Читать книгу "Тантатива №2"

11

Утром баба Нюся спросила:

«Мишаня, молочка парного не хочешь? У соседки взяла, своего-то теперь нет…»

Я вспомнил, как давился им в мои малолетние утра и поспешил отказаться:

«Спасибо, бабуля, я теперь по утрам кофе пью!»

«Эх, совсем ты там у себя от природы отбился!» – огорчилась баба Нюся.

Муж бабы Нюси погиб в войну и с тех пор дед с братом помогали ей, чем могли. После завтрака мы с дедом обошли ее хозяйство и наметили план работ. Надо было подправить крышу, забор, залатать щели в хлеву и сарае, еще кое-что по мелочи – словом, все то, до чего по причине занятости не доходили руки ее сына и было не под силу двум ее внучкам.

«Это все ерунда! – приговаривал дед. – Главное, Мишка, в деревне – это сенокос. Когда-то я любил косить. Мужик перво-наперво должен был уметь косить. Не драться, а косить. Как говорили, каждый, кто дорос, спеши на сенокос. Сейчас сестра корову не держит, так что сено заготавливать не надо…»

Дед отпилил кусок доски и продолжил:

«Это же я упросил тебя Мишкой назвать… Был у меня на фронте друг боевой Мишка Фадеев. Сколько мы с ним прошли! Погиб за месяц до конца войны… Меня спас, а сам погиб… На войне ведь как: кого-то ты спасаешь, кто-то тебя… Так вот мы, бывало, лежим в поле и мечтаем, как после войны выйдем с косами на луг, да как махнем!..»

Дед вытер глаза рукавом рубахи и произнес в сторону:

«Эх, Мишка, Мишка… Лежит теперь там где-то, а над ним чужая трава…»

И глядя на меня:

«А ты живи, Мишка! Купайся, загорай, девок щупай! В общем, живи, на полную катушку!»

Какое тут живи! Не мог же я оставить деда наедине с молотком, топором, пилой и гвоздями! Так и колобродил с ним весь день, а как солнце покатилось за лес, пошел на речку. А там уже полдеревни и, конечно, Светка. О, да, ей нечего было скрывать. Как говорит мой дядя Леша: всё при ней и в лучшем виде. Возле нее терся незнакомый парень лет на пять старше меня. Увидев меня, Светка закричала:

«Мишаня! Ты, может, еще и плавать умеешь? А ну-ка, покажи!»

И я показал: с разбега сиганул в воду и в три маха достиг другого берега. Благо, речка была неширокая. Потом выплыл на середину и минут пятнадцать плескался там, пофыркивая. Когда выбрался на берег, Светка одобрительно разглядела меня и сказала:

«И правда спортсмен»

Незнакомый парень рядом с ней косо на меня глянул.

Вечером пришла сестра Зоя (они с сестрой Ларисой жили с отцом и матерью отдельно от бабы Нюси), и мы устроились с ней во дворе.

«Ну, и как тебе у нас?» – первым делом спросила она.

«Хорошо, Зоечка! – с легким сердцем признался я. – Какие вы здесь все хорошие, правильные и… – запнулся я, подыскивая слово. Найдя, добавил: – …простые. В хорошем смысле, конечно…»

«Всякие есть…» – уклонилась сестра.

«Ты мне вот что скажи… – заторопился я. – Ты дом бабы Нюси хорошо знаешь. Скажи мне, что еще сделать. Может, засовы поправить или там дверь где-то плохо закрывается или что-нибудь еще… В общем, подумай и скажи, хорошо?»

«Хорошо!» – улыбнулась сестра, и своей улыбкой чем-то напомнила мне Соньку.

«Как ты хорошо улыбаешься…» – не сдержался я. Единственный, а значит, заведомо ущербный ребенок моих родителей, я вдруг осознал, что мое одиночество кончилось, и теперь я часть большой и дружной семьи. Новое, живительное чувство растрогало меня.

«Ты ведь знаешь, что у меня была сестра…» – начал я, весь во власти нахлынувшего родственного чувства.

