Читать книгу "Жестокий брак по-кавказски"

Глава 4

Утро началось тихо. Не радостно – именно тихо. Так, как начинается всё по-настоящему серьёзное.

Во дворе пацхи женщины говорили вполголоса. Смеха не было – лишь шорох платьев, звон посуды, приглушённые шаги. Воздух был наполнен запахом свежего хлеба, горячего чая и трав – тем самым запахом, который бывает только в горах и только в такие дни.

Мне помогали одеваться в комнате наверху. Пожилые женщины – те, кто знал, как положено. Они не задавали лишних вопросов, не суетились, не сюсюкали. Всё делали размеренно, с достоинством, будто каждая складка ткани имела значение.

– Сиди ровно, – сказала тётка Зайна, поправляя мне платок. – Не опускай взгляд. Сегодня ты входишь в новый дом.

Лейла хихикнула. Ведь я и так здесь жила. А вот я, поймав строгий взгляд старшей, понятливо кивнула, сдержавшись. И зачем-то вспомнила, как однажды уже сидела вот так. Только за спиной стояла мать и другие женщины нашего рода. Того самого, который отвернулся от меня, даже не захотев выслушать мою версию событий. Все они тоже легко поверили, что я действительно совершила грех.

На глаза навернулись слёзы, которые я смахнула одним уверенным жестом.

Что толку в этих сожалениях? Сделанного не воротишь, а вот будущее исправить можно.

В зеркале напротив на меня смотрела другая женщина. Спокойная. Собранная. С прямой спиной и глазами, в которых не было тревоги, прочно поселившейся во мне за последние сутки. Я не улыбалась и не чувствовала, что должна.

Это защита, повторяла себе. Это не про счастье. Это про безопасность.

Фархат остался с Мадиной внизу. Я специально не звала его наверх. Не хотела, чтобы он видел меня в таком виде – серьёзной, сосредоточенной, словно перед боем. Пусть для него это будет обычный день. Детям не место в таких узлах судьбы.

Когда мы спустились во двор, я услышала мужские голоса. Негромкие. Уважительные. Там уже был имам. Я видела его со стороны – высокий, седой, с аккуратной бородой. Он говорил с дядюшкой Турсуном, кивая, как человек, который понимает ответственность момента.

Сердце кольнуло.

Но уже не от страха. От странного, осторожного облегчения.

Вот и всё, подумала я.

Сейчас всё закончится.

Я села так, как велели. Руки положила на колени. Глаза опустила, но не до земли – так, чтобы видеть край ковра. Слышала, как кто-то читает молитву. Слова текли ровно, знакомо. Я знала их с детства. Намеренно повторяла про себя.

И именно в этот момент, когда всё уже должно было идти по давно заведённому порядку, у ворот раздались чьи-то громкие голоса, спор, затем шаги. Неторопливые. Не грубые. Но чужие.

Я подняла взгляд.

Во двор вошли двое мужчин. Городские. В строгих костюмах, без попытки вписаться в происходящее. Они не оглядывались. Шли прямо. Целенаправленно.

Сердце дрогнуло.

Один из них подошёл к имаму и, не повышая голоса, что-то сказал, протягивая папку. Плотную. Официальную. С печатями.

Я не слышала слов. Но видела лицо имама. И то, как оно поменялось. Он нахмурился. Пролистал бумаги. Перечитал. Ещё раз. Поднял взгляд на дядюшку Турсуна. Потом снова опустил в папку. Пауза затянулась. Вокруг стало слишком тихо. Сердце кольнуло нехорошее предчувствие.

– В чём дело? – спокойно спросил дядюшка Турсун, а вот я мысленно приготовилась к самому худшему.

Имам вдохнул. Медленно. Как человек, который не хотел говорить плохие новости, но ему приходилось.

– Я не могу провести никах, – сказал он наконец.

Слова упали в тишину – глухо, тяжело.

Кто-то из женщин ахнул. Я же просто сидела, не сразу понимая смысл.

– Почему?

