Читать книгу "Эхо иллюзорных надежд"

Защита собственной правды

Сегодня днем, стоя со своим старым армейским приятелем у журнального киоска, мы разговорились о правде, и вот на что он мне пожаловался.

– Представляешь, – начал приятель. – Вчера на одном мероприятии, куда меня пригласили в качестве почетного гостя, я встретился с одним человеком, перед которым мне пришлось защищать свою правду.

– А разве это требовалось? – удивился я.

– Конечно! – воскликнул он. – Иначе нельзя было, поскольку все наши разговоры, высказанные мнения и взгляды свелись к защите каждым из нас только какой-то своей правды. Я и мой оппонент были вынуждены отчаянно защищаться. Я был бы рад избежать всего этого, но, к сожалению, уже не мог промолчать.

– Ну так ты бы сказал, что тебе надоело с ним беседовать, – произнес я.

– Не получилось.

– Почему?

– Тот, перед кем я защищал свою правду, насильно заставил меня с ним поспорить.

– То есть как это? – изумился я.

– Просто, – вздохнул приятель. – Он спровоцировал меня на то, чтобы я начал защищаться. А вот его защита скорее заключалась в весьма грубых словесных нападках. Я понимаю, что, когда защищаешь свою правду, пускаешь в ход все средства. Но мне кажется, что защита, состоящая из унижений и оскорблений противника, слаба и заведомо проигрышна. В мою сторону он позволил немало упреков и укоров.

– Твоя защита правды была сильна? Ты выдержал нападки?

– Думаю, да. По крайней мере, я не давал ему возможности найти в ней слабое место.

– Это хорошо.

– Еще бы. Я в тот момент понимал, что нет такой защиты, которая спасла бы мою правду от правды кого-нибудь другого. И у моего собеседника не имелось такой защиты, которая уберегла бы его правду от моих доводов. Конечно. Я был уверен в том, что защита моей правды самая сильная, потому что за моей правдой и ее защитой стояла сама Вселенная, все случаи и происшествия, понимание мировых процессов.

Правда моего оппонента, впрочем, так же как и ее защита или попытки ее защитить, были ошибочными, ибо источниками для них служили слухи, пересказы, отрывочная и неполная информация. Я это понимал, поскольку человек, носивший их в своем сердце и душе, сам признавался мне, откуда они у него.

– Пусть так. Скажи, а этот твой собеседник, о котором ты говоришь, осознавал, что защита его правды, вероятнее всего, быстрее падет, чем твоя? Ведь если источник ее был изначально неоднозначным и ненадежным, то почему же он уверял и тебя и себя в том, что его правде ничто не угрожает?

– Не знаю, – отмахнулся парень.

– Может, он был недостаточно умным, чтобы это понимать? – предположил я.

– Наверное, – задумчиво ответил приятель.

– Тебе было сложно защищать свою правду, поскольку он пытался опровергнуть ее всеми доступными фактами, – попытался поддержать его я.

– Однако заметь: не лично проверенными фактами.

– Согласен.

– Знаешь, одно дело знать правду, но совсем другое – защищать ее перед кем-то. Еще нужно уметь защитить свою правду. А вот для того, чтобы не делать этого, ты сам и твой противник должны владеть единой, общей для всего правдой. И тогда, и только тогда, вам не понадобится выяснять, чья защита правды лучше и надежнее.

– Это невозможно.

– Да, невозможно.

– Одну правду можно защищать по-разному и с разных сторон, и вот тут надо быть осторожным, ибо для каждой новой защиты требуются всё новые и новые доводы и факты. Как бы не уйти далеко в сторону. Своя опасность есть во всём, – заметил я.

– Я очень надеюсь, что судьба больше не сведет меня с ним, потому что я не хочу вновь тратить силы на защиту своей правды, – сказал парень.

– Тогда тебе придется поселиться на необитаемом острове, чтобы этого точно не случилось.

– Разве? – парень прищурился.