«Да, Мишаня, знаю, конечно, знаю…»

«Так вот я понял, что мне всегда не хватало старшей сестры… И ты не представляешь, как я рад, что вы у меня есть!»

«Братик ты наш! – вдруг обняла меня Зоя. – Мы тоже очень рады, что ты у нас такой взрослый и правильный! Не бойся, мы тебя в обиду не дадим! Вот закончу десять классов, поступлю у вас на ветеринара и буду у тебя всегда под рукой…»

И помолчав, сообщила:

«Между прочим, на тебя Светка, подруга моя, глаз положила…»

«Светка? – развеселился я. – Но это же смешно! Я же еще маленький! У вас что, постарше никого нет?»

«Да есть, конечно, но она такая… Если в голову чего вобьет – не свернешь…»

«И что мне делать?» – продолжал веселиться я.

«Это уж тебе решать. Можешь, конечно, воспользоваться. Девка она неплохая, только легкомысленная. Ты вот поживешь и уедешь, а она останется. В общем, смотри сам. Только имей в виду – если захочешь ее соблазнить, я вам свечку держать не буду»

«Зоечка, какая свечка, ты что?! Я ведь не за этим сюда приехал!» – попытался протестовать я.

«Ты уже целуешься?»

«Ну так… Понемногу…» – покраснел я.

«В общем, смотри, я тебя предупредила…»

Я вдруг увидел Светку такой, какой она была на речке, и по коже пробежал сладкий озноб.

«Ну, ладно, пойду. Мне завтра с утра на прополку. Спокойной ночи, братик!»

И поцеловав в щеку, сестра ушла, оставив меня смотреть на почерневший горизонт под сгустившейся платиной заката. «Темнота – друг молодежи» – пришла мне на ум любимая с некоторых пор шутка моих сверстников, которую они роняли с многозначительной улыбкой, примеряя на себя новые, волнующие радости, которые сулило им неумолимое взросление. Я вспомнил тот свербящий огонь, который при виде русалочьей Светкиной стати вспучил мои плавки и который я поспешил потушить, бросившись с разбегу в воду. И вот теперь выходило, что при желании я мог познать с ней то манящее неведомое, в чем отказала мне Сонька. Тот же постыдный, свербящий огонь вспыхнул в паху и, тряхнув пламенной гривой, нехотя погас. Ночью мне приснилась наша со Светкой тесная возня, и я проснулся с мокрыми трусами.

Так продолжалось до воскресенья. Я искал возможности оказаться со Светкой наедине, но днем она была занята, а вечером приходила с моими сестрами к нам во двор, где я потчевал их музыкой с моего предусмотрительно прихваченного магнитофона «Весна – 306». Тут тебе и «Битлз», которых я особенно любил, и «Роллинг Стоунз», и «Зе Ху», и «Дорз», и Джим Моррисон, и «Пинк Флойд» с их «The Great Gig in the Sky» и, конечно, «Прокол Харум» с их «A Whiter Shade of Pale», которую я подобрал в органном регистре и с удовольствием исполнял, когда меня просили. Я говорил девчонкам, что это и есть настоящая современная музыка, но они быстро от нее уставали и просили включить наше, привычное. Я находил им что-нибудь вроде «Нет тебя прекрасней» или Ободзинского и танцевал с ними по очереди. Светка обхватывала меня за шею и загадочно отводила глаза. Один раз вскинула их на меня и спросила:

«Ну, и как тебе у нас? Нравится?»

«Очень!» – ответил я, торопясь насладиться тонким, благоуханным запахом ее близких подмышек. Еще мне нравился ее грудной голос. Один раз даже проводил ее до дома. У ворот она предложила:

«Может, зайдешь? С матерью познакомлю»

«В следующий раз!» – поспешил отказаться я, отводя глаза от ее наполовину обнаженной груди.

Встречая ее вечером на берегу речки с подругами, я махал ей издали в знак приветствия, а искупавшись, садился в сторонке и краем глаза наблюдал за ней. Зная, что я подглядываю, она оживлялась, отводила плечи, гордо вскидывала голову, принимала картинные позы, охотно и мелодично смеялась. Телом она была чуточку полнее Соньки и до дрожи соблазнительная. Так мы дожили до воскресенья.

