Текст книги "Кавказская слава России. Время героев"

Глава четвертая

I

Правитель ханств Карабахского, Шекинского и Ширванского генерал-майор князь Валериан Мадатов стоял верхом на возвышении и принимал парад своего отряда, взявшего крепость Хозрек.

Сначала пропылили сотни кюринской конницы, которую вел лихой штабс-капитан Якубович, державший саблю «подвысь» и прямивший спину до позвоночного хруста. Дав отойти авангарду, чтобы не глотать пыль, поднятую копытами, Аслан-хан повел основную массу кавалерии. Татары сначала сдерживали коней, но потом отпустили поводья, гикнули, завизжали и, сбив ряды, понеслись плотной массой, уходя прочь от разрушенного ими города. Над многотысячной толпой колыхались разноцветные значки, знамена зеленого цвета, мелькали копья и шашки, кто-то вздымал к небу ружье, очевидно, захваченное в бою; скалились лошадиные морды, весело щерились бородатые лица под огромными папахами бараньего меха. Грохот более десятка тысяч подков глушил все остальные звуки, так же, как заползавший в ноздри смешанный запах грязи и пота отбивал память о крови.

Валериан смотрел, как проносится мимо страшная, почти неуправляемая сила, и вдруг вспомнил, как чуть меньше десяти лет назад он также стоял на холме и ждал приступа анатолийской конницы. Тогда майор, командир эскадрона александрийских гусар полагал, что поток тел лошадиных и человеческих вот-вот захлестнет его и утопит. Что, наверное, и случилось бы, если бы не храбрость седьмого егерского полка, не твердость генерала Земцова, успевшего выстроить каре, небольшую подвижную крепость, о которую разбилась атака турок под Рущуком. Сейчас эти лихие всадники были на его стороне, но Валериан понимал, что управлять этой силой нисколько не легче, чем противостоять ей в открытую.

Следом за конницей двинулась артиллерия, все полтора десятка пушек – батарея двенадцати фунтовых и две конные роты шестифунтовых. Волы и лошади упирались мощными ногами в каменистую землю, с усилием, взмахивая головами, тянули чугунные чудища, совсем недавно громившие камень, плющившие мясо, дробившие кости.

Валериан, продолжая удерживать обнаженную шашку, повернулся к начальнику штаба:

– Маловато прислуги, Мориц Августович.

Тот тяжело вздохнул и ответил незамедлительно:

– Половину повыбили, ваше сиятельство. Это, если в общем считать. Тяжелым орудиям легче пришлось, их испанец удачно поставил. А полевые подвезли ближе, так по ним стрелки со стен просто на выбор лупили. Как в куропаток.

– Прикажите, господин подполковник, командирам батальонов выделить людей посмышленее, чтобы пополнить артиллеристов. Пушки нам сейчас важнее всего.

Коцебу повел головой, словно бы воротник мундира сдавил ему шею совсем уж невыносимо.

– Сказать – скажу, ваше превосходительство. Но пехоте и самой тяжко пришлось. Сейчас вы увидите…

Ван-Гален шел с первым батальоном апшеронцев, шага на два отступив от Мартыненко. Майор с трудом нес свое огромное тело, подволакивал ногу, задетую шашкой во время штурма, но никто и подумать не мог предложить командиру коня, одного из захваченных в крепости. Он напрягался изо всех сил, но Ван-Гален, глядя на бугристую, словно бы каменную спину командира, знал, что не одна физическая боль мучает отчаянного майора. Дон Хуан и сам боялся обернуться, посмотреть на шеренги солдат, с которым накануне бежал к стенам, карабкался по лестницам, пробивался по улицам горского селения.

По неизвестному ему до сих пор обычаю, русские не смыкали рядов во время победного марша, оставляя пустыми места погибших, раненых и пропавших. И теперь батальонные колонны зияли страшными проплешинами, словно бы картечь или цепные ядра вырывали из тела воинской части огромные куски общей жизни.

Валериан сцепил челюсти и выехал вперед на два конских корпуса. Ни один офицер, даже начальник штаба не посмел ему следовать. Это он, генерал, командующий отдельным отрядом, посылал безжалостно своих людей под пули, шашки, ядра, струи кипятка, каменные обвалы, и только он обязан был принять мрачный отчет живых и светлую память о мертвых.

