books_files/covers/thumbs_240/pravda-o-shtrafbatah-kak-oficerskiy-shtrafbat-doshel-do-berlina-107608.jpg)
Автор книги: Александр Пыльцын
Жанр: История, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
А после первых дней Курской битвы батальон потерял только в день начала наступления погибшими 55 и ранеными 84 штрафника, да еще за неделю боевых действий в списке погибших оказалось 53 и пропавших без вести – 23 «переменника». Уже к 2 августа 1943 года приказом по батальону № 167 от 2.08.1943 года на основании приказов по фронту были отчислены из штрафбата и восстановлены в офицерских правах 159 раненых и 68 досрочно освобожденных за боевые заслуги.
Чтобы читатель представил себе сравнительные цифры потерь, приведу данные о потерях противника из донесения штаба 8-го ОШБ за 19 сентября 1943 года: убито обер-офицеров—12, унтер-офицеров—41, солдат—450, взято в плен – 1 солдат. Как видите, в плен, как правило, штрафники немцев не брали, а уничтожали их.
25.08.1943 года штаб батальона, личный состав, обоз и имущество передислоцируется в с. Богуславка Дмитриевского района Курской области (приказ по батальону № 189,) а на второй день приказом № 190 от 26 августа командир батальона подполковник Осипов объявляет, что
«В период наступательных боев в районе деревни Соковники бывший боец переменного состава Лукьянчикова Пелагея Ивановна, исполняя должность санитара роты, самопожертвенно, презирая смерть, оказывала помощь раненым непосредственнона поле боя. В период боев с 15 по 24 июля ею вынесено 47 раненых бойцов с их оружием. Отмечая героизм, изъявленный товарищем Лукьянчиковой, объявляю ей благодарность и представляю к правительственной награде.
Командир 8-го ОШБ подполковник Осипов».
Тогда еще в штрафбат направлялись и женщины. Как правило, им вместо оружия вручались санитарные сумки и определяли им задачи, связанные с оказанием помощи раненым. Это позже, как говорили, лично командующий фронтом запретил направлять женщин в штрафные формирования.
Начавшись еще на Сталинградском фронте, боевой путь 8-го ОШБ проходил далее в жесточайших сражениях на Донском и Центральном фронтах, а начиная с Курской битвы – по землям Курской области, Северной Украины, включая бои за Путивль, и далее – до Днепра в районе Чернигова, получая пополнение в ходе боев. И только там, впервые после боев на Курской дуге, батальон был выведен на отдых и доформирование в район села Добрянка.
Надо сказать, что большие потери вынудили командира батальона Осипова прибегнуть к прежнему способу поротного формирования. Так, приказом № 200 от 6.09.1943 года была сформирована и передана в распоряжение командира 24-го стрелкового корпуса усиленная рота, состоящая из 3 стрелковых взводов, а также взводов автоматчиков, пулеметного, противотанковых ружей и даже взвода 82-мм минометов! Численность такой роты составляла 306 штрафников, 11 офицеров. Ей было передано 4 пароконные повозки и (важная деталь!) 1 пехотная кухня. Таким образом, батальон, получая пополнение на ходу, непрерывно вел бои то в полном составе, то частями. Не прекращались в это время и операции по реабилитации искупивших свою вину офицеров, какой бы она ни была.
Получив непродолжительный отдых недалеко от Чернигова, в с. Добрянка и пополнившись бойцами-переменниками, вооружением и боеприпасами, батальон был переброшен на Лоевский плацдарм на реке Сож (Белоруссия) для расширения и углубления этого плацдарма. Успешно справившийся с новой задачей, в результате чего был освобожден город Лоев, штрафбат перешел в наступление по направлению к Гомелю.