Голос дядюшки Турсуна остался ровным, но я слишком хорошо знала этот тон. Он появлялся, когда беда была уже рядом.

Имам посмотрел на меня. Потом отвёл взгляд.

– Потому что эта женщина… – он замялся, – …находится в законном браке.

У меня перед глазами потемнело.

Как это в браке? В каком ещё браке?

– Это ошибка, – сказала я, поднимаясь. – Я разведена. Уже давно.

Имам покачал головой.

– По этим документам – нет. Развода не было. Брак не расторгнут. Муж жив. Соответственно, нет никаких оснований считать вас свободной женщиной.

Слова не доходили сразу. Они словно вязли где-то в воздухе.

– Это… – я сглотнула. – …невозможно.

Нияз не мог так поступить…

Зачем ему это? Он же сам приказал выставить меня за ворота. Смотрел, как его мать гонит меня со двора взашей, сыпя угрозы одну хуже другой. Но при этом не развёлся со мной? Почему?

Я не понимала. Мне это всё нереальным каким-то казалось.

Это же так глупо: отказаться от жены, но при этом сохранить за ней право рода. Его защиту и привилегии, всё к нему прилагающееся.

Да ну нет, быть того не могло! Нияз же отказался. Отказался! Он бы не стал…

Или стал бы?

Я вспомнила, как уверенно он себя вёл при нашей последней встрече. Будто знал наперёд, что всё так будет. Но почему не сказал? Хотя я бы и не поверила тогда, а у него наверняка доказательств с собой не было.

Всевышний, то есть мой мальчик родился в законном браке? И не только по крови являлся его сыном.

Ох…

Дядюшка Турсун в этот момент уже говорил пришедшими с мужчинами. Спокойно. Коротко. Задавал вопросы. Получал ответы. И по мере того, как они разговаривали, его плечи будто тяжелее становились.

Через несколько минут он подошёл ко мне.

– Алия, – сказал он тихо. – Это правда. Нияз не подавал на развод. Юридически ты всё это время была его женой.

Я смотрела на него и не узнавала собственного голоса.

– Значит… всё это время… – повторила бестолково.

– Да, – кивнул он. – И это значит, что никах невозможен. И на ребёнка у него действительно есть все законные права.

Мир сузился до одной точки.

Это конец.

Я почувствовала, как подгибаются колени. Кто-то подхватил меня под локоть. Женщины заговорили разом, но я их не слышала. В ушах стоял гул, словно в горах перед бурей. Я опустилась обратно на ковёр. Платок вдруг стал тяжёлым, давил на голову. Хотелось сорвать его, вдохнуть, закричать. Но я не могла. Не здесь. Не сейчас.

Имам тихо извинился. Сказал что-то о воле Всевышнего, о том, что истина всегда выходит наружу. Мужчины у ворот стояли молча, будто сделали свою работу и ждали, когда их отпустят.

Никах, которого не будет.

Защита, которой не стало.

Я подняла глаза на дядюшку Турсуна.

– Что теперь? – спросила я.

Он посмотрел на меня долго. Очень долго.

– Теперь, – сказал он, – вы с Фархатом должны уехать отсюда как можно быстрее. Прежде, чем Нияз Караев заявится сюда, как и обещал.

Слова дядюшки Турсуна упали, будто тяжелый камень в воду. А я сначала даже не поняла всю их полноту. Всю ту угрозу, которая теперь над нами нависла. Не потому, что была глупой. Потому что разум отказывался принимать реальность. Ещё час назад во дворе пахло хлебом и мятным чаем, женщины поправляли мне платок и говорили «как положено». Ещё час назад я верила, что судьба, пусть не ласковая, но хотя бы справедливая, оставит мне то, что я выстрадала: спокойствие, дом, сына.

А теперь… теперь всё снова превращалось в беду.

Я смотрела на дядюшку Турсуна и видела, как у него на лице проступила усталость человека, который слишком многое повидал, слишком много раз вытаскивал людей из беды и каждый раз знал: беда возвращается всегда.

– Алия, – повторил он тихо, – не спорь со мной. Не сейчас.