12

Накануне я от Зои узнал, что вечером возле клуба соберется народ и будут танцы. Договорились встретиться там в девять. В назначенное время я пришел туда в белой рубашке. Возле клуба, на широкой, до земли прибитой поляне уже топталась молодежь. Вдоль клуба, на скамейках сидели те, кто постарше. Я шел вдоль скамеек и здоровался, улыбаясь и кивая головой.

«А ну-ка, ну-ка, иди сюда! – ухватила вдруг меня за руку какая-то тетенька. – О, какой молодец вымахал! Молодец, молодец! Мы ведь с твоей мамкой подруги были, не разлей вода! Так и скажи ей: видел, мол, тетю Клаву Тищенко, привет большой передавала! Передашь?»

«Конечно!» – смущенно улыбался я.

«Ну, давай, давай, отдыхай!»

И с возбужденным удивлением обратилась к сидевшей рядом старушке:

«Вот чужие дети-то как быстро растут!»

«Кто это?» – спросила старушка, белея морщинистым лицом.

«Да Катюхи Махеевой сын! Помнишь Катюху Махееву?»

«Ну, как же, как же, помню!» – подумав, важно сообщила старушка.

И тут меня увидел старый в прямом и переносном смысле друг деда, дед Никола.

«Мишаня, здорово! – громко заговорил он. – А ты чё без баяна?»

«Так ведь здесь магнитофон» – смутился я.

«А мы хотим по старинке, под гармошку! Смотри, скока нас тут!» – повел он рукой вдоль клубной стены.

«Да неудобно как-то… Мешать будем…» – замялся я.

«А что, давайте под баян, как раньше! – раздался рядом Светкин голос. – Кто за?»

Молодые молчали, и Светка заключила:

«Видишь, все за! Давай, Мишаня, за баяном!»

Пришлось идти за баяном. Меня усадили на стул и я, подумав, заиграл «В лесу прифронтовом».

«О! То, что нужно!» – воскликнул довольный дед Никола и пригласил пожилую женщину.

К моему удивлению к ним стали присоединяться другие пожилые пары, а потом и молодежь. Живая музыка тем и хороша, что может войти в резонанс с настроением тех, к кому она обращена. Все дело в исполнителе. «Знай, где добавить, где убавить, и слушатель твой» – говорили нам в музыкальной школе. На меня нашло вдохновение, и я заиграл «Амурские волны». Пожилой народ стал подпевать. После этого были «В городском саду играет духовой оркестр», «Офицерский вальс», «Эх, путь дорожка фронтовая», «Давай закурим, товарищ, по одной» и прочие из тех, что у русского человека в крови.

Дождавшись паузы, Светка сказала:

«Включите что-нибудь медленное, хочу с баянистом станцевать»

Она что здесь самая главная, эта Светка? Но нашли и включили «Как прекрасен этот мир». Мы вышли в круг, и Светка по-хозяйски обхватила меня за шею. В этот раз она не прятала глаза, а смотрела на меня и таинственно улыбалась, словно знала обо мне то, что не знал я.

«Что?» – не выдержал я.

«За земляникой не передумал идти?»

«Нет. А когда?»

«На неделе. Я скажу»

В последующие дни она одна или с Зойкой приходила к нам по вечерам и оставалась дотемна. Я с удовольствием ее развлекал. Вспоминал смешные истории из моей школьной и пацанской жизни, пересказывал фильмы, которые до них еще не дошли, либо книги, которые она не читала, а таких было превеликое множество. Либо брал баян и тихо наигрывал классику. Мелодичная классика Светке нравилась.

«Как ты, не глядя, попадаешь на нужные кнопки? – простодушно удивлялась она. – У тебя что, на руках глаза есть?»

В среду она, прощаясь у своих ворот, спросила:

«Ну, ты готов?»

«Всегда готов!» – дурашливо ответил я.

«Тогда завтра. Встретимся утром в десять за МТС, там, где дорога на Выселки»

«Что с собой взять?»