В этот период Центральный фронт был переименован в Белорусский и батальон вошел в состав 48-й армии генерала П.Л. Романенко. С боями штрафбат дошел до города Речица и в составе 132-й стрелковой дивизии участвовал в завершении окружения гомельской группировки немцев, но с боями в Гомель не входил, а был выведен из боя буквально у самых его окраин. Ну, конечно, нельзя было разрешить штрафбату участвовать в освобождении областного центра Белоруссии!
После освобождения Гомеля войсками армии (26.11.1943) батальон, по воспоминаниям Петра Загуменникова, маршем прошел через этот город, вышел в район села Майское Жлобинского района и занял там оборону на левом берегу Днепра. Вскоре после двухчасовой артподготовки войска перешли в наступление, и батальон продвинулся на четыре-пять километров. Но случилось так, что соседи справа и слева продвинуться не смогли, и штрафбат остался с открытыми флангами. Этим сразу же воспользовался противник, начав отрезать и окружать штрафбат.
Пробившись с тяжелыми боями из окружения, после больших потерь, батальон снова был поставлен в оборону. Вот туда, в этот штрафбат, я с группой офицеров из резерва фронта и прибыл где-то в последней декаде декабря 1943 года.
А 60 лет спустя, в книге «Памяць» («Память»), подаренной мне руководством Жлобинского района Гомельской области, нашли подтверждение обрывочные сведения, ходившие среди офицеров о том, что там, кроме нашего батальона, действовал еще и срочно сформированный 33-й ОШБ, тогда мне не известный. Предполагалось, что он потом, с разделением Белорусского фронта на Первый и Второй Белорусские, был то ли расформирован, то ли передан в состав 2-го Белорусского. А наш, 8-й, остался на 1-м Белорусском, у генерала Рокоссовского Константина Константиновича.
В весьма сокращенном собственном переводе с белорусского я приведу здесь статью из «Книги Памяти» Жлобинского района об этом 33-м штрафбате, о котором многие мои товарищи по фронту, служившие в 8-м ОШБ, слышали, но подробностей не знали. Вот что было в этой статье:
«33-й Отдельный фронтовой штрафной батальон на Жлобинщине
33-й ошб скрытно провел ускоренный ночной марш и вышел в район 20–25 км восточнее Жлобина с задачей освободить деревни Майское, Малые Козловичи, Антоновка, оседлать дорогу на Жлобин. Перед батальоном немецкая оборона представляла три сплошных траншеи, 30 пулеметных гнезд, 6 дзотов с тяжелыми перекрытиями и множество блиндажей. Перед траншеями были проволочные заграждения в 3 ряда. Противопехотные и противотанковые минные поля. На рассвете 22 декабря 1943 года после мощной артподготовки и залпа «катюш» батальон пошел в атаку, пустив в ход «карманную артиллерию». Первая рота В.И. Козырева смело и напористо ворвалась в траншею и, прокладывая путь гранатами, штурмом овладела селом Майское, создав условия для продвижения всего батальона. Комбат майор Мурза умелым маневром захватил Малые Козловичи. Восточнее Антоновки батальон встретился с танками противника. В этом бою особо отличился боец Прохоров. Он, вооруженный бутылками с горючей смесью, пополз навстречу танкам. Но одна бутылка, разбитая вражеской пулей или осколком, воспламенилась. Прохоров вспыхнул, как факел, но не повернул назад, а, встав во весь рост, рванулся к танку и упал на него, разбив о броню вторую бутылку. Танк загорелся. Задача батальона была выполнена. Военный Совет Белорусского Фронта отметил героизм и мужество 33-го ОШБ и снял судимость со штрафников, которые были восстановлены в офицерских званиях, назначены на командные должности.
33-й ОШБ обеспечил успех 348-й стрелковой дивизии.
Б.К. Андрушкевич»
К сожалению, я не располагаю точными документальными данными о 33-м штрафбате, почему он имел такой большой номер, когда он сформирован и какова его дальнейшая судьба.