– А только так тебе это удастся, – сказал я. – Правда, даже такие меры не уберегут тебя от того, чего ты больше всего не хочешь. Всегда останется в итоге тот, перед кем ты будешь вынужден защищать свою правду, и этот кто-то – ты сам. И вот тогда ты начинаешь проверять, насколько крепка защита твоей собственной правды, а исходящие из пропасти твоей души сомнения, и неуверенность, и недоверчивость превращаются в силу, которая помогают тебе в этом.

Ты как защищаешь свою правду, так и пытаешься разрушить ее, ты определяешь количество уровней защиты собственной правды, ты же и вооружаешься теми средствами, которые помогут тебе каждый из них преодолеть.

С самого рождения и по существу до смерти мы вынуждены защищать перед миром, Богом и высшими силами свою правду, а вместе с тем оправдывать сами себя и всё прочее, что неспособно оправдать себя.

Оправдание себя самим собой как одна из форм защиты собственной правды – мы нередко прибегаем к этому, когда понимаем, что не в состоянии добавить к защите собственной правды более ничего, что укрепило бы ее. Ты так делаешь – я так делаю.

Мы можем посмеяться над сокрушенной защитой чужой правды – ведь победа над оппонентом всегда сладка, но мы не в силах заставить себя посмеяться над осознанием слабости защиты личной правды.

– Непросто это, – подытожил приятель.

Я положил руку ему на плечо и улыбнулся. Мы еще немного поговорили, а потом, попрощавшись, разошлись. Но вопрос о защите собственной правды я всё же посчитал не полностью исчерпанным. И не раз вновь возвращался к нему.

Милый и Добрый Человек

Я знаю одного Милого и Доброго Человека.

У Милого и Доброго человека нет и никогда не было своего имени, и потому я обращаюсь к нему просто: Милый и Добрый Человек. Я его очень уважаю и ценю.

Милый и Добрый Человек живет в чудном уютном поселке.

Милый и Добрый Человек живет в одноэтажном частном доме. Его жилище внутри довольно маленькое и тесное: хоть все вещи убери оттуда – просторнее от этого оно не станет. С другой стороны, человеку и не нужно много жизненного пространства, ему необходимо лишь столько места, сколько позволяет его амбициозности легко расправить крылья, авторитету – встать в полный рост, а мужской чести – развернуться в достаточной мере.

Каждый день Милый и Добрый Человек ведет хронику собственной жизни.

Хроника жизни Милого и Доброго Человека – это последовательность его жизни, но в ней не всегда много текста, некоторые записи – это афоризмы. Емкие, короткие высказывания, которыми он измеряет ширину круга собственных интересов. Бог пишет наши судьбы чередой афоризмов.

Милый и Добрый Человек не считает нужным заботиться о количестве текста, вот и мне не нужно думать и гадать о том, много его или мало – главное, чтобы он продолжал вести свои записи. Милый и Добрый Человек не может прерваться или полностью закончить писать хронику своей жизни, потому что он уже не видит смысла обрывать занятие, уже вошедшее у него в привычку.

Хроника его жизни – это не только стремление зафиксировать формулу достигнутых успехов и попытка, пользуясь ею, стать первым в новых делах, но и потребность в постоянном осознании того, что он всегда будет победителем.

Возможно, это только сегодня мы можем думать, что не ошиблись в своих предположениях о том, что ждет нас завтра. Когда это «завтра» наступит для нас, тогда мы полностью удостоверимся в этом или узнаем, что ошибались.

Мне интересна хроника жизни Милого и Доброго Человека – но почему и до какой степени? А это пусть уже он сам скажет.

Милый и Добрый Человек мне всегда симпатичен.

А ведь меня, наверное, тоже можно назвать милым и добрым человеком?

Семь ложек

Я купил себе семь ложек.

Первой ложкой мне жалко, что-либо делать, одна вещь из многих обязана нести в себе девственную чистоту, заключенную в ярком и безукоризненном блеске.