«Я все возьму, а ты, главное, оденься так, чтобы комары не заели»

Утром баба Нюся спросила, куда я собрался, и я ответил: с пацанами за земляникой.

«А что ж корзинку не берешь?» – подозрительно глянула баба Нюся.

«Да, да, я хотел попросить! Найдешь что-нибудь?»

Баба Нюся показала мне на выбор целую коллекцию корзинок, и я, выбрав самую маленькую, удалился.

Светка в брюках, рубашке, мальчишеских кедах и стянутой узлом на затылке косынке уже ждала меня с пухлым пакетом в руке. Я спросил, далеко ли идти, и она ответила, что километра два. Мы пошли по проселку через еловый лес. Светка была непривычно молчалива, и я, подождав, поинтересовался, не случилось ли чего.

«Нет, нет!» – словно спохватившись, оторвалась она от своих мыслей.

Я стал вслух вспоминать, как последний раз собирал здесь с матерью землянику, вкус которой, как и вкус парного молока, помнил до сих пор. Спросил:

«А ты восемь лет назад где была?»

«Здесь и была» – рассеянно ответила она.

Тенистый, сыроватый воздух еще не успел просохнуть после ночи и бередил обоняние елочно-мшистым духом.

«Ах, какой воздух! Так и просится в духѝ! – не выдержал я. – Кстати, всё удивляюсь, почему до сих пор не придумали духи с запахом скошенной травы и земляники!»

«Нравится?» – все также рассеянно спросила Светка.

«Очень!»

«Ну, значит, сначала земляника, а потом скошенная трава» – загадочно выразилась она.

Прошли еще метров сто, свернули в лес и через строй редких елей вышли на широкую поляну, бóльшая часть которой была выкошена, а трава собрана в пухлые валки.

«Пришли, – объявила Светка. – Тут тебе и земляника, и скошенная трава. Всё как ты хотел»

«Траву вижу, ягоду нет» – улыбнулся я.

«Ягода здесь по-над лесом. Пойдем»

Мы переместились на солнечную часть поляны, и она сказала:

«Смотри в траве»

Я нагнулся и раздвинул высокую траву: в спутанных, пропитанных медовым духом зарослях тут и там клонилась к земле крупная, тяжелая ягода.

«Вот это да!» – восхитился я.

«Да уж, в городе такой нет! – снисходительно заметила Светка. – Ну, давай корзинку, буду тебе помогать, быстрее наберем»

«А себе?»

«Мне алиби не к чему» – удивила она меня редким для деревни словом.

Мы ползали среди травы около часа, то сближаясь, то расползаясь. Когда сходились, Светка закидывала в рот пригоршню ягод и говорила:

«Ты ешь, ешь прямо с куста, она чистая»

Или:

«Повезло нам, что жара. Комары почти не донимают»

Когда небольшая двухлитровая корзинка стала полной, Светка сказала:

«Теперь можно и на траву»

Нашли посреди поляны широкий, мягкий валок, и Светка, достав из пакета тисненое покрывало, набросила его на траву, плюхнулась на него спиной и поманила:

«Ложись»

Я помедлил и лег.

«Хочешь, разденусь?» – повернула она ко мне розовое, как от волнения лицо.

«Зачем?» – растерялся я.

«А ты еще не понял?»

«Чего не понял?»

Она посмотрела на меня протяжным, глубоким взглядом и сказала:

«Я хочу, чтобы ты был моим первым мальчишкой, понимаешь?»

И не дожидаясь моего мнения, извернулась и ткнулась губами в мои губы. Я ощутил запах и вкус земляники, и тотчас же в голове вспыхнула невыносимо яркая картина: я со спущенными штанами и красным от стыда лицом лежу на ней. Передо мной ее оскаленный, как от боли рот, близкие, страдающие глаза и в них приятное, набирающее силу удивление. Потом я лежу рядом, отвернув багровое лицо, и она, склонившись надо мной, заботливо спрашивает:

«Ну, ты чего, Мишенька, чего ты? Ведь все было хорошо! Ну, правда?»

Я молчу, и она уже настойчивее:

«Ну, скажи, правда?»