Мартыненко повернул голову влево, взмахнул шпагой и тотчас же сухо треснули три барабана, отрывисто, коротко, четко. Палочки выбили стаккато по туго натянутой коже и замерли. И только слитные удары подошв отсчитывали темп и ритм победного невеселого марша. «И хорошо, – подумал Ван-Гален. – Хорошо, что не гремят каблуки с подковками, как на полковом плацу, не заглушают последние крики тех, кто навсегда остался в Хозреке…»

Когда они пробились к воротам и впустили командующего с казаками и конвоем, Мартыненко повел батальон с внутренней стороны стены, сбивая, отшвыривая прочь защитников укрепления. Разрозненные группы лакских воинов не могли удержать мощный напор апшеронцев – огромных, яростных, уставивших щетину штыков. Кто успевал выстрелить, должен был тут же бежать опрометью, чтобы его не накололи тонкие острые зубья. Шашки, кинжалы – все было бессильно против ровного, энергичного марша дисциплинированной русской пехоты. Но скоро мартыненковские шеренги встретили грузин, перемахнувших стены и тоже двигавшихся по периметру крепости. Тогда майор приказал повернуть и подниматься по улицам города, проверяя каждый дувал, каждую саклю, как потребовал князь Мадатов. Вот тогда начался ад кромешный. Ван-Гален не был в Сарагосе, когда ее штурмовали войска маршала Ланна [31]31
  Жан Ланн (1769–1809), герцог де Монтебелло, маршал Франции. Руководил осадой испанского города Сарагоса в 1809 году. Город был взят, причем обе стороны понесли огромнейшие потери.


[Закрыть], но предполагал, что французам также приходилось выбивать защитников из каждого дома, каждой щели, как теперь досталось русским войскам в кавказском селении.

Так получилось, что он повел за собой десяток солдат, что-то около половины взвода. Хотя по сути командовал группой не он, а сухой, жилистый унтер-офицер с короткой фамилией, которую Ван-Галену удалось довольно легко запомнить. Резкое, двусложное слово, которое дон Хуан выкрикивал на коротком выдохе, звучало почти приказом, ударом, знаком, сигналом к действию. «Orloff!» – кричал дон Хуан, указывая саблей в сторону очередного строения, и унтер уже кидал солдатам фразы на понятном им языке. Майор мог различить в этих тирадах одно-два слова, выученных в компании Якубовича, но самым существенным было то, что солдаты понимали Орлова и подчинялись безоговорочно. Словно бы через унтера и сам дон Хуан распоряжался этими чужими, но вверенными ему жизнями.

«Orloff!..» Шестеро, среди них сам Орлов, подбегают к высокому забору, обмазанному давно высохшей глиной, стреляют поверх, внутрь двора, не целясь, и первая тройка, один солдат за другим протискиваются в узкую щель калитки. Вторая спешно перезаряжает пустые ружья. Сам Ван-Гален с саблей в одной руке и пистолетом в другой показывает оставшимся на улице, что надо держать под прицелом оба видимых прохода. Во дворе заходится лаем невидимый пес, рычит, визжит, умолкает. Кричат на непонятном языке люди, слышатся еще выстрелы, один-два, звенят удары стали о сталь, потом ухающие шлепки твердого в мягкое, все стихает… Вдруг начинает истошно визжать женщина и умолкает также внезапно. Через несколько минут показывается группа Орлова, все вымазанные кровью, но, кажется, только чужой.

– Чисто? – задает Ван-Гален один из немногих выученных вопросов.

– Теперь чисто, – мрачно бросает ему Орлов, и команда перебегает к следующему дувалу…