Второй ложкой я помешиваю в своей душе густой настой из моральных постулатов.

Третьей ложкой я вычерпываю из себя тягучие соки лет.

Четвертой ложкой я понемногу добавляю в себя старость.

Пятой ложкой я поглощаю перемены.

Шестая ложка успела побывать в руках всех, кроме меня, она не холодила моих губ, а мои пальцы не передавали ей своего тепла.

Седьмую я по глупости погнул.

Знакомство

Мы собрались в одном месте без начальной и конечной цели, просто потому, что поблизости нет иных таких мест, где каждый из нас не чувствовал бы себя обязанным попытаться познакомиться друг с другом.

Место, о котором я говорю, – ни для меня, ни для них, ни для всего остального человечества ни даже для самого себя – оно лишь антураж для нашей взаимной трусости и взаимного страха перед опрометчивым знакомством.

И что теперь?

А теперь, в этом месте, мы просто дышим общим воздухом единственного обезличенного пространства и при этом то постоянно смотрим по сторонам, то, закрыв глаза, пытаемся построить более или менее связную и обдуманную беседу со своим внутренним «Я».

Крематории

Нам нужны крематории. Зачем, разве мы не привыкли предавать тела усопших земле? Раньше мы вообще не заботились о том, как именно избавляться от мертвецов, не спрашивали себя: а только ли таким образом надо поступать? Сейчас же всё изменилось – некоторые из нас запятнали себя и свою нацию позором преступления. А ведь преступление – грех, тяжкое зло. Так какое же преступление они совершили? Предательство. И предали они наш дух, национальную честь и народное благочестие. Мы не знаем, как им это простить.

Большинство из нас не хочет хоронить предателей. Нам нужны крематории, чтобы уничтожить тела предателей так, чтобы от них остался лишь пепел. Мы не хотим, чтобы у предателей были могилы с надгробиями, мы не желаем совершать для них какие-либо ритуалы погребения.

Но позвольте, сам факт предательства тех людей разве не будет напоминанием о том, что они когда-то жили? Да и сами крематории разве не превратятся в напоминание о тех, чьи тела в них сжигали?

Конечно, это всё останется. Однако здесь нет проблемы. Со временем мы скажем, что крематории хоть и были построены, но их запускали только однажды – чтобы проверить, исправно ли они работают. С воспоминаниями сложнее. Впрочем, и с ними можно кое-что сделать.

И как же мы поступим с воспоминаниями о предателях? Мы их тоже уничтожим в крематориях, а после в очередной раз объявим, что проверяли их работоспособность.

Мой остров

1

Я люблю остров, на котором родился и живу. На нашем острове, если ты встретил человека хотя бы раз, то рано или поздно увидишься с ним вновь.

Местные жители, в том числе и я, любят гулять в лесу в глубине острова и по песчаным берегам. На большой земле всё иначе, при желании можно, конечно, и там найти лес и свою «большую воду и песчаные берега», однако это не то, нет какой-то индивидуальности, отрешенности, что ли, умиротворения. Я даже названия не могу подобрать. Веет от жизни на острове романтикой.

Если бы кто-то приезжий спросил меня: «Что значит жить на острове?» – я бы ответил так.

«Чаще отдыхать от чьих-то мнений. Жизнь на острове во многих своих повседневных мелочах ничем не отличается от жизни на большой земле, разве что площадь самой суши меньше и вода ближе. Куда ни глянь и куда ни пойди – везде ее найдешь. Что там ты постоянно заботишься о чём-то, что здесь ежесекундно думаешь о проблемах и повседневных делах. Что на большой земле ты ищешь себя, что тут стремишься найти ответ на вопрос «Что я есть такое?».

Тяжела ли твоя жизнь, счастлив ли ты, не имеет значения, где страдать или радоваться – на острове или на большой земле. Это лишь условности для нашего благополучия. Наша жизнь – это остров посреди океана: повсюду стихия, которая отделяет нас от воображаемых островов или целых континентов. Мы придумываем себе пространства без воды».