Я попыталась вдохнуть и почувствовала, как воздух застревает в груди.

– Я не могу… – вырвалось у меня. – Фархат… он же… тут его дом…

– Именно поэтому вы должны уйти первыми, – отрезал Турсун. Голос не стал громче, но в нём появилось железо. – Потому что если Нияз Караев придёт сюда, он уже уйдёт не один. Поняла?

Я кивнула, не уверенная, что понимаю. Но тело уже понимало. Тело реагировало быстрее разума: холод в пальцах, дрожь в коленях, ощущение, что земля под ногами стала скользкой.

– Пока вход ему закрыт, – продолжил Турсун. – Я людям сказал. Мужчины на месте. Бдят. Но это пацха. Не крепость. Рано или поздно он войдёт. Нельзя этого допустить. Вы должны уехать. Сегодня же.

Слово «сегодня» ударило как плеть.

– В Москву? – переспросила я, и язык едва повернулся.

– В Москву, – подтвердил он. – Там ты растворишься. Там у тебя будет время. Время думать. Время найти выход. Время спрятать сына.

Спрятать.

Опять.

Шесть лет назад я тоже уходила, ничего не имея, кроме страха и боли. Каждый шаг был будто по стеклу. А я думала, что не выживу.

И всё же выжила.

Значит, выживу снова.

– Хорошо, – сказала я, хотя голос и звучал совершенно чужим. – Что мне делать?

Дядюшка Турсун быстро перечислил, словно человек, который уже просчитал всё заранее.

– Бери документы. Ребёнка. Самое необходимое. Никаких чемоданов. Никаких лишних вещей. Ты не в отпуск собираешься, – он задержал взгляд, помолчал секунду. – И не смотри назад.

Меня как ножом резануло.

Не смотри назад.

Да я и так помоедние шесть лет только этим и занималась – делала вид, что прошлого не существует. Пока оно не пришло и не встало у ворот.

Я поднялась наверх. Комната ещё хранила следы утренней подготовки: аккуратно сложенный платок, тонкая ткань, аромат масла для волос. В углу стояли туфли, которые я надевала лишь по праздникам.

Смешно. Праздник закончился ещё до того, как начался.

Я сдёрнула платок и бросила его на кровать. На секунду стало легче – будто сняла не ткань, а чужую судьбу.

Собиралась молча. Механически.

Паспорт. Свидетельство о рождении Фархата. Свидетельство, в котором в графе «отец» стоял прочерк. Пока ещё прочерк. Далее – телефон. Деньги – всё, что было в кошельке, и то, что Мадина сунула мне в руку, когда услышала про Москву. Тёплая кофта для сына. Смена одежды. Его любимая маленькая машинка, без которой он не засыпал.

Я поймала себя на мысли: «А если не успеем?»

Пальцы задрожали.

– Мам? – послышался сонный голос.

Фархат вошёл в комнату, потирая глаза.

– Мы куда? – спросил он. – Ты чего вещи берёшь?

Я присела перед ним, взяла его ладони в свои.

– Мы поедем… в поездку, помнишь, я тебе о ней говорила? – сказала я, выбирая слова так, будто это могла быть сказка. – В большой город. Там много машин, много людей, и… мы увидим самолёты.

Глаза сына загорелись.

– Самолёты?! – он тут же оживился. – Я хочу у окна!

И от этого мне стало ещё больнее. Потому что для него это было приключение. А на самом деле побег.

– У окна, – кивнула я. – Обещаю. Только ты будешь слушаться. Хорошо?

Он серьёзно кивнул, как взрослый.

– Я буду, – сказал он. – Я же мужчина.

Мне хотелось расплакаться. Но я лишь улыбнулась.

– Мой мужчина, – прошептала и поцеловала его в лоб.

Мы уезжали тихо. Не так, как обычно происходит – с криками, суматохой, громкими и долгими прощаниями. У дядюшки Турсуна здесь была власть и уважение, и он сделал всё так, чтобы никто лишний не заметил.

