Читать книгу "Жестокий брак по-кавказски"

Глава 6

Тишина. Плотная. Тягучая. Она наполняла комнату спящего сына, с болью вгрызаясь в душу. Когда-то я считала это место домом, теперь не испытывала ничего кроме безнадёги, выглядывая в окно на сад с персиковыми деревьями.

Лунный свет ласкал пушистые кроны, шальной ветерок весело игрался ими, в стороне едва заметно колыхалась самодельная качель. И при взгляде на неё апатия накатывала с новой силой.

Она была установлена для меня.

Нияз сам её повесил. И вечерами, после ужина качал меня на ней под рассказ о том, как прошёл день. Я, прикрыв глаза от удовольствия, с улыбкой слушала его, любуясь совершенными чертами прекрасного лица.

Он почти не изменился. Разве что едва заметные морщинки в уголках глаз появились. Да не улыбался больше, как прежде. Ни мне, никому. Стал мрачным, отчуждённым, нелюдимым даже будто.

А может я себе всё придумывала. Ночь, которую я так любила, давила, вселяла сплошь плохие мысли. Всё виделось в самом худшем свете. И только Фархат не позволял этому поддаться, спал безмятежным сном ребёнка, чему-то улыбаясь во сне. Наверное, опять проказничал с Мурадом на пару. Эти двое без этого жить не могли. День прожит зря, если они не натворили чего-нибудь.

Впрочем, теперь уже и не натворят.

Вздохнув, я вернулась к сыну. Присела рядом, поправила одеяло на маленьких плечиках. Фархат не пошевелился. Только чему-то довольно рассмеялся.

Точно хулиганил с Мурадом!

Я и сама невольно заулыбалась.

Малыш мой любимый.

– Всё будет хорошо, вот увидишь, – прошептала я ему, но на самом деле успокаивала себя.

Может всё и впрямь не так уж плохо?

Зато у Фархата теперь есть своя отдельная спальня, удобная, со множеством игрушек. Нияз постарался. Мне понравилось, как он тут всё обустроил. Вот ещё бы не был таким грубым. Но это уже из области фантастики.

Не знаю, сколько времени прошло, я уже подумывала лечь спать рядом с Фархатом на кроватку, когда дверь открылась и на пороге показалась массивная фигура Нияза. Я тут же поднялась на ноги, встречая его.

Мужчина обвёл взглядом комнату, нашёл нас с сыном, после чего произнёс коротко:

– Идём.

Он не повышал голос. Просто бросил слово, как приказ. И сразу вышел обратно в коридор. Я шагнула за ним на автомате, рефлекторно. Когда он уходил, то обещал вернуться, чтобы мы поговорили и всё обсудили. Но, глядя сейчас ему в спину, я поняла: он не собирался ничего обсуждать. Он пришёл в очередной раз поставить меня перед фактом, давно всё единолично решив.

– Пойдём, – повторил он, едва я вышла и тихо прикрыла за собой дверь детской.

Не пошла, конечно же.

– Я не уйду от него, – ответила также тихо, напомнив.

Нияз посмотрел на меня так, будто я только что сказала что-то совершенно наивное и глупое.

– Я выделил тебе комнату, Алия. Отдельную.

– Я буду рядом с сыном, – повторила я упрямо.

Я знала, что рискую. Знала, что тем самым лишь раздражаю его. Но уйти, значило оставить Фархата одного в этом доме. И на это я пойти не могла.

Нияз поджал губы, одарив меня не менее упрямым взглядом.

– Он спит. И будет спать. Ему всё равно, где ты находишься ночью, – отчеканил негромко, но весомо.

– Ему не всё равно, – не сдавалась я.

В конце концов, Фархат никогда прежде вообще не спал один. Я всегда была рядом. Даже если приходила спать позже него, он знал, что вскоре я всё равно буду с ним. Но откуда бы Ниязу это знать? Он мог спросить, но не стал. Просто решил. Просто сделал. Да и в целом моё мнение уже давно для него не в почёте.

Нияз выдохнул через нос, медленно, с раздражением, которое он пока ещё держал под контролем, но уже с трудом.

– Ты опять начинаешь торговаться.

Это было не укором. Это было предупреждением.

Которое я вновь заставила себя проигнорировать.

– Я не торгуюсь. Я говорю, как есть, – ответила максимально спокойно.

– Нет, – отрезал он. – Ты говоришь, как хочешь. А будет так, как я сказал.

Его тон давил. Его поза – тоже. Он стоял так, что перекрывал собой весь коридор, лишая пространства для манёвра. Но я и тогда не двинулась с места. Продолжила стоять у двери детской, как если бы вросла в неё, стала частью косяка.

– Я не уйду, – повторила.