Мой дед говорил, что все люди по своему величию и наполнению либо острова, либо континенты. Последние могут расколоться, а первые так и остаться ничтожными. Тех из них, кто отличался большим умом, знаниями, кругозором, он называл континентами, всех же остальных – островами за их малообразованность и невежество.

Дед говорил, что мы строим фантазии о другой суше, поскольку не можем смириться с мыслью, что кроме океана и нас нет ничего, или свыкнуться с тем, что нам не испытать радости от опровержения нашего единственного представления об упрощенности мира. Интересно, а есть ли люди, которые полагают, что только одна вода окружает наш остров и что лишь о берега единственного клочка суши бьются волны? Утверждают ли они, будто волны не знают другой земли, а сама земля не знает иной воды?

Если такие люди и найдутся, то как они пояснят свои взгляды?

Я поинтересовался у туриста, недавно побывавшего у нас: «Если бы тебе предложили перебраться с большой земли к нам на остров, ты бы согласился?»

На это он сказал:

«А нашлось бы для меня здесь место, и стал бы я своим? Думаю, я бы прижился на острове, по крайней мере от меня была бы польза и у меня имелась бы возможность не умереть со скуки.

Впрочем, на большой земле я уже давным-давно пригодился и не скучаю. Так что мне в данный момент незачем думать о том, что бы меня ожидало, если бы я согласился обосноваться на острове. Мне лично достаточно и того, что я могу приезжать сюда как турист».

Чувствовать себя на своем месте – что может быть лучше? Также всё зависит от того, кто с тобой рядом: любимый человек или временный попутчик.

Обычно на наш остров приезжают поодиночке или в компании? Всё зависит от желания и надобности с кем-либо посетить остров или, наоборот, покинуть его и перебраться на большую землю. Друзья и попутчики хоть по жизни, хоть просто так, по воле случая.

И кто знает, как долго продлится одиночество человека на острове?

Мы, островитяне, не знаем, что такое голод, мы не допускаем мысли, что однажды нам придется голодать. Даже если такая беда случится на острове, мы всегда сможем обратиться к морю. Оно всегда кормила наших праотцев – первых поселенцев и их семьи, это сейчас в современном мире большинство из нас практически забыло, что значит добывать себе пропитание собственными силами. Не дикая природа помогает нам кормиться, а цивилизация, сам человек и его способность воздействовать на природу.

Большая земля обеспечивает нас продовольствием, оно попадает к нам разными путями, и морем, и по воздуху. И по мосту, соединяющему остров с большой землей.

У нас на острове нет проблем с работой. Все, кто тут живет, уже заняты каким-то делом или вовлечены в какое-нибудь предприятие. Есть человек – есть для него занятие, нет человека – и о занятости не стоит говорить. Каждый из нас уже нашел призвание. Когда человек рождается, его родители уже знают, что для него здесь, на острове найдется именно то занятие, которое не позволит ему пропасть.

Мы так живем и так говорим.

А еще мы говорим:

«Люби море и берега острова, которые всегда неразлучны».

«Цени себя и тех, кто доволен островной жизнью».

«С тобой ничего не случится».

«Найти себя на острове можно так же, как и на большой земле».

2

У нас на острове часто льют дожди. Я люблю их – и проливные, и мелкие. Дождливая и пасмурная погода мне лучше подходит, чем жаркая и солнечная. В жаркую солнечную погоду у меня голова начинает болеть и повышается давление. Да и к тому же я не могу нормально есть и пить

Хуже всего летом: у меня дома стоит просто невыносимая духота. Даже открытые настежь окна и двери не помогают.

Дождь не символ чистоты, он оставляет лишь вязкую грязь, в которой копошатся наши духовные нечистоты и взрастает брезгливость.

Но всё терпимо и переносимо.