Я, не глядя на нее, киваю головой.

«Ну, посмотри на меня, ну, пожалуйста!» – просит она, и я поворачиваю к ней лицо.

«Ну вот! Вот и хорошо! – целует она меня. – Может, ты думаешь, что я тебя обманываю, и ты у меня не первый? Смотри – кровь!» – показывает она мне красные пальцы.

Я не понимаю, откуда и отчего у нее кровь и вполне серьезно говорю:

«Это у тебя от земляники…»

«Глупый ты мой!» – заходится она мелодичным, воркующим смехом и покрывает мое лицо мелкими, замысловатыми поцелуями.

«И что теперь?» – спрашиваю я.

«Отдохнешь, и повторим. Подожди, я только подотрусь…»

И показывая мне невесть откуда взявшуюся тряпицу с обильными следами моей розовой росы, хвалит:

«Вот сколько в тебе силы…»

Я освобождаю ее и себя от брюк, мы остаемся в одних рубашках и повторяем еще два раза, после чего в бессильной испарине лежим рядом, и Светка бормочет:

«В деревне говорят, что стать женщиной на скошенной траве к счастью…»

«Как же нам теперь людям в глаза смотреть?» – не унимаюсь я.

«А никак. Никто ничего и знать не будет» – щурится довольная Светка.

И действительно: неделю мы безнаказанно занимаемся этим на ее сеновале, а потом она говорит, что ей пока нельзя, и надо сделать перерыв. Но мы все равно прячемся там и осваиваем суррогатную любовь. Потом я уезжаю, а она берет в привычку приезжать к нам в гости, и все это тянется и тянется, и я не знаю, как это прекратить. Но самое ужасное и мучительное, что Соньки в этом моем мире как будто не существует!..

Это видение впечатляющей силы и убедительности, требовательное и категоричное, как предписание и неоспоримое, как свершившееся событие, отвратить которое неспособен был сам господь бог промелькнуло передо мной стремительно и в то же время с вальяжностью замедленной съемки. Я мог рассмотреть мельчайшие детали, и они говорили мне: мы есть, нас не придумали, а значит, так должно быть и так будет, хоть ты лопни!

Когда я опомнился, Светка уже оторвалась от моих губ.

«Ну, так что?» – смотрела она на меня с напряженным ожиданием.

«Нет» – тихо сказал кто-то внутри меня.

«Нет, Светка, нет» – тихо сказал я.

«Почему?» – посмотрела на меня Светка.

«Я не могу. У меня есть девушка»

«И что?»

«Я не могу ее обманывать» – набирал силу мой голос.

«Ты с ней это уже делал?»

«Никогда»

«А с кем-нибудь другим?»

«Нет»

«Ну, так сделай! Хоть будешь знать, как это делается! А то она попросит, а ты и не знаешь!»

«Тут и знать нечего. Для этого есть инстинкты» – спокойно повторил я Сонькины слова.

«Инстинкты? – наливаясь обидой, смотрела на меня Светка. – Да пошел ты со своими инстинктами!»

И вскочив, дернула за край покрывала:

«Ну-ка, слезай!»

Я слез.

«Надеюсь, дорогу назад найдешь»

И пошла по поляне к дороге, волоча за собой покрывало. Я проводил ее взглядом, бросился спиной на траву и улыбнулся белесому от жары небу облегченной улыбкой: я только что понял, что могу заниматься этим неведомым пока еще мне делом только с Сонькой, сколько бы мне ни пришлось ждать.

На следующий день пришла Зоя и без всяких предисловий сообщила, что Светка ей все рассказала.

«И вот что я тебе как старшая сестра скажу, – воспитательским тоном продолжила она. – Если у тебя действительно есть девушка – это благородно. Если нет – это нечестно: ведь эта дурочка Светка в тебя влюбилась!»

«У меня правда есть девушка. Ее зовут Соня, и когда ты приедешь к нам, я тебя с ней познакомлю. Она тебе понравится. А еще скажу, что я очень по ней скучаю и жду не дождусь, когда снова ее увижу»

«Тогда ты молодец. Не каждый мальчишка ради своей девушки отказался бы от такого подарка» – заключила Зоя.