Ван-Гален уже перестал считать, сколько домов они так просмотрели, очистили, оставили свободными от их обитателей. Жестокость русских его не пугала. Он сам был профессиональным солдатом уже двадцать лет без малого, хорошо знал, как берут крепости и что следует за тем, как осаждающие врываются в город. Неприятель бросает оружие – мы соберем трофеи. Осажденные сопротивляются – мы возьмем еще больше. Так рассуждали солдаты всех армий, в которых ему довелось воевать, – испанской, английской, немецкой, голландской. И дон Хуан не мог отыскать причин, по которым русские обязаны быть другими. Упорство мужчин и женщин Хозрека его тоже не удивляло. Точно так же сражались крестьяне в Кастилии, Басконии, Андалусии. Также они не хотели отдавать врагу без сопротивления ни одного двора, ни одного сарая, оливкового дерева или могилы. За каждый шаг французам приходилось платить кровью. А как испанцы расправлялись с неприятельскими солдатами, попавшими в плен, разумней было не вспоминать. Ван-Гален предполагал, что жители этих гор не менее злопамятны и упорны. На случай ранения он приобрел маленький пистолет вроде дорожного, тщательно заряжал его перед каждым сражением и носил под мундиром. Если вдруг не повезет и солдаты, отступая, не успеют забрать с собой офицера, он лучше сам оборвет свою жизнь, чем будет ждать, когда это сделает немилосердный нож бородатого человека в бараньей шапке.

Они поднялись уже достаточно высоко, так что дон Хуан, оглядываясь, мог уже видеть и часть плоскости, лежавшей за стенами. Неприятель отступал достаточно быстро, Ван-Гален и Орлов подгоняли солдат, требуя действовать расторопно. И тут улица кончилась. Точнее, ее закрыла невысокая баррикада, составленная из наваленных неровной кучей камней. Ван-Гален едва успел разглядеть несколько стволов горских винтовок, как Орлов закричал заполошно и солдаты кинулись к заборам, тянувшимся по обе стороны улицы. Дон Хуан тоже метнулся вправо, и в этом время затрещали выстрелы.

Четверо солдат рухнуло. Один, впрочем поднялся и, волоча левую ногу, запрыгал к забору. Ван-Гален выстрелил в сторону баррикады и кинулся навстречу раненному. Подхватил под мышку, закинул чужую руку себе за шею и потянул бедолагу к укрытию. От солдата остро пахло потом, мочой, кровью и страхом. Горцы завизжали отчаянно, страшно, и дон Хуан приготовился уже бросить неудобную ношу, чтобы встретить противника саблей. Но грянуло еще три выстрела, с другой стороны, гиканье оборвалось, но кто-то завыл, уводя голос все выше и выше. Высокий и широкий солдат выскочил из-за дувала, грубо схватил раненого поперек туловища одной рукой и понес его быстро к калитке. Ван-Гален поспешил следом.

Орлов с ружьем у плеча ждал их в проеме, водил дулом по улице, выцеливая возможных противников. Пропустил во двор и захлопнул калитку.

– В дом! Быстрее! Потап уже там. Здесь не удержимся.

Слов его испанец не разобрал, но смысл понял без перевода.

Они пробежали по короткому грязному двору, перепрыгнули через тело лежащего ничком горца. Лица его Ван-Гален не увидел и был этому рад, потому что затылок убитого был размозжен страшным ударом приклада. Но ему показалось, что человек был еще очень молод; юноша, может быть, даже мальчик. Однако разглядывать было некогда. На улице уже слышались шлепки пуль и топот десятков бегущих ног. Едва они заскочили в дом и Орлов задвинул засов, как над забором показались головы в косматых папахах и тонкие стволы горских винтовок.

Дон Хуан огляделся. Они были на первом этаже дома. Небольшая комната, в центре которой стоял столб, поддерживающий потолок, он же пол этажа второго. Из мебели в комнате стоял только огромный ларь. Пол забросан был выцветшими коврами, за исключением черного пятна в середине, где, очевидно, разводили огонь. Пламенем обогревались, на нем же варили еду. Дым уходил вверх, в отверстие, специально вырезанное в потолке. Но сажа оседала также на стенах, на потолке, свешиваясь черными, жирными, причудливыми гирляндами. Бедно жили в доме, так бедно, что Ван-Гален поежился, представив вдруг на секунду, что ему пришлось провести хотя бы несколько месяцев в этих наспех сложенных засаленных стенах.

Любопытство, однако, казалось излишним. Горцы понимали, что маленькая группа русских, увлекшись боем, забежала вперед, и готовы были уничтожить ее, навалившись скопом. Нужно было обдумывать способ защиты. Худенький, невысокий солдат в одной испачканной нательной рубахе стоял у прорубленного окна и следил за тем, что делалось с той стороны забора. Окно, узкое, невысокое, сделано было в виде бойницы, и Ван-Гален подумал, что хозяевам дома, должно быть, не раз приходилось отсиживаться за стенами, отражая приступивших врагов, пришедших, может быть, из этого же самого селения, с той стороны улицы.