Я повстречался с молнией. Я был на улице, стоял, прислонившись плечом к стене своего дома. Ветер невидимыми холодными пальцами трепал воротник моей рубашки. Мысли у меня в голове устроили беспорядочную чехарду, одни размышления перебивали другие. С самого утра настроение погоды было меланхоличным и безрадостным. Ближе к полудню полил дождь. Я чувствовал, как он пропитывал мою одежду и добирался до кожи. Капли воды дарили мне ни с чем несравнимую эйфорию, сладостное блаженство.

Я поднял глаза, и вдруг заплывшее густой чернотой тяжелое небо залило яркое белое пламя.

«Молния», – мелькнуло у меня в голове. И это было так.

Молния длинной изломанной полосой пламени, ощетинившейся сотнями навостренных в разные стороны тонких, как волос, изломанных пылающих линий, зависла над землей в нескольких метрах от меня.

Ко мне обратился голос.

– Я молния, – приветствовал меня он.

– А я – человек, – произнес я, – и преклоняюсь перед тобой.

– Я не нуждаюсь в твоем преклонении. Мне достаточно твоего уважения, – сказала молния. – Мне достаточно того, что ты смотришь на меня, не бежишь и не прячешься. Я могу стать проводником смерти, и иногда смерть обращается ко мне, однако на самом деле я всегда только сопровождаю бури.

– Ты светишь очень недолго, – заметил я.

– Это так, – согласилась молния.

– Ты существуешь краткий миг, – продолжил я.

– Конечно, – вновь подтвердила мои слова молния.

– Это всё очевидно? – спросил я.

– Нет, – ответила молния. – Я скупа на продолжительность света, но даже короткой моей вспышки достаточно, чтобы озарить окружающий мир и разорвать тьму, которая была до меня и останется после. Я скупа на собственное существование, и всё же это не слабость моя, а великое и самое желанное достоинство, ведь вряд ли найдется кто-то, кто будет рад моему вечному пребыванию в этом мире. Напротив! Все предпочтут спрятаться от меня и моего света.

– Я вижу в тебе и в том, как ты зажигаешь собой тучу, великолепие и изящество.

– Возможно, только с земли ты можешь оценить меня. Оценить грандиозные явления природы можно именно тогда, когда ты понимаешь, что огражден от их воздействия.

– Безопасность?

– Безопасность.

– Однако всё, как всегда, относительно, – заявила молния. – Относительность, двойственность и неоднозначность – для нас и друзья, и враги, либо упрощающие, либо усложняющие поиски правильного решения.

– А может быть, и нет никаких сложностей, есть только наша испорченность.

– Я такое допускаю.

Я увидел, как свет молнии потускнел, а сама она замигала, казалось, что сила, поддерживающая в ней жизнь и позволяющая ей светиться, вдруг начала стремительно ослабевать и иссякать.

– Я вот-вот исчезну, – сказала молния.

– Это подобно смерти? – спросил я.

– Нет, – ответила молния, – просто мое время вышло и я должна быть с теми, с кем я обычно появляюсь. Мы, молнии, никогда не задерживаемся дольше, чем на мгновение. Ты свидетель исключения.

– Понимаю, – вздохнул я. – У вас, молний, свои правила, у нас – свои. И ты не должна больше задерживаться. Хотя я бы пообщался с тобой еще немного.

– Быть может, наша встреча повторится, – произнесла молния. – Возможно, потом мы скажем друг другу всё то, чего мы не успели сказать сегодня или не сумели придумать. Прощай же.

– Прощая, прощай, – сказал я.

И молния потерялась среди других молний, которые, не переставая, озаряли небо.

А ведь я забыл спросить молнию о самом главном – почему она явилась именно мне. Я ее не звал.

Почему молния заговорила именно со мной? Ей было не всё равно, кто на нее смотрит или над кем она вспыхнула?

Может, молния – предвестник смерти, причем не чьей-нибудь, а моей? Ведь недаром же она говорила о смерти, о том, что она её проводник. Не всегда смерть поражает свою цель молниями, однако разве слова «молния – проводник смерти» не могут иметь другого смысла? Если бы я был наделен великим умом, то отыскал бы во всём истину.