Когда через полторы недели подошло время уезжать, Светка пришла меня проводить и сказала:

«Забудь. Ничего не было. Девушке своей скажи, что я ей завидую. Не забывай нас, приезжай. Можно, я тебе в щеку поцелую?»

«Давай лучше обнимемся, как друзья» – предложил я, и мы обнялись. Задержав ее в объятиях, я сказал ей на ухо:

«Не представляешь, какая ты классная!»

Она взглянула на меня, в глазах ее блеснули слезы, и она, круто повернувшись, быстро ушла.

13

Приехав домой, я тут же позвонил Соньке. Было три часа дня. Договорились встретиться через час возле ее дома. Я пришел за двадцать минут и слонялся в отдалении. Наконец дверь подъезда открылась, и в летнем платье с подолом повыше колен вышла Сонька. Увидев меня, не бросилась со всех ног, а пошла неторопливо мне навстречу, поглядывая при этом в сторону. Мы сошлись.

«Привет!» – сказал я, удерживаясь от желания взять ее руки в свои.

«Привет…» – сказала она, отводя глаза.

От дурного предчувствия у меня екнуло сердце. Я переминался, не зная, с чего начать.

«Как съездил?» – спросила она.

«Нормально, – ответил я. – А ты здесь как?»

«Тоже нормально»

На этом наш разговор заглох. Тот самый разговор, который я много раз представлял себе перед сном в виде фейерверка чувств и водопада слов. Будь я постарше и поумнее (хотя второе не всегда следует из первого), я бы нашел нашей скованности простое объяснение: каждый из нас подозревал другого в неверности, боясь при этом признаться в верности раньше другого. Гордиев узел, который рубится наименее подозрительным из них. И я рубанул:

«Я всё время думал о тебе»

Вместо того чтобы сказать: «Я тоже», она промолчала. Поскольку я вернулся на три дня раньше (буквально извел деда просьбами об отъезде), меня могли не ждать (если вообще ждали), а стало быть, на вечер могли иметь какие-то планы. И я спросил:

«У тебя вечером какие-то дела?»

Сонька замялась: да, действительно, кое-что намечено. Я, не дослушав, бросил: «Не буду мешать» и гордо удалился. Меня даже не пытались остановить! Мир сразу опустел и помертвел, горло свело, глаза защипало.

«Ну, и ладно, и черт с ней… – противился я напору черной тоски. – Нашла же она себе кого-то, найду и я…»

Следующий день я провел в футбольных баталиях, пушечными ударами вымещая злость на безобидном мяче. После игры мой друг Андрюха Климук спросил:

«Ты чё такой злой и мрачный?»

«Зуб болит!» – пальнул я в него порцией раздражения.

А вечером случайно встретил Яшку Гилевича, который из неуклюжего увальня превратился в бойкого на язык девчоночьего любимца. Среди прочего он сообщил:

«Видел тут твою Соньку с Царевым. Ничё так, веселая парочка!»

Я не стал выяснять, где и когда это было, сказал лишь:

«Она не моя, а колхозная»

После чего затерялся в городских закоулках и бродил там со стиснутыми зубами дотемна. Вернулся домой за полночь. Родители уже улеглись, и никто, слава богу, не стал меня ни о чем расспрашивать. Я долго не мог уснуть, и состояние мое точнее всего было выразить словами «злобное недоумение». Вокруг них клубился рой вопросов, но та единственная на свете, которая могла на них ответить, наверняка видела в это время уже десятый сон. Перед тем как последовать ее примеру, я пожалел, что не спутался со Светкой.

На следующий день я снова был на нашем, похожем на пустырь стадионе, а в самый разгар баталии туда явилась Сонька и одинокой, нахохленной птахой пристроилась на пустой трибуне. Над полем висел азартный мат-перемат, и при появлении девчонки никто не потрудился прикусить язык. Все, в том числе и я, играли, не обращая на Соньку ни малейшего внимания. Было даже интересно, насколько ее хватит.