Однако, по имеющимся у меня архивным документам, известно:
Первое: 8 декабря 1943 года распоряжением штаба фронта из нашего 8-го ОШБ на должность командира 33-го штрафного батальона был направлен заместитель Осипова майор Мурза Илья Митрофанович, грек по происхождению, прибывший в наш штрафбат вместе с Осиповым с должности зам. командира полка.
Вместе с ним убыл туда капитан Калитвинцев Михаил Афанасьевич, командир 1-й роты, а также еще несколько офицеров с разных командных должностей.
Второе: 2 марта 1944 года в наш батальон были переведены из 33-го штрафбата большая группа штрафников, не успевших отвоеваться по прежнему месту пребывания, как это произошло в свое время с расформированием штрафбата № 2, передавшего свой оставшийся личный состав штрафбату № 1, который вскоре стал 8-м ОШБ. Из этой группы мне известны фамилии 5 бойцов, часть из которых попали в мой взвод, например Петров С.И., старше меня по возрасту на 9 лет, бывший старший лейтенант, имеющий большой боевой опыт и ставший у меня заместителем. Или бывший заместитель командира мотострелкового батальона Чадов, ставший замкомвзводом у Феди Усманова.
Отсюда я делаю вывод: 33-й штрафбат был срочно сформирован в первой половине декабря 1943 года из «избыточного» контингента штрафников, не вмещавшихся в штатные рамки 8-го ОШБ, и уже 22 декабря принял боевое крещение, о котором писал цитируемый выше Б.К. Андрушкевич.
А к 1 марта 1944 года он был расформирован за ненадобностью, просуществовав всего менее 3 месяцев. Конечно, это только мои предположения, прямых документальных подтверждений этому у меня пока нет. Кроме всего, мне непонятно, почему ему был присвоен такой большой (33-й!) порядковый номер. Может быть, когда-нибудь и эта тайна раскроется.
Вот и все, что я могу сегодня сказать о 33-м отдельном штрафном батальоне 1-го Белорусского фронта.
А все, что происходило при мне в 8-м отдельном штрафном батальоне 1-го Белорусского фронта, чего я был участником или свидетелем, расскажу в последующих главах этой книги.
Глава 3
В составе 48-й армии. Бои под Жлобином. В составе 3-й армии. Легендарный генерал Горбатов. Штрафники в тылу врага. Освобождение г. Рогачева
К рассвету 26 (или 27?) декабря 1943 года наш грузовичок остановился на окраине какого-то небольшого, всего из нескольких хаток, населенного пункта. Вернее, населенным он не был, так как населения в нем не было, только то там, то здесь возникали куда-то спешащие силуэты военных в шинелях или полушубках. По команде майора, доставившего нас сюда, мы повыскакивали из машины, захватив с собой свой нехитрый скарб, уместившийся в не очень объемных вещмешках. Изрядно продрогнув в открытой машине на декабрьском ночном морозном ветру, мы стали энергично двигаться, толкать друг друга, чтобы хоть немного согреться. Майор Лозовой быстро вбежал в домик с едва светящимся, словно прищурившимся окошком, и так же стремительно вскоре из него выскочил. Подойдя к нам, он бросил короткое: «За мной!» и широким шагом пошел, не оглядываясь, к другому домику. Мы, еще не размяв как следует свои ноги, едва успевали за ним.
Войдя через сенцы в большую комнату, сразу почувствовали, что помещение хорошо натоплено. Вдоль глухой стены на длинной лавке лежат кучей полушубки, от которых знакомо пахнет овчиной; рядом большая стопка новых валенок, тоже издающих приятный, знакомый с детства аромат. Подумалось, что это для нас. Как-то теплее стало на душе, ведь это проявление заботы о тех, кто станет теперь членом этой большой и очень необычной фронтовой семьи, о которой у меня, в частности, было еще весьма приблизительное представление.