Мы вышли через боковой выезд, где редко бывали гости. Машина уже ждала. За рулём сидел Фарид, который встал за меня, когда Нияз требовал «не вынуждать применять силу». Он взглянул на меня, и в этом взгляде было простое: держись. Мадина сунула мне в руку пакет с едой и водой.

– В дороге пригодится, – сказала быстро. Потом обняла меня крепко. – Ты только… живи. Поняла? И сына береги.

– Берегу, – прошептала я. – Спасибо.

Лейла стояла чуть поодаль. Глаза красные, губы дрожали.

– Простите… – выдавила она. – Это из-за меня всё началось…

– Не смей, – резко сказала я. И мягче добавила: – Не из-за тебя. Это началось задолго до тебя.

Я не стала обниматься. Если бы обняла – сорвалась бы. А мне нельзя было срываться. Фархат залез в машину, устроился у окна. Я села рядом, помогла ему пристегнуться. Машина тронулась. И только когда пацха осталась позади, когда деревья сомкнулись над дорогой, а шум воды от водопада стал глуше, я почувствовала, будто у меня вырвали кусок сердца.

Это был мой дом. Мой спасительный остров. Моё убежище.

И я снова покидала родные края.

Дорога до аэропорта казалась бесконечной. Горы сменялись равниной, воздух становился тяжелее, шум громче. Чем ближе мы подъезжали к городу, тем сильнее всё сжималось в груди. Казалось, вот-вот кто-то перегородит нам дорогу, мы никуда не доедем.

Я проверяла документы каждые пять минут. Пальцы сжимали паспорт так, будто это могло спасти. Неудивительно, что это не укрылось от сына.

– Мам? – позвал Фархат. – Ты боишься самолёта?

Я заставила себя улыбнуться.

– Немножко, – призналась. – Но я справлюсь. Ты же со мной.

Мой мальчик гордо кивнул.

– Я тебя защищу.

От столь бесхитростного признания защемило сердце.

– Защищай, – прошептала я и крепко его обняла.

Так мы и провели весь остаток пути в обнимку.

В аэропорту было шумно и холодно. Холод не от температуры, а от воздуха. Стеклянного, равнодушного, чужого. Он пах металлом, кофе и чем-то ещё – тревогой сотен людей, которые спешили, летели, прощались, встречались. Здесь всем было куда-то нужно. Слишком много людей. Слишком много взглядов. Слишком много камер, следящих за каждым шагом. Я тоже шла быстро, почти бежала, ловя себя на том, что считаю шаги. Раз, два, три – только бы не споткнуться, не остановиться, не оглянуться. Фархат шёл рядом, крепко сжимая мою руку. Его ладонь была горячей, липкой от волнения. Фарид держал дистанцию. Не вплотную, но и не далеко. Я чувствовала его присутствие спиной, как чувствуют охранника или телохранителя: не видишь, но знаешь – если что, он будет первым, кто встанет стеной. Перед самым входом в аэропорт позвонил дядюшка Турсун:

– Вы уже там?

– Да, – ответила я.

Голос сорвался, будто связки больше не слушались.

– Алия… если что… не бойся. Я не оставлю вас.

– Спасибо, – прошептала я. – Спасибо, папа.

Я не называла его так часто. Но сейчас это слово вырвалось само.

– Позвони, как долетишь, дочка. Казбек с женой встретят вас. Не переживай, всё хорошо будет, – закончил наставительным тоном.

Мы распрощались, я отключилась и ещё несколько секунд смотрела на погасший экран, прежде чем убрать телефон. Пальцы дрожали.

Мы вошли внутрь.

Далее нас ждал досмотр на входе. Регистрация на рейс. Очередь. Табло с расписанием взлётов. Голоса на разных языках. Чемоданы на колёсах. Детский плач где-то слева. Смех справа. Жизнь – обычная, чужая.

Мы прошли регистрацию.

Почти.

Оставалось совсем немного – пройти контроль, выйти к нужным воротам, зайти в самолёт. Сесть, пристегнуться, почувствовать, как самолёт отрывается от земли.