Нияз сделал шаг ближе. Слишком близко. Его тень накрыла меня, заслонив даже свет. В нос ударил запах его кожи и едва заметная нотка парфюма. Когда-то я упивалась ими, теперь едва дышать могла в его присутствии.

– И где ты там спать собираешься? – спросил он с холодной насмешкой. – В детской кровати? Она рассчитана только на Фархата. Или на полу?

– Хоть на полу, – сказала сразу, не раздумывая. – Лишь бы рядом с сыном.

Это его задело. Сильно. Я увидела это по тому, как дёрнулся кадык, как сжалась челюсть. Как пальцы сомкнулись в кулаки и тут же разжались, будто он едва удержал себя в последний момент.

– Прекрасно, – бросил зло. – Тогда пойдём.

Я не сразу поняла, что муж имеет в виду. Только когда он открыл соседнюю дверь, скрылся за ней, а вернулся с подушкой и одеялом. Потом развернулся ко мне, взял за руку. Не грубо. Но крепко. Так, что стало ясно – вырваться не получится.

Мы вернулись в детскую.

Фархат по-прежнему спал, поджав ноги, повернувшись лицом в согнутую руку. Нияз бросил подушку и одеяло на пол рядом с кроватью. Без замаха. Без злости. Именно это и напрягло больше всего. Не вспышка гнева, не крик – холодная, выверенная жёсткость, в которой не было ни капли сомнений. Ткань глухо ударилась о ковёр, словно подчёркивая: вот твоё место. Здесь.

– Раз тебе так нравится жить пожёстче, – сказал он сухо, – живи.

Муж развернулся, собираясь уйти, и в этот момент я вдруг поймала себя на абсурдной мысли: если он сейчас выйдет, мне станет легче. Гораздо легче. Потому что рядом с ним воздух становился густым, тяжёлым, давил на грудь, не давая дышать.

Но он не вышел.

У самой двери остановился, будто что-то вспомнил. Взгляд скользнул по комнате и зацепился за мою дорожную сумку, притулившуюся у стены. Да, она выглядела слишком скромно для целой жизни и слишком жалкой для той, кто когда-то была его женой.

– Это все твои вещи? – спросил, не оборачиваясь.

Я пожала плечами. Безразлично. Или сделала вид. Вещи – последнее, что меня сейчас волновало. Но всё же ответила ему:

– Не только мои. Там вещи и сына тоже.

Нияз повернулся. Молча. В этом молчании было больше угрозы, чем в любой прежде брошенной им фразе. Он посмотрел сначала на сумку, потом на меня, потом снова на Фархата. И на секунду мне показалось, что он колеблется. Но это длилось слишком мало, чтобы успеть поверить. Да и забыла я о том почти сразу же.

Нияз достал бумажник. Раскрыл. Я увидела плотную кожу, аккуратно разложенные купюры – порядок даже там, где другим он не важен. Он вынул все наличные, которые были внутри, и протянул мне.

– На. Купи себе что-нибудь завтра, – сказал.

Я смотрела на купюры дольше, чем следовало. Принять их означало принять навязанные мне правила этого дома. Чего я делать не собиралась, несмотря на то что вынуждена теперь опять здесь существовать.

– Мне и того, что у меня есть, хватит, – гордо отказалась от такой щедрости.

Хотя, наверное, это моё самое глупое решение. Дядюшка Турсун должен был отправить оставшиеся наши вещи следующим рейсом, отдельно, но теперь это не имело смысла. Фарид наверняка уже тоже вернулся домой и доложил ему о произошедшем. Но принимать помощь от Нияза я всё равно не желала. Только не от него. Хотя, если так подумать, больше и не от кого.

Нияз это тоже знал, потому криво усмехнулся.

– Ты забываешься, Алия.

В его голосе вновь прозвучало предупреждение. На этот раз оно было почти ласковым и от того чувствовалось ещё более опасным. Я вздрогнула, когда Нияз шагнул вперёд. Слишком близко. Опять. Он словно испытывал меня своим присутствием. Я вновь почувствовала его запах. Знакомый до боли. Тот самый, от которого когда-то кружилась голова, а теперь сводило желудок.

Он склонился ко мне ниже, и я едва сдержала желание отшатнуться. Уйти на другую часть комнаты. Оказаться как можно дальше от него. Чудом, но сдержалась.

Его голос – тихий, мрачный, пробирал до самых глубин души. Словно он не говорил, а мысленно транслировал мне каждое своё слово.

– Я разрешил тебе остаться под этой крышей при одном условии. Ты не споришь со мной. Ты слушаешься. Ты не устраиваешь сцен. Если тебя что-то не устраивает – где ворота, ты знаешь. Ты уже там была.