Посреди комнаты стоял длинный, грубо сколоченный стол с рядом коротких скамеек. И не успел я подумать о том, что пора бы и пожевать чего-нибудь, как вошел молодой солдатик, принес стопку алюминиевых то ли мисок, то ли глубоких тарелок и поставил их на стол. Еще одно приятное ощущение заботы. Через несколько минут к нам вошел какой-то щупленький старшина в несвежем, местами засаленном полушубке и предложил позавтракать. Вслед за ним тот же солдатик внес кастрюлю с гречневой кашей, сдобренной поджаренной с луком американской тушенкой, к запаху которой я успел уже привыкнуть, находясь в резервном офицерском полку, откуда мы и прибыли сюда. В Алкино, в запасном полку, наша офицерская столовая такими запахами, за все 9 месяцев моего пребывания там, не баловала!
Довольно плотно позавтракав и попив крепкого горячего чая, вконец отогревшись, захотелось после бессонной ночи хоть немного вздремнуть, но вошедший к нам еще один офицер, поздоровавшись и представившись, как командир комендантского взвода, старший лейтенант Киселев, сообщил, что нас приглашает на личную беседу командир батальона, подполковник Осипов Аркадий Александрович. Потом Киселев положил на стол список, по которому мы должны были идти к комбату. Я в нем оказался четвертым. А первым пошел капитан Матвиенко, самый старший из нас и по званию, и по возрасту. Минут через 10 капитан вернулся, какой-то возбужденный, раскрасневшийся и стал выбирать себе полушубок и валенки. На наши красноречиво вопросительные взгляды Иван (так звали капитана) многозначительно отмалчивался.
Я с каким-то трепетным волнением дожидался своей очереди. И когда третий по очереди, старший лейтенант Муська Гольдштейн (так он себя назвал при знакомстве, и это имя так на все время и прилипло к нему), ушел к комбату, я не стал ожидать его возвращения и пошел вслед за ним, чтобы не заставлять комбата ожидать моего прихода. Это потом мы узнали, что по документам Гольдштейн значился как Муся или Мусь, а полное его настоящее имя Моисей. Многие через какое-то время стали называть его просто Мишей, таким он был компанейским, или, как бы теперь сказали, – коммуникабельным. Вскоре Муська вышел из домика комбата, я набрался духу, поправил на себе снаряжение, как можно тверже вошел к комбату и постарался точно по уставу доложить о прибытии в его распоряжение для прохождения дальнейшей службы. Комбат встал, вышел из-за стола, стоявшего напротив входа, подошел ко мне и молча протянул руку. Пожимая его ладонь, я вначале остерегался сильно пожать ее своей, вовсе не маленькой ладонью потомственного сибиряка, но оказалось, что рука у комбата крепкая, жилистая, и мне самому довелось почувствовать ее твердость. Как нас учили еще в разведвзводе на Дальнем Востоке, начальство нужно «есть глазами». Мой взгляд встретился с не менее внимательным и твердым взглядом подполковника.
Какое-то время, может, секунду, а может, значительно больше, мы молча разглядывали друг друга. Мне показалось, будто он изучает каждую черточку лица моего, чтобы навсегда его запомнить. А я успел заметить, насколько усталыми кажутся его глаза, с едва заметным прищуром и покрасневшими от бессонных ночей белками. На этом фоне очень выделялся ослепительно белый, свежеподшитый подворотничок у видавшего виды его кителя с несколькими орденами. Да и возраст его произвел на меня впечатление довольно пожилого, по нашим тогдашним, почти юношеским меркам, человека лет так более 45. Только когда я стал работать над рукописью моего «Штрафного удара», мне Рогачевский райвоенкомат сообщил, что Аркадий Александрович Осипов родился в 1908 году. Значит, в 1943 году ему было всего-то тридцать пять лет! Верно говорят, война не красит и не молодит человека!