Орлов схватил испанца за руку и потянул вниз. Вовремя! Почти сразу же грянул залп, и десятка два пуль ударились в стены, в дверь. Одна влетела в окно и вонзилась в столб так, что щепки полетели в разные стороны. Солдат, стороживший у бойницы, быстро выпрямился, выстрелил сам, отскочил в сторону и стал быстро заряжать тяжелое ружье, скусывая заряд, прогоняя пулю и пыж шомполом, насыпая порох на полку.

Ван-Гален зарядил седельный пистолет, который носил с начала штурма, и тут же увидел на полу мушкет и сумку с зарядами. Поднял оружие, осмотрел и тщательно подготовил к бою. Орлов следил за ним, одобрительно кивая круглой головой, на которой криво сидел тяжелый, высокий кивер.

– Бьен, мусью, бьен! Карош твоя, очень карош!

Почему он думал, что иностранец, офицер драгунского Нижегородского, лучше поймет исковерканные слова, Орлов не сумел бы объяснить. Но ему нравился этот невысокий чернявый майор, почти не говоривший на понятном русском языке, однако лихо и твердо объяснявшийся с неприятелем клинком и пулей. Майор вроде был кавалеристом, но хорошо знал и пехотный бой, отчаянно дрался на стенах Хозрека, не отставал от мушкетеров на улицах, не хоронился за солдатскими спинами. Орлов уже дважды выручал драгуна, отбивая горские шашки, и решил, что и дальше будет следить за храбрым майором.

А между тем нужно было решать, как быть дальше, чтобы выжить и остаться по возможности невредимыми. Выручки они могли не дождаться: унтер знал, как тяжело двигаться войскам по узким улицам горских селений. Пробиваться назад к своим у казалось ему делом немыслимым даже для совершенно здоровых, а у них на руках было еще двое раненых. Семен, которого тащил с улицы испанец, сидел, привалившись к стене, и перетягивал грязной тряпкой сильно кровившую рану. Почувствовав взгляд Орлова, он поднял глаза и показал жестами, что мясо, мол, болит, но кость не задета и через минуту он тоже станет к бойнице рядом с Потапом.

Второму было намного хуже. Василий Агеев, чье ружье подобрал испанец, поймал две пули во время первого залпа. Одну в плечо, другую – в живот. Теперь он лежал навзничь, зажимая ладонью здоровой руки рану, пришедшуюся чуть выше паха; тяжело, коротко и часто дышал. По щекам его текли редкие слезы.

Орлов погладил его по лбу и поднялся. Четверо прочих глядели на него с тайной надеждой. Потап, Семен, гигант Осип Изотов и даже драгунский майор.

– Значица, так! Здесь нам не отсидеться…

Он обвел взглядом пол, стены, потолок и скрестил перед грудью руки, одновременно покачав головой. Все и даже иноземный офицер кивнули, показывая, что поняли.

– Так что пока все к окнам, а я пошукаю. Может, что и придумаю…

Ван-Гален занял место у окна, что было прорублено слева от двери. Узкий луч света прочертил дорожку в задымленном воздухе, упал на пол и осторожно прокрался к раненому. Дон Хуан часто видел, как умирают люди, и понимал, что этому солдату не поможет и лучший хирург, окажись он чудом в этой каменной нищей лачуге, пахнущей перепревшей одеждой, навозом, порохом и прочими запахами, что нанесли сюда забежавшие укрыться военные.

Снаружи что-то готовилось. Он еще никого не увидел и даже не слышал толком, но чутье профессионального военного подсказывало, что самое время целиться. Он поднял руку, призывая к вниманию, и трое солдат согласно кивнули. И раненый, и тот свирепый Геркулес, что затащил его в дом, и тот, что прикрывал их, пока они бежали по двору.