Слова врезались точно в цель. Больно. Без промаха. Разодрали броню, хлестнув по сердцу со всего размаха. До очередной глубокой раны, которая тут же принялась кровоточить, мешая каждому новому вдоху. Я ведь действительно там была. Помнила каждый шаг. Каждый взгляд. Каждый день, когда мир рушился, а поддержки не было ни от кого. Показательное выступление его матери и сестры лишило меня её. Они же на весь город меня ославили, так грубо выставив за порог. Никто бы не стал помогать кахбе. Мне пришлось бежать, пока ещё могла, пока меня не закидали камнями.

Он прав. Я знала цену его терпения. И знала, что бывало, когда оно заканчивалось. Вот и промолчала. Потому что если бы заговорила – закричала бы. Обязательно высказала бы ему всё, что думаю о нём и его помощи. А Фархат спал. Я не хотела его будить. Не хотела, чтобы он становился свидетелем столь безобразной сцены. Чтобы между нами с Ниязом ни произошло в прошлом, его это не должно никак касаться. Я разберусь, но сама, без его участия.

Нияз ещё секунду смотрел на меня, словно проверяя, не сдалась ли я наконец. Не сдалась. Не внешне. Он снова криво усмехнулся, будто ничего иного и не ждал от меня. Потом аккуратно положил деньги на тумбочку. Жест выглядел почти будничным. Почти спокойным.

– Подумай, – сказал ещё тише. – И не испытывай моё терпение.

Наконец, отстранился. Но и уходить не спешил. Стоял и ещё около минуты прожигал меня тяжёлым взглядом. Казалось, он что-то хотел спросить и не решался. Так по итогу ничего и не сказал. Тряхнул головой и ушёл.

Дверь закрылась за ним почти беззвучно. Через несколько секунд замолкла и его тяжёлая поступь. А я ещё немного постояла, не двигаясь, не веря, что осталась одна. Потом медленно опустилась на пол, прямо на брошенное одеяло, прижала к груди подушку и только тогда позволила себе вдохнуть.

Воздух дрожал. Или это дрожала я? По щекам катились слёзы. Не боли – опустошения.

Это будет труднее, чем представлялось.

И я боялась, что не справлюсь.

Всю ночь провела как на иголках, заснув лишь с рассветом. А проснулась от того, что рядом кто-то копошился. Оказалось, Фархат. Пока я спала, он перебрался ко мне на пол и вытеснил меня с пухового одеяла на палас, развалившись на моём месте в форме звезды.

Вот ведь хулиган!

А Нияз говорил, что проспит до утра и не вспомнит. Как же. Он бы скорее весь дом перебудил, проснувшись и не найдя меня.

Невольно улыбнулась, глядя на маленького наглеца, оккупировавшего моё спальное место. Потянулась разбудить его, но не стала. Вместо этого поднялась и пошла умываться.

Пусть ещё поспит, а я пока завтрак как раз приготовлю.

Правда, шагнув к ванной комнате, почти сразу замерла. Вспомнилось, что я в этом доме теперь больше прислуга, чем мать наследника рода Караевых. О чём госпоже Халисе уже наверняка известно. Соответственно, как только покину комнату, на меня сразу обрушится весь её гнев со всеми вытекающими.

Вздохнув, я на мгновение прикрыла глаза, собираясь с мыслями о своём скором будущем.

Это будет в самом деле трудно.

Халиса Сабитовна не зря велела уезжать. Она знала, что в ином случае так и будет. И неожиданно честно предупредила о последствиях. Стоило её послушать.

Впрочем, я и послушала. Но толку? Её сын всё равно не отступил бы. Даже выйди всё с никахом, он бы и тогда что-то да придумал, ни за что не отступил. Нияз в принципе не из тех, кто легко меняет решения. Раз приняв, стоит на своём до конца. Это и сыграло с нами злую шутку. Его неумение идти на компромиссы. Он либо получает всё, либо ничего. Для него не существует полутонов. А теперь их больше не существует и для меня.

Не важно, что им двигало. Не важно, сожалел ли он о случившемся. Я всё равно не собиралась его прощать. И прогибаться, как раньше, пытаясь сгладить острые углы и успокоить его. Пусть Азра теперь этим занимается.

Вот. Ещё одна проблема. Его вторая жена. Бывшая подружка ни за что не позволит мне забыть о том, что несмотря на сохранность моего статуса на бумаге, на деле я в этом доме больше никто.

Змея похлеще Халисы.

Жаль, я поняла это слишком поздно.

Ах, если бы я знала тогда, что, помогая ей, разрушу собственное счастье.

Я ведь до последнего верила, что обязана её поддержать. А на деле… именно она меня и сдала. Выставила всё так, будто я не просто изменила Ниязу, а делала это на постоянной основе. А она меня прикрывала всё это время. И доказательства предоставила.