Потом комбат пригласил меня сесть к столу, взял мое личное дело, пролистал его несколько страниц, останавливая взгляд на интересующей его информации. Затем медленно встал (я тоже вскочил со своего места) и неспешными широкими шагами стал ходить по комнате, задавая мне время от времени вопросы и внимательно выслушивая мои ответы. Как мне показалось, его больше заинтересовала моя служба рядовым разведчиком еще до училища, хотя потом он подробно расспрашивал, чему нас учили в нем, что мне больше нравилось и на какие детали практической подготовки обращалось внимание в училище. Беседа эта, как мне показалось, была более продолжительной, чем с моими предшественниками.
А завершилась она снова крепким рукопожатием, добрыми напутственными словами и запомнившейся мне фразой: «Ну что же, товарищ лейтенант, привела судьба нас повоевать вместе. Будем надеяться, доведется нам успешно встретить Победу. А пока побудьте в моем резерве у подполковника Кудряшова Александра Ивановича» и сделал едва заметный кивок в сторону.
Только тут я заметил, что у стены слева сидели подполковник и старший лейтенант, который быстро то ли записывал, то ли просто помечал что-то в толстой тетради или конторской книге. Подполковником оказался тот самый Кудряшов, а старшим лейтенантом, как я узнал позже, – уполномоченный особого отдела «Смерш» Глухов. Кудряшов сказал мне, чтобы я шел в расположение (значит, понял я, в отведенный нам домик) и ждал команды. Четко повернувшись кругом, я вышел. Только спускаясь с невысокого крылечка, я заметил, что под шапкой моей густая шевелюра изрядно взмокла. Так закончилась наша первая встреча. С комбатом Осиповым мне довелось и обрести боевое крещение, чуть не утонув в ледяной купели, и даже чуть не перейти из офицера-командира в разряд офицера-штрафника, и дважды самому перенести серьезные ранения, и даже получить очередное воинское звание. Этот первый мой фронтовой комбат, как когда-то первый мой командир роты – политрук Тарасов, стал образцом боевого командира на всю мою воинскую службу, оказавшуюся довольно долгой.
В этот первый день нас знакомили с организацией и штатной структурой батальона, его вооружением, с категориями переменного состава. Так мы узнали, что на 20 декабря состояло штрафников 918 человек (это же почти полк!). А после ожесточенных боев 23 декабря потери составили: убитых – 144, раненых – 288, пропавших без вести – 59. В боевом донесении «Штабат 8 отд. с-з. Майское 7.00 24.12.43» записаны эти же цифры, только есть еще одна фраза: «Налицо людей 349». Элементарный подсчет обнаруживает разницу в 78 человек, которые, вероятно составили боевые потери (убитых и раненых) за период 20–22 декабря. Значит, и эти 3 дня не были спокойными. При соотношении потерь аналогично тому, какими они оказались 23 декабря (1:2), можно предположить, что эти потери составили: убитых – 26, раненых – 52. Так что возможные потери за весь период могли составить убитых – 170, раненых – 340. По предварительным, далеко не точным подсчетам (не было времени для точных подсчетов трупов противника!), на поле боя осталось более 300 трупов фашистов, в том числе 1 генерал, 22 офицера, 250 солдат. Надо сказать, что штрафники, как правило, пленных не берут без специальной на то команды, но здесь в плен было взято 2 унтер-офицера и 24 солдата. Наверное, так сложились обстоятельства. (Эти цифры также подтверждаются архивными документами ЦАМО РФ.) Может, я утомил читателя обилием цифр, но этим примером мне хотелось показать, какова общая картина жестокости и напряженности боев, которые приходится вести штрафбату!!!
В этот же день мы познакомились с командованием и штабом батальона, некоторыми его тыловыми службами и частью политаппарата. Мне почему-то сразу запомнился высокий, богатырского телосложения старший лейтенант Желтов Александр Матвеевич, который представился мне, лейтенанту, как парторг батальона и сразу же, как-то быстро, без каких-либо формальностей, поставил меня, кандидата в члены ВКП(б), и многих других на партийный учет. Наверное, только парторга Желтова, Филиппа Киселева да еще начальника службы вооружения, старшего лейтенанта Бабича, из рук которого я получил свое личное оружие – пистолет системы «Наган», и помощника начпрода, старшину Червинского, накормившего нас с дороги по прибытии в батальон, я запомнил сразу. Это потом, постепенно круг знакомств расширялся.