Темная мохнатая шапка появилась вдруг над забором. Ван-Гален осторожно выставил ружье, стараясь самому не показываться в бойнице. Светлое лицо на темном фоне стало бы чересчур легкой мишенью. Грянул залп. С улицы пули зашлепали по камням, заголосили с досады, отскакивая в стороны. И тут же полдесятка тел взметнулись вверх, собираясь перескочить во двор. Дон Хуан потянул осторожно крючок, и вместе с его мушкетом выпалили еще три, заполнив комнату серым дымом, так что пистолет свой Ван-Гален разрядил наудачу, просто выставив руку в окно, изгибая кисть насколько возможно. Кто-то из осаждавших успел, видимо, раненный, доковылять до двери и теперь сидел, привалившись к тяжелой створке, заходясь тяжелым, утробным кашлем. Гигант Изотов неторопливо подошел, перехватил поудобней ружье и хладнокровно просунул штык в самую широкую щель между сплоченными досками; примерился, ударил и отдернул оружие. Кашель оборвался, и они услышали мягкий тихий удар, какой бывает, когда падает на утоптанную землю тяжелый мешок с зерном.

На улице опять загикали, снова затрещали ружейные выстрелы, и теперь уже Потап, не успевший ни отскочить, ни пригнуться, пополз вниз, обдирая щеки и ногти о нетесаный камень. Ван-Гален философично заметил себе самому, что такой размен уже совсем не в их пользу.

Из темноты, от задней стены, вынырнул унтер Орлов и тихо заговорил с Изотовым и Семеном. Потом повернулся к Ван-Галену и произнес несколько раз подряд с полдесятка русских слов, сопровождая их жестами. Дон Хуан понял, что они могут уйти, как-то выбраться из хижины через потайной лаз, но невозможно оставить умирающего, надобно ждать либо пока он не кончится, либо пока свои не подоспеют на выручку. «Либо, – продолжил Ван-Гален, – пока неприятель не ворвется в дом и не прикончит их вместе с несчастным Василием». Он сформулировал эту фразу не по-французски даже, а по-испански, но мысль сама по себе была настолько проста и естественна, что вся выразилась в усмешке, и Орлову не понадобился переводчик. Он тоже усмехнулся и развел руками, показывая майору: что, мол, теперь делать? Будем ждать.

– Ничего не поделаешь, – сказал себе и Ван-Гален, отворачиваясь к бойнице. – Остается лишь ждать.

Ждать довелось им недолго. Опять грохнул залп, опять зашлепали пули, завопили люди в бараньих шапках, карабкаясь через забор. Дон Хуан разрядил ружье, пистолет, схватил ружье, которое подал ему подползший Семен, но головы уже попрятались, только одно тело осталось висеть на заборе, перекинувшись через верх; половина, где ранее была голова, свисала во двор, остальное осталось на улице. Но товарищи скоро стянули убитого за ноги.

Сквозь сизый дым, заволокший дом изнутри, Ван-Гален видел, как великан рвет рубаху на Орлове и стягивает ему повязкой плечо так, что тот охает и опирается здоровой рукой на стену.

– Ничего! – крикнул унтер, поймав взгляд Ван-Галена. – Ни-че-го!

Это русское слово испанец успел выучить накрепко, но так и не понял, как же им можно воспользоваться. Ничего могло не остаться в патронных сумках, ничего могло не случиться в ближайшем будущем, ничего могло быть не страшно его товарищам… Он пожал плечами и взялся за шомпол. Уголком глаза, впрочем, успел увидеть, как Изотов прошел дальше к стене и присел на корточки рядом с раненым. От окна Ван-Гален видел только широкую спину гиганта. Тот склонился еще более, плечи его напряглись, застыли на несколько десятков секунд и вновь расслабились. Он поднялся и бросил короткую фразу унтеру. Орлов подбежал и тоже пригнулся, вглядываясь в лицо товарища, лежавшего неподвижно. Потом натянул тому на лицо шинель, которой укрыт был несчастный, выпрямился и перекрестился. Изотов, дон Хуан, Семен, сидевший на полу и заряжавший свободные ружья, повторили его жест также безмолвно.

Ван-Гален понял, что только что на его глазах великан Изотов прикончил своего же товарища, придавил его хладнокровно, без видимой жалости, как сам дон Хуан свернул бы голову курице или утке, случайно подвернувшейся под руку голодному воинству. Но и сам он не испытывал ни гнева, ни ненависти, только легкое сожаление, как всегда, когда видел своих товарищей мертвыми. À la guerre comme à la guerre! [32]32
  На войне как на войне! (Фр.)