Ещё чуть-чуть.

Я уже почти физически ощущала, как воздух становится легче. После контроля Нияз уже не сможет подойти так просто. Не сможет схватить. Не сможет приказывать. Не сможет…

– Алия.

Голос прозвучал рядом. Слишком близко. Я остановилась резко, будто меня ударили током. Так звучат люди, которые пришли не поговорить. Люди, которые пришли забирать своё.

Я медленно повернула голову.

Нияз стоял в двух шагах. Спокойный. Собранный. В тёмном костюме. Без суеты. Без гнева. Без спешки. Как человек, который не сомневается в результате. Будто он не искал нас. Будто он просто-напросто знал, где мы будем, и всего лишь пришёл вовремя.

Мир снова сузился. Как горная тропа над обрывом, где шаг в сторону означает падение.

Фархат крепче сжал мою руку. Так сильно, что пальцы побелели.

– Мам… – прошептал он.

Внутри всё сжалось. Но я подняла подбородок. Заставила себя выпрямиться. Нияз посмотрел на сына. Всего на секунду. Но я увидела. Как что-то мелькнуло в его взгляде. Что-то живое. Человеческое. Почти боль. Но, как мелькнуло, так тут же исчезло, будто этого никогда не было. Да, наверное, всего лишь показалось.

– Думала, успеешь? – спросил негромко муж.

Его голос звучал ровным. Почти ленивым. Я не ответила. Побоялась, что если открою рот, то закричу. Закричу так, что на нас обернутся все. Что выдам страх. Что сломаюсь окончательно.

Фарид шагнул вперёд, закрывая нас собой. Плечи напряглись, голос стал низким, предупреждающим:

– Здесь аэропорт. Не место для разборок.

Нияз даже не посмотрел на него. Просто сдвинулся в сторону. Его взгляд не отрывался от Фархата всё то время, что он доставал из внутреннего кармана пиджака документ, который неспешно развернул и ткнул им в мужское лицо. Фарид, как открыл рот, чтобы снова что-то сказать, так и не смог выдавить из себя ни звука. Как и я, смотрел и глазам своим не верил.

Свидетельство о рождении. Новое.

Дальше я в ту сторону не смотрела.

И так всё поняла.

– Это мой сын, – констатировал факт Нияз. – Мать не может никуда увезти ребёнка без согласия отца, так что разборок не будет. Я просто его заберу. Кто встанет у меня на пути, пожалеет.

Слова упали весом бетонной плиты. Придавили. Я почувствовала, как внутри всё осыпается – не с грохотом, а тихо, будто рушится старая стена, к которой не стоило прикасаться.

Мы не улетим.

Самолёт поднимется в небо без нас. Москва останется строкой в билете. А я буду здесь. Перед ним. С сыном за руку. И то, если он позволит и дальше мне её держать.

Выхода больше нет.

Именно поэтому, как бы ни было мне сейчас больно, как бы ни страдала моя гордость, я наступила себе на горло, удавила на корню всё, что испытывала прямо сейчас, и банально взмолилась:

– Нет, Нияз не надо, пожалуйста. Не делай этого. Зачем он тебе? Тебе же шесть лет не было до нас никакого дела. Живи дальше, как жил. Новая жена родит тебе ребёнка. Отпусти нас, Нияз.

Он слушал молча. Не перебивал. Не делал резких движений. Выражение лица также оставалось каменным. Люди вокруг шли, катили чемоданы, смеялись, ругались, проходили мимо, и никто не знал, что в этом маленьком пространстве между стойками регистрации решалась моя судьба.

Мой жестокий муж сделал шаг ближе. Я машинально отступила, но упёрлась в колонну позади. От холода гранита по спине пробежала дрожь.

– Ты лгала мне тогда, – сухо проговорил Нияз. – Смотрела в глаза и лгала. Потом исчезла. Потом родила. Потом снова лгала – годами, – каждое «потом» звучало как забитый гвоздь в крышку моего гроба. – И сегодня ты тоже собиралась меня обмануть. С никахом. С этим стариком. Со своим бегством. А теперь просишь отпустить?