На второй день нашего пребывания в батальоне нас развели по окопам переднего края, и я здесь впервые увидел ту главную силу штрафбата, тех бойцов, которых как-то непривычно заочно называли штрафниками. Я говорю «заочно», потому что уже в первый день нам разъяснили, что всех их принято здесь называть и обращаться к ним по-особому: «боец-переменник», так как, в отличие от нас, они относились к переменному составу, а мы – к постоянному.
Несколько дней мы прожили в окопах вместе с этими бойцами. Я увидел, что большинство моих бойцов во взводе разведки, который мне подчинили, старше меня по возрасту. Да и по их временно отнятому званию – тоже. Обмундированы бойцы батальона, как я успел обратить внимание, были как-то разношерстно: большинство – в солдатских шинелях и шапках-ушанках солдатского образца, на ногах – ботинки с обмотками, некоторые – в офицерских шинелях и сапогах, но все без погон. Оказывается, первые – как правило, бывшие военнопленные и вышедшие из окружения или из освобожденных от оккупации территорий (потом всех их стали называть «окруженцами»), а вторые – бывшие офицеры фронтовых или тыловых подразделений, осужденные Военными трибуналами или направленные в штрафбат решением командиров дивизий и выше. В разведвзводе оказались все из боевых офицеров, «окруженцев» там не было. Это было понятно, взвод комплектовался из имеющих боевой опыт, обстрелянных бойцов. Только я, их командир, оказался в этом отношении «салагой», которому еще предстояло набираться боевого опыта…
Мои опасения относительно могущих возникнуть сложностей во взаимоотношениях были напрасными: и между собой все они общались привычно, как равные, может быть, только подчеркнуто уважительно с теми, кто в прошлом носил высокие воинские звания. Я даже слышал иногда обращения штрафников друг к другу по их действительному в прошлом воинскому званию «товарищ подполковник». К своим сегодняшним командирам штрафники обращались строго по-уставному, и чувствовалось в этом стандартном обращении совершенно нестандартное уважение, даже ко мне, еще необстрелянному лейтенанту. Со временем и эта особенность мне стала понятна: ведь от сегодняшнего командира зависит во многом и сама жизнь штрафника. Ведь, в конце концов, он, командир, поведет их в бой, и то, как умело будет управлять своим подразделением, от этого может зависеть и возвращение в офицерский строй.
Личные отношения у меня с подчиненными складывались, вопреки опасениям, неожиданно хорошо. Я как-то сразу почувствовал заботу о себе в том, что командиры отделений, более степенные и солидные бойцы, как-то старались оградить меня на первых порах от принятия самостоятельных решений, да и от любопытствующих подчиненных тоже, то есть помогали мне на первых порах «держать дистанцию». А поскольку наступил период, когда мы стояли в обороне и активных боевых действий пока ни мы, ни противник не вели, мне было удобно постепенно «врастать» в обстановку, понимать непростую ситуацию, складывающуюся в таком необычном батальоне.
Между тем и я сам стал привыкать к боевой обстановке. Научился ходить вдоль окопов, не провоцируя своим ростом вызова огня противника на расположение взвода. Научился различать чириканье и свист летящих мимо пуль, вой или шорох снарядов и мин противника, летящих куда-то или могущих разорваться в опасной близости.
Как-то раз, по вызову того самого подполковника Кудряшова, мне нужно было вечером покинуть окопы и прибыть в штаб. По ходу сообщения я прошел какое-то расстояние, а затем мне предстояло пройти метров 300 по открытому месту. А приближалось время, обычное для немецкого артналета, и я, честно говоря, подумал, не попаду ли под него. И надо же, попал! Буквально не пробежал и нескольких десятков шагов, как загрохотало и эту поляну накрыло несколько разрывов, вздыбивших заснеженную землю серией фонтанов, больше похожих на извержение каких-то мини-вулканов.