[Закрыть] И эти русские солдаты во всем были похожи на тех мушкетеров, что он оставил в Испании: и в храбрости, и в жестокости, и в боевом упорстве, и в страстном желании выжить. Они были военными по профессии, как и сам дон Хуан, им всем не требовались лишние слова, чтобы понять друг друга. Раненый все равно бы умер – через час, может быть, через два, но своей затянувшейся агонией мог утянуть за собой еще четырех человек. Тащить его с собой было невозможно, оставить живым неприятелю – просто немыслимо. Дон Хуан мог предположить, что смерть от руки горцев Кавказа будет такой же мучительной, как и смерть солдат армии Наполеона, что попадались гверильясам [33]33
  Гверильяс – испанские партизаны.


[Закрыть] живыми. От мысли этой холодок пробежал вниз по спинному хребту, и Ван-Гален машинально проверил – на месте ли его запасной пистолет, последняя надежда солдата.

Орлов шагнул к Ван-Галену, тронул его за руку и показал на Семена. Испанец понял, что ему предлагают поддерживать раненого. Он согласно кивнул, хотя, впрочем, никто согласия его и не спрашивал. Офицер, испанский идальго, в этом закоптелом, загаженном, простреленном доме, уже ничего не решал, никому не приказывал, мог только умереть у окна, пробитого в сером, необработанном камне. А ведь ему хотелось выжить, так же, как и всем остальным. Орлов с Изотовым, видимо, знали, как выбраться из этой ловушки, и он, майор драгунского полка, подполковник испанской армии, согласен был подчиниться двум опытным русским солдатам.

Сейчас, маршируя в батальонной колонне, твердо впечатывая подошвы в каменистую землю горного плато, он прокручивал в голове отдельные моменты их невероятного избавления. Ум и ловкость Орлова, огромная сила Изотова вывели их из обложенной неприятелем хижины. Наверх они не могли уйти, сзади стеной дома служила скала. Унтер повел их вбок, через стену, смежную со следующей саклей, через пролом, проделанный мощными руками Изотова. Из одной хижины они перебрались в соседнюю, а дальше опять Орлов, расшвыряв в стороны бедную утварь, повел их к стене, и снова Изотов обрушил ее обрезком бревна, который держал под мышкой, словно таран. Двое нырнули туда, сразу уставив штыки на случай засады, а Ван-Гален, выждав пять-десять секунд, поспешил следом, придерживая скакавшего на одной ноге раненого. Помог Семену проскользнуть в дыру и сам приготовился прыгнуть, как вдруг неожиданно для себя самого хихикнул. Семен уставился на испанца встревоженно, недоуменно, а тот только махнул рукой. Ему вдруг представилась их компания в виде странных зубастых гусениц, что прогрызают свой путь сквозь пчелиные соты. Через ячеистые жилища крылатых тружеников, неустанных в труде и страшных в ярости. Дон Хуан обхватил Семена, дав тому забросить руку себе на плечи, поудобнее прихватил оба ружья и заторопился вглубь очередной халупы, чью стену крушил неистовый и жестокий Изотов…

Они пробрались через десяток домов, но выбрались все же к своим, покинув часть города, что пока еще занимали его защитники.

Валериан молча, усиленно прямя спину, смотрел, как проходят перед ним его батальоны. Он видел прогалы, вырубленные в тесном солдатском строю, целые просеки, прорубленные свинцом и сталью. Пытался угадать, кто же из знакомых ему людей, офицеров, солдат, никогда уже больше не станет в строй. Почти в четвертую часть отряда обошелся ему штурм Хозрека. Он смотрел, как печатают шаг шеренги полков Кюринского, Грузинского, Апшеронского. Пытался разглядеть закопченные усталые лица, но странная пелена застилала ему глаза, не давала сфокусировать зрение. Он бы хотел попросить подполковника Коцебу читать ему вслух имена и фамилии тех, кого недостает ныне в колоннах, но понимал, что не может позволить себе скорбеть о павших перед живыми. Пока не может. Пока еще те, кто выжил, не насладились радостью ощущения чиркнувшей рядом смерти…