– Ты сам вынудил меня бежать! – вырвалось из меня. – Ты…

– Ты сейчас не в том положении, чтобы торговаться и что-то требовать, Алия, – перебил мужчина.

Я судорожно вдохнула. И поняла, что во всём этом нас далеко не четверо. Высокие рослые мужчины в тёмной одежде обступили нас со всех сторон. Не вмешивались. Наблюдали. Но так, что были готовы вмешаться в любой момент, применить силу. Фархат тоже их заметил, дёрнулся. Его пальцы сжали мою руку так сильно, что стало почти больно. Хотя едва ли эта боль могла сравниться с той, что буйствовала в моей душе, подобно безжалостному урагану. Мы в ловушке. И Фарид ничем не сможет помочь.

– Мам… – прошептал сын. – Пойдём…

Я прижала его крепче к своему боку. И почувствовала, как подкашиваются ноги. Мир качнулся. Я бы упала, если бы не Фархат, который всё ещё крепко-крепко держался за меня. Ради него я обязана быть сильной.

И стерпеть, если придётся…

– Не забирай его, – прошептала я с мольбой глядя на Нияза, не заботясь больше о достоинстве. – Я прошу тебя. Он же совсем маленький. Он привык ко мне. Я его мать. Ты же понимаешь… так ему будет хуже.

Нияз и правда всё понимал. Иначе бы не медлил. Отвечать тоже не спешил. Стоял и смотрел на нас. Внимательно. Долго. А я, глупая, почти поверила, всего на одну страшную секунду, что он всё-таки дрогнет. Но нет.

– Понимаю, – как отражением моих мыслей, произнёс наконец, снова делая шаг нам навстречу.

И к сожалению, этого оказалось более чем достаточно, чтобы расстояния между нами осталось совсем мало. Как и воздуха. Одной рукой Нияз по-прежнему держал свидетельство о рождении Фархата, где в графе «отец» больше не стоял прочерк, значилось его имя, а другую – сомкнул в кулак, упёрся ею в колонну аккурат рядом с моим лицом. И сам тоже склонился. Ещё ближе.

– Но и тебе тоже придётся кое-что понять, – продолжил тихо и пугающе ровно, спокойно. – Я никогда не возьму в свой дом такую жену, как ты. Не то что второй. Даже четвертой женой не возьму. То, что я с тобой не развёлся – не твоё благо, Алия. Твоё наказание.

Стало до того мерзко и горько, что в горле встал ком. Я хотела ответить, но язык прилип к нёбу. К тому же Нияз вовсе не нуждался в моём ответе. Почти сразу продолжил:

– Но так и быть, я не настолько чудовище, чтобы насовсем разлучить сына с матерью. Если хочешь присутствовать в его жизни, можешь всё-таки вернуться. Не в качестве жены, конечно. Как прислуга. Тихая. И безмолвная. Будешь обслуживать всех, кто живёт под крышей моего дома. Будешь делать абсолютно всё, что велят. Беспрекословно. И слова против никому не скажешь. Или так. Или больше никогда не увидишь сына.

У меня потемнело в глазах. Секундная слабость захватила внезапно, неотвратимо. И этого вполне хватило, чтобы стены аэропорта отразили громкий возглас Фархата, которого Нияз банально вырвал из моих рук. Фарид тут же попытался вмешаться. Но на его пути встало двое из сопровождения моего жестокого мужа, не позволяя приблизиться.

– Мама! Мамочка! Отпусти меня! Я хочу к маме! – кричал мой сыночек, пока в полном отчаянии бился в чужой крепкой хватке. – Отпусти! Ты злой! Ты плохой! Я не пойду! Не хочу! Не буду! Ма-ама!..

Маленькие кулачки стучали по каменным плечам Нияза. Но тот будто не замечал их. Как и криков Фархата. Моих слёз тоже не видел. Отвернувшись, направился на выход из аэропорта, забирая с собой сына.