Наверное, нет людей, не ощущавших страха на войне. Ощущая, может быть, впервые в жизни, этот всепоглощающий, наверное, даже животный страх оттого, что я один, никого нет рядом и, в случае чего, мне никто не поможет, я бросился на землю, укрытую плотным, утоптанным снегом. А разрывы снарядов или мин немецких не становились реже, и мой страх, казалось, куда-то постепенно забирался внутрь. Единственным моим желанием стало: «Ну, пусть, раз уж суждено, только сразу в меня, а не рядом. Пусть огромная, все раздирающая боль ворвется в меня, но ведь это только на мгновение». Однако именно эта мысль неожиданно успокоила меня, а чувство страха куда-то вовсе девалось, и я решил больше не дожидаться лежа своего конца. Да и, думаю, меня же ждет замкомбата и не подумает ли он, что я где-то прячусь от артналета, как трусливый кролик. Как будто какая-то внутренняя пружина подбросила меня, я вскочил и, не обращая внимания на вздымавшиеся то тут, то там фонтаны взрывов, побежал вперед.
И будто по мановению волшебной палочки, вдруг прекратились разрывы. От неожиданности я даже остановился, не веря, что весь этот кошмар закончился. Придя в себя, побежал дальше. И пока бежал, периодически переходя на ускоренный шаг, чувствовал, что все еще дрожащие мои нервишки постепенно перестают вибрировать, и я смогу спокойно доложить подполковнику о своем прибытии. Так и произошло: показавшийся мне вначале не очень приветливым, Кудряшов довольно тепло принял мой доклад, не преминул заметить, что мог бы и не спешить, а переждать эту вражескую канонаду. Ну а дальше пошел разговор о том, не хотел бы я перейти на штабную работу, хотя бы пока временно. То ли оттого, что я вот сейчас преодолел в себе неведомый мне ранее барьер страха, то ли от простого нежелания менять живое общение с такими необычными бойцами на бумажно-канцелярское, как мне подумалось, дело, я ответил, что если имею право отказаться, то не согласен. Совершенно неожиданно и даже вроде бы радуясь, подполковник одобрил мое решение, и я вернулся в свой окоп.
Понемногу знакомился и с командным составом батальона. Не переставал меня удивлять каким-то отеческим отношением к нам, командному составу и к штрафникам, наш комбат Осипов. Видимо, не зря и те, и другие между собой называли его «отец родной», а чаще просто «Батя».
На одном примере, ставшем нам известном, я сделал вывод и об удивительной сдержанности, и о высоком моральном духе, о советском патриотизме большинства воинов, не очень обласканных той же советской властью и оказавшихся в штрафбате. А вероятнее всего, это была закономерная реакция бойцов на атмосферу доверия и уважения к ним, считающимся преступниками, со стороны офицерского состава батальона.
Однажды, уже близко к Новому, 1944 году, из окопов на полевую кухню был направлен с термосом за горячим обедом один боец-переменник. Случилось так, что ему встретился другой штрафник, направлявшийся из штаба батальона в окопы с каким-то поручением. Так вот, «кухонный» (так назовем первого) говорит посыльному (так назовем второго): «Не хотел бы ты иметь хорошие трофейные золотые часы?» Тот подумал, что ему предлагают практиковавшийся на фронте обмен типа «махнем, не глядя», когда обмениваются вещами, не видя их, и кто из менял окажется в выгоде, покажет итог такого обмена. Поэтому он заявил инициатору, что у него нет ничего равноценного. Тогда «кухонный» предложил посыльному в обмен подарить ему пулю и разъяснил: «Я тебе часы, а ты мне прострели руку, и будем квиты». «Посыльный» снял с плеча автомат, а «кухонный», истолковав это движение как согласие на «обмен», поднял вверх руку. Тогда его визави, направив свой автомат в грудь желающему получить вожделенное ранение, сказал примерно следующее: «А теперь, сволочь продажная, такую твою мать… (и т. д., и т. п…) поднимай и вторую руку! Я тебе покажу, что таких б…, как ты, не так много среди нашего брата, как тебе кажется!»