II

Они скакали вверх по ущелью, безжалостно понукали заморенных лошадей, охлестывая плетками мокрые бока задыхающихся животных. Кто-то отставал, не выдерживая напряжения бешеной гонки, кто-то летел через голову вдруг грянувшего на колени коня и катился, обдирая одежду и кожу о галечное дно иссохшего русла. Остальные продолжали бег не только не задерживаясь, но даже и не оборачиваясь. Полноводная звездная река неслась им навстречу, луна тянулась за ними следом, прыгая по острым вершинам. Абдул-бек не засматривался ни вверх, ни по бокам; он мрачно глядел на слегка подсвеченную дорогу, не углядывая, а всего лишь угадывая – что за темная черта пересекает путь: то ли тень дерева, то ли расщелина в твердой земле. Не горячил напрасно коня, но помогал ему перелетать трещину и снова мягко опускался в седло.

К стенам города они подоспели уже после полуночи. Махмуд-ага подъехал к запертым воротам и трижды что было силы ударил в них рукояткой плети, вырезанной из кизилового дерева. Обитые железом створки встревоженно загудели, и тут же им отозвался ворчливый голос:

– Кто шумит? Кого принесли шайтаны в такую чудную ночь?

Рашид-бек забрал в широкую грудь воздуха сколько мог и завопил, подымаясь на стременах:

– Открывай! Открывай немедленно, сын шакала! Иначе это тебя унесут шайтаны за снежный хребет!

Но стражник не торопился снимать засовы. Напротив, он зашлепал неспешно прочь, выкрикивая на ходу чье-то имя, наверное, начальника караула.

Абдул-бек перегнулся в седле так, чтобы его слова мог услышать только старший сын хана.

– Плохо! Кто-то успел сюда раньше нас.

Рашид ощерился так, что даже в ночной темноте блеснули его белые, крепкие зубы.

– Я найду эту быстроногую лисицу. И он пожалеет, что остался в живых под Хозреком.

Абдул-бек не ответил, лишь оглянулся, чтобы проверить: подъехал ли к стенам Сурхай? Четыре-пять сотен всадников, которые успел собрать казикумухский хан после боя с кюринской конницей, сейчас стояли поодаль черной, зловещей массой, ожидая решения собственной участи.

Рашиду наскучило ожидание, и он снова приложился к воротам: раз, другой… Но когда замахнулся в третий, сверху послышался низкий и властный голос:

– Остановись, сын Сурхай-хана! Жители города и так напуганы вестями о проигранной битве. Незачем беспокоить мирных людей еще больше.

Зацокали подковы по камням, и Абдул-бек увидел, как от толпы воинов отделилась небольшая группа и направилась шагом к воротам. Десяток мрачных нукеров кольцом окружили Сурхай-хана. Один из них, спешившись, вел в поводу двух лошадей: свою и властителя Казикумухского ханства.

Прежде чем заговорить, Сурхай огладил длинную бороду, что аккуратно улеглась на груди, зажатой кованым панцирем.

– Тебя ли я слышу, хаджи Цахай?

В глубоком голосе хана Абдул-беку почудилась вдруг какая-то стесненность, неровность, вроде той, какой отвечает хозяину пустой кувшин с трещиной. На вид глина еще крепка, но долго хранить в сосуде напиток уже опасно.

– Это ты, не отпирайся. Я узнал тебя с первого слова. Скажи – почему жители Кази-Кумуха не пускают в город своего хана?

Абдул-бек повернулся к подъехавшему Дауду.

– Плохо сказал. Надо требовать, а не просить. Теперь уже этому Цахаю не нужно подбирать главное слово.

– Он хаджи, он святой человек, он был в Мекке. Разве он сможет кривить язык?

– Я знаю его. Он никогда не был в Мекке. Он только десять лет рассказывает всем, что собирается в хадж. Многие привыкли к его рассказам и думают уже, что он в самом деле ездил за море. Но он не будет лукавить. Он уже выбрал того, кто сильней сегодня.

Словно подтверждая правоту табасаранца, Цахай прокричал, надсаживая голос:

– Жители Кази-Кумуха не хотят больше видеть тебя, Сурхай, своим ханом!