Когда Нияз швырнул мне в лицо ту запись…

Никогда мне ещё не было так стыдно, больно, унизительно.

Я сразу всё поняла. Никто, кроме матери, Азры и Нияза не знал о моей родинке на пояснице. Я никогда не выставляла её напоказ. И уж точно никто не мог воспроизвести её с такой точностью. Она необычная, похожая на кривое вытянутое перевёрнутое сердце. Такое не нарисовать с точностью до миллиметра, не увидев, только по описанию. А Азра видела. Ещё расспрашивала о ней, просила рассмотреть получше, а на деле…

Сделала из меня кахбу.

И когда правда вскрылась, было поздно уже что-то кому-то доказывать. Я видела это в глазах Нияза. Он требовал правду, но не верил больше мне. Впрочем, я сама виновата. Не лги я ему, прикрывая проделки Азры, был бы шанс. А ложь, наложенная на ложь, породила закономерное недоверие.

Я осталась одна, без семьи, без поддержки. Нияз выгнал меня, даже не удосужившись убедиться, что я не беременна, как того требовали обычаи. Да я и сама на тот момент не думала, что такое возможно. Хотя мы с Ниязом очень хотели детей, но как-то всё не выходило, из-за чего Халиса Сабитовна всегда особенно сильно злилась на меня. Считала пустоцветом. А вышло…

Хорошо вышло, если так подумать. У меня был Фархат, и ради него я бы и не такое вынесла ещё раз, если б пришлось.

Только как мне теперь это всё пережить в настоящем?

О том и размышляла, пока умывалась и переодевалась.

– Мама? – послышался в какой-то момент сонный голосок сына, и я поспешила выйти к нему.

– Я здесь, Фархат. Проснулся? – улыбнулась.

Сын сидел на полу, потирая глазки своим маленьким кулачком. Явно ещё не до конца проснулся. Но кивнул уверенно, бодро. А потом задал вопрос, от которого у меня сердце в прямом смысле слова встало. Всего на миг, но точно перестало биться.

– А где папа?

Я чего угодно ждала, но не этого. И даже как-то не сразу со словами нашлась.

– Он сказал, что ненадолго уйдёт по делам, а потом вернётся, – продолжил добивать меня собственный же ребёнок.

– А… когда он тебе это сказал? – поинтересовалась я у него осторожно.

– Когда заходил утром поздороваться. Ты спала. Он велел тебя не будить. Сказал, что ты устала. И я не будил. Папа сварил мне кашу, я поел, а потом мы вернулись к тебе. Потом он сказал, что ему нужно уйти ненадолго. А ещё обещал, что, когда вернётся, он со мной поиграет.

Честное слово, я ещё никогда в жизни не пребывала в таком шоке, как сейчас.

И ведь даже не проснулась!

У меня ребёнка из-под носа увели, а я и не поняла!

– Значит папа тебя накормил, – уточнила скорее для того, чтобы просто что-то сказать, чем в самом деле интересовалась.

– Да, – кивнул Фархат. – И дал персик. То есть он дал два. Один тебе. Но ты так долго спала, что я его съел, – стыдливо опустил глаза в пол, вызвав у меня непроизвольную улыбку.

– Вкусно тебе хоть было? – уточнила со смешком.

– Очень, – закивал довольно мой мальчик, вмиг позабыв о всяком стыде.

Подскочил на ноги и кинулся к столику. Я лишь отметила краем сознания, что он довольно неплохо здесь уже ориентируется. А я всё проспала.

– Вот, это мы с папой нарисовали! – гордо произнёс сын, вернувшись ко мне с альбомным листом.

– О! Как красиво! – восхитилась я, глядя на детский рисунок.

А у самой в груди снова всё сжалось.

На белом плотном листе был изображён дом на пригорке и мальчик, держащийся за руки двух взрослых.

«Мама», «я», «папа» было подписано над каждым человечком. А в стороне лаял «Мурад».

– Правда, очень красиво, – похвалила ребёнка. – Ты большой молодец. С каждым разом всё лучше получается.

Фархат радостно просиял, почти раздулся от гордости, чем вызвал у меня новую улыбку.

– Мам, а можно мне в саду поиграть? Я кушать не хочу. И в комнате мне надоело.

Вопрос ввёл в очередной ступор. Будь мы в пацхе, я бы даже не раздумывала. Но тут чужая территория, на которой проживали те, кто хотел бы избавиться от нашего с сыном присутствия на ней. Отпустить одного значило подвергнуть опасности. С другой стороны, не станет же Халиса Сабитовна в самом деле вредить ребёнку? Она, конечно, женщина жёсткая, прямолинейная, что думала, то и говорила всегда, но физически никогда не вредила. Если, конечно, не считать того раза, когда сама же остригла меня, прежде чем вытолкнуть за ворота этого дома.