И привел его прямо в штаб батальона к комбату Осипову. Тот, хотя практически и имел право даже расстрелять такого негодяя, отобрал у него те самые часы, хотя и не золотые. Тут же комбат вручил их «конвоиру», объявив ему благодарность. А этого, не состоявшегося членовредителя (так называли в армии «самострелов» и им подобных), под конвоем и в сопровождении уполномоченного Особого отдела (в просторечии – «особиста») отправил куда-то, то ли в трибунал, то ли в Особый отдел старшей инстанции. Какова дальнейшая судьба этого «менялы», я не знаю, но сомнений в этом ни у кого не возникало. Да и не в этом суть, а в том, на каких основах строились взаимоотношения между штрафниками, и неважно, в каких воинских званиях они были до того, как попали в штрафбат, из «окруженцев» или боевых офицеров.
Несколько непохожим на осиповское было отношение к нам начальника штаба майора Носач. Только теперь, работая над этой книгой, я получил от «краснозвездовца» Мороза Виталия Ивановича, заместителя главного редактора этой популярной газеты, ряд ценных архивных документов, проливающих свет и на причину такой странности в отношении к нам начальника штаба. Оказывается, в нашем штрафбате произошел беспрецедентный случай, когда организованная группа из 7 «окруженцев», не бежавших из немецкого плена, а долгое время находившихся на оккупированной территории и не пытавшихся даже связаться с партизанами или перейти линию фронта (а может, и тайно сотрудничавших с немцами?), воспользовавшись суматохой боя, перешла на сторону противника. Майор Носач, не проверив дошедших до него сведений об их мнимой гибели или ранениях, донес в Отдел кадров фронта о том, что трое из них погибли, один пропал без вести, а трое ранены и госпитализированы. Как оказалось на самом деле, эти предатели решили перейти на службу к фашистам. Вот майор Носач за плохую постановку учета штрафников, за представление непроверенных сведений и обман и был, уже по завершении нами рейда в тыл противника, смещен с должности начштаба и приказом командующего фронтом назначен не с повышением, как мы думали тогда, а адъютантом старшим в обычный стрелковый батальон. (Ксерокопию этого приказа я публикую в книге.) И после войны, когда я разыскивал своих сослуживцев по штрафбату, нашел и Носача, в том же звании майора запаса в Киевской области, но он не пожелал с нами поддерживать связь. Видимо, стыдился своего тогдашнего проступка, из-за которого всеми любимый комбат Осипов получил тогда предупреждение (это, правда, еще даже не взыскание) от генерала Рокоссовского, но все-таки… Правда, вскоре тот же Рокоссовский присвоил Осипову звание «полковник».
Спустя несколько дней наступил 1944 год, который ничем особым не отмечался, разве только немцы особенно много навешали над нашими позициями осветительных ракет на парашютиках да продолжительнее и как-то гуще вели артиллерийско-минометный обстрел траншей, занятых нашими войсками, и не только на участке штрафбата. А еще через неделю остатки нашего батальона сняли с оборонительных позиций, вывели во второй эшелон, разместили штаб в селе Майское, а боевые подразделения и хозяйственные структуры – в близлежащих деревеньках. Батальон наш стал принимать новое пополнение, основная часть которого состояла из того контингента, который назывался у нас одним словом «окруженцы», хотя это слово произносилось без тени презрительности или унизительности, как это может показаться поначалу. И главным делом нашим стало обучение их владению оружием, элементарным приемам переползания, окапывания и всему, что ими было забыто за годы плена или оккупации, или даже было неведомо вовсе, если они ранее не служили в пехоте.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?