Дауд зарычал, откинул левой рукой клапан чехла, что висел за спиной, а правой потащил ружье. Но Абдул-бек остановил нукера.

– Это уже не наша война. Сделаешь только хуже. Подожди, может быть, Аллах будет столь милосерден, что поможет нам встретить этого Цахая в горах. А пока слушай. Итак, они не хотят Сурхая – кому нужен хан, проигравший сражение? Но, может быть, они дадут ему отступить с честью.

А между тем Цахай-ходжа продолжал кричать, разрывая торжествующим воплем узорчатый черный покров звездной ночи:

– Я всегда ненавидел тебя, Сурхай. Я держал стремя Муртазали-беку, твоему старшему сыну. Твоему верному сыну. Сыну, что вернул тебе Казикумуское ханство. И как же ты наградил своего сына? Ты позавидовал ему и приказал убить. Ты даже не решился стать с ним лицом к лицу. Твои слуги, твои шакалы, что подбирают твои объедки, выследили его. Их было десять на одного… А теперь Аслан-хан отомстит за смерть своего сводного брата!

Сурхай-хан слушал голос, вещавший в ночи, не прерывая его, не шевелясь. И также неподвижно стоял воин, державший его коня. Факелы, что горели на стенах Кази-Кумуха, скрывали стоявших за ними, но хорошо освещали бывшего хана и его верных нукеров.

Сурхай поднял руку, и старейшина умолк, оставив свои обличения.

– Я уеду, – просто сказал старик. – Наверное, Аслан-хан будет вам лучшим хозяином. Если только он сможет забыть, как вы все восстали против него и гнали из города. Прошло только пять лет, Цахай, думаешь – его память короче, чем его борода? Но я уеду. Я только хочу взять с собой свою семью. Зачем вам обременять себя женщинами, детьми?

Абдул-бек похлопал по шее коня и толкнул его мягко вперед.

– Поедем, – сказал он Дауду, – Собирай наших людей. Здесь нам нечего больше ждать.

Но сначала он подъехал к Сурхаю. Бывший хан старался сидеть в седле прямо, но неверный дрожащий свет сильно старил его, накладывая на морщинистое лицо тени и от прожитых лет, и от пережитых несчастий.

– Ты тоже отступаешься от меня, Абдул-бек? Не зря говорят: верь тому, кто умеет рядом с тобой и проигрывать.

– Я остаюсь, – коротко ответил табасаранец, не обращая внимания на горькие слова собеседника. – Ты устал бороться, ты скрываешься в Персию. У меня есть силы. Я буду сражаться.

– Берегись. Аслан-хан узнает, чья пуля ударила в сердце его младшего брата.

– Он должен быть мне благодарен, – усмехнулся Абдул-бек. – Я убрал камень, на котором могла опрокинуться арба его власти.

– Тем более, тем более он будет тебя искать, чтобы убить. Чтобы показать народу, как он умеет мстить за свою кровь.

– Я не боюсь ворон. Я охочусь за коршуном.

Сурхай-хан задумчиво покивал и снова огладил бороду.

– Я слышал об этом. Но, кажется, ты перепутал породу. Генерал Мадатов больше похож на орла.

– Возможно, – легко согласился бек. – Но моя винтовка доставала и орлов тоже.

– Пусть будет так. Я не виню тебя и не сетую. Каждый уходит своей дорогой, и кто же может сказать загодя – какая вернее. Сколько осталось твоих людей?

– Сорок. Может быть, пятьдесят. Может быть, тридцать пять. Я еще не считал после сражения.

– Возьми и моих. Всех, кого выберешь. Мне хватит и двух сотен, чтобы довести семью до Тебриза.

– У тебя уже осталось не больше, – тихо и почтительно сказал табасаранец.

Сурхай оглянулся. Даже в темноте было заметно, что толпа конных, что стояла в отдалении, уменьшилась едва ли не вдвое. Старик сгорбился, злобно хлестнул плетью коня и, не глядя по сторонам, поехал шагом к воротам. Там заскрипели железные петли, и в узкий дверной проем поодиночке выходили обмотанные платками женщины. Одни тащили плачущих детей за руку, другие осторожно прижимали ребенка к мягкой груди. Жители Кази-Кумуха проявили милость к бывшему властителю ханства…