Она все же дождалась конца игры и встала, пытаясь обратить на себя внимание. Я стянул футболку и, не торопясь, направился к ней, чтобы опорожнить запасы желчи, которые во мне скопились. Подошел и молча встал в метре от нее.

«Не знала, что ты умеешь так ругаться» – приветствовала она меня.

«А мне ничего больше не остается!» – выпятил я грудь.

«Почему?» – с невинным видом спросила она.

«Ну, ты же теперь с Царевым гуляешь! Причем на виду у всего города!» – плеснул я в нее изрядную порцию желчи.

«Быстро же ты с этим смирился!» – усмехнулась она.

«А что я должен делать? Как говорится, насильно мил не будешь!» – плеснул я в нее новую порцию.

«Как легко ты отступаешь! А правду знать не хочешь?» – снова усмехнулась она.

«Правду? – оскалился я (зубы у меня дай бог каждому). – Пожалуйста, рассказываю правду! В деревне одна прекрасная барышня-крестьянка захотела, чтобы я стал ее первым мальчишкой. Так представляешь, я, дурак, отказался! Понял вдруг, что могу заниматься этим только с тобой, сколько бы ни пришлось ждать. Ну, и как тебе такая правда?»

Сонька посмотрела на меня с невыносимым укором и сказала:

«Я думала, ты догадаешься написать мне хоть одно письмо…»

С меня, как по мановению слетела вся дурь, и я виновато пробурчал:

«Извини, не догадался. Ты и так все время была у меня в голове…»

Она протянула мне руки, я сжал их, и она сказала:

«Пообещай, что будешь всегда мне верить»

«Обещаю» – привлек я ее к себе, намереваясь поцеловать.

«Не здесь» – уклонилась она.

«Пойдем ко мне. Дома никого нет»

«Да, пойдем. Я так соскучилась…»

Когда пришли, я тут же, у порога, припал к ее губам. Оторвавшись, сказал:

«Посмотри пока телевизор, я помоюсь, а то весь потный»

«Ты не потный, ты мужественный» – уткнулась она лицом в мою мокрую футболку.

«Сонечка, – дрогнул мой голос. – Ты не представляешь, как мне без тебя было плохо!»

«Представляю, прекрасно представляю…» – пробормотала она, прижимаясь щекой к моей потной груди.

Я принял душ, а после мы, тесно прижавшись, пили в гостиной чай, обильно подслащая его поцелуями.

«Так вот насчет Царева…» – начала Сонька.

«Да ну его, Царева! И так все ясно!»

«Нет, ты послушай! Он же возле меня недели две крутился! Приходил к моему дому, предлагал погулять, в кино приглашал и все такое…»

«Это потому что ты носишь короткие юбки…» – вставил я.

«Если бы ты был повнимательнее, то заметил бы, что с некоторых пор я короткие юбки не ношу, – парировала она. – Ну, слушай дальше. Я, конечно, не хотела никуда с ним идти, но маме он нравится, и она сказала, что дело не в том, где и с кем мы бываем, а в том, что себе позволяем. Ну, и я один раз согласилась… И мы гуляли, и он все что-то рассказывал, а мне было скучно. А потом проводил до подъезда и полез целоваться… И я вдруг поняла, что хочу и буду целоваться только с тобой! И я так его оттолкнула, что он чуть не упал! Ты мне веришь?»

«Абсолютно»

«А эта твоя барышня-крестьянка, какая она?»

«Ей шестнадцать, и она настоящая красавица – твоего роста, стройная, веснушки, васильковые глаза, пшеничные волосы, спелые, пухлые губы. Жалко ее – выйдет замуж за какого-нибудь пьяницу и пропадет…»

«Да, жалко…» – прижалась ко мне Сонька.

«А ты когда подрастешь, выйдешь за меня замуж? Я не пьяница» – спросил я вроде как в шутку.

Сонька вскинула на меня глаза и необычайно серьезно ответила:

«Даже не сомневайся»

Мы поцеловались, и я сказал:

«А знаешь, в деревне считают, что стать женщиной на скошенной траве – к счастью»

«Мы найдем скошенную траву» – также серьезно пообещала Сонька и подставила губы.