Я жив, она не убила меня.

Я могу только думать и сопоставлять. Разговор с молнией и её появление может быть либо ошибкой, либо везением, редким шансом стать частью чего-то умопомрачительного. Я ищу предупреждение о вероятной смерти, хотя о ней мне сказано прямо. Молния – только молния, часть бури, а я лишь человек, спрашивающий у явления о своем последнем часе.

Кто или что знает?

Кто подтвердит или обнадежит?

3

Есть ли что-то, за что мы беспокоимся? Да! Наше беспокойство связано с морем, с открытой водой, в которой кто-нибудь из нас может оказаться вдали от суши.

Или не видеть друг друга. Может ли что-то заставить нас беспокоиться сильнее, чем страх оказаться посреди моря без каких-либо средств к спасению? Только черная бездна под нами, от которой никуда не деться, и которая дожидается, когда силы покинут нас и мы начнем тонуть.

Бездна примет наше тело. А сможет ли наша душа вырваться из ее липкой и вязкой черноты? Может быть, она вместе с нашими останками упокоится в черном, холодном чреве моря?

А еще нас заставляет беспокоиться осознание того, что если мы окажемся в открытом море, то не сможем дотянуться друг до друга. Вспыльчивый нрав моря не позволит нашим рукам соединиться, мы не сможем даже подплыть друг другу – волны не дадут этого сделать, расстояние между нами будет только расти. Быть единым целым, иметь сподвижника, вторую половинку – вот что мы считаем богатством, и вот что для нас – главный жизненный постулат.

Беспокоимся ли мы еще о чём-то или о ком-то?

Да, мы беспокоимся о многом.

Нас беспокоит, например, мысль о потере своего острова.

Нас беспокоит не только возможность утратить свой остров, но и перспектива самим исчезнуть, вернее, мы беспокоимся, что после нас останется голое пространство, что его потом никто не освоит и не заселит.

Мы беспокоимся, что нам придется покинуть свой дом, к которому привыкли мы сами, наши дети, где жили наши предки, и переселиться на большую землю.

Наверное, можно спросить: «Разве это плохо?» Я отвечу: «Может быть, нет». Но сможем ли мы там не потерять себя, сохранить в себе дух островной жизни?

В любом случае это всё только беспочвенные беспокойства. Мы прекрасно научились справляться с беспокойством о море. Чтобы оказаться в нём без ничего, надо для начала потерпеть кораблекрушение, пережить переломный момент, а ведь всякая катастрофа – это ситуация, делящая жизнь на череду старых и новых обстоятельств и событий.

Чтобы начать беспокоиться – надо придумать себе такие обстоятельства, из-за которых в душе зародится это самое беспокойство.

Честно сказать, нам от моря ничего не нужно, всё необходимое мы получаем с большой земли – благо мы с ней связаны широким мостом. Морем мы только любуемся – для чего еще оно необходимо при наших-то возможностях и обстоятельствах?

Мы умеем справляться с нашим беспокойством, трезво и скрупулезно оценивания ситуацию.

Мы научились преодолевать и беспокойство о том, что однажды наш остров вдруг останется без нас. Как такое могло бы произойти? Никто из нас не собирается перебираться на большую землю, нет таких бедствий или стихий, которые смели́ бы нас и наш остров с лица земли. Землетрясений в наших краях не бывает, не случается даже разрушительных бурь и штормов.

Впрочем, нет! Иногда случаются штормы и бури, но они ничтожны в своей ярости и так непродолжительны, что мы не воспринимаем их всерьез. Немного подует сильный ветер, блеснет с десяток молний, погремит гром, запенятся и заволнуются морские волны, но вскоре всё стихает. Небо сбрасывает облачные доспехи, появляется солнце.

Мы не истребляем друг друга, мы одно сплоченное общество, а значит, с нами ничего не случится.

Если всё так легко и просто для нас, почему же мы всё равно о чём-то беспокоимся?