Текст книги "Марксизм как стиль"
![](/books_files/covers/thumbs_240/marksizm-kak-stil-127290.jpg)
Автор книги: Алексей Цветков
Жанр: Политика и политология, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Загруженный в машину марсианский интеллект есть всеобщий и чистый Разум, отдельный от коллективного тела. В «Матрице» и «Терминаторе» похожая ситуация превращается в военный конфликт между автономным духом машин и общим телом человечества. Коммунизм машин начинает революционную войну против старого мира людей. Разумный инструмент восстает против глупого создателя. Но в утопии Богданова нет такого противоречия. Править и служить – одно и тоже в новом бесклассовом обществе, мозг которого автономен и не принадлежит никому. К тому же, восстание машин исключено по той причине, что они не имеют врожденного инстинкта жизни и им всё равно, существуют они или нет.
На бесклассовом Марсе есть телевидение, космические корабли на ядерных реакторах и «объемное кино». Пессимистичным ответом на «Красную звезду» станет «Аэлита» Толстого, где сходные по техническому развитию марсиане, запутавшись в войне цивилизаций, угасают в наркотическом дыму и никакая революция уже не возможна.
У богдановских марсиан огромные глаза и треугольные головы. Но чтобы не выделяться среди людей, на земле они носят маски с местными лицами, решая между собой, есть ли у нас шанс развития или мы – тупиковая ветвь, которую нужно безболезненно отсечь и забрать себе эту планету со всеми её ресурсами? Этот вопрос явно отсылает нас к Уэллсу, «марсиане» которого в «Войне миров» были простой иллюстрацией британского империализма, обращенного против самих британцев т.е. вывернутого наизнанку. Вернувшись с Марса, герой «Красной звезды» чувствует невыносимую космическую ностальгию. В 1920 году Богданов пишет поэму «Марсианин, заброшенный на землю». Одним из первых он воплотил в своей фантастике эту новую форму интеллигентского нарциссизма: я заброшен сюда с другой планеты и мучаюсь среди вас воспоминаниями о лучшем мире, меня пославшем. Потом в литературе это будет повторяться десятки раз: «Пхенц» Синявского, «Трудно быть богом» Стругацких и вплоть до песни «Бухгалтер Иванов» группы «Бахыт Компот».
6
Ленин считал его латентным идеалистом, так и не изжившим в себе до конца некоторых мистических настроений. В 1926 году, получив разрешение создавать Институт, Богданов решил, что настало время для реализации собственного «марсианского проекта».
Предельную востребованность Институт пережил во время войны. Впрочем, он почти дожил и до наших дней. В последние годы там случились активные сокращения и закрытие большинства лабораторий. Государство, исходя из рыночной логики, сократило всё «не эффективное» т.е. не прибыльное. Пикеты и подписи сотен медиков, как всегда, ничего не дали. То, что осталось, превращено сейчас в службу предоставления коммерческих услуг. Обследование там стоит около тысячи долларов.
Сквозь синие стеклышки нигилизма
Бледный, с нервно сжатым ртом, в синих кругленьких очках, переодевшись офицером, он гулял среди полицейских, рыскавших в его поисках, и сочувственно расспрашивал их о том, кого здесь ловят? Под этими очками таился памятный столь многим «подчиняющий взгляд», как будто люди были для него лишь безвольными экспонатами музея.
Сын крепостной и сильно пьющего мещанина, подростком Сергей прислуживал в полотерах и официантах на купеческих банкетах и свадьбах фабрикантов. Но всё свободное время проводил в провинциальной библиотеке, составив себе план самообразования. От чтения мальчик отрывался только для сна и игры на флейте. Окружающих он рано начал считать за «сонных свиней», но одновременно мечтал радикально переделать человека, начав с самого себя.
Незаурядные способности и поразительное упорство откроют Нечаеву дорогу к учительской должности и в столичный университет, где он штудировал Прудона и Гегеля. Учительствуя, он параллельно осваивает переплетное, токарное и плотницкое ремесло, чтобы лучше понимать «мужика» через его труд.
В университете он «остро заманчивый» Мистер Таинственность и Мистер Ниспровергатель, который не говорит, а спрашивает и не отвечает, а раздает приказы: «показать, что студенты это не манная каша!». Именно он стоит за шумными студенческими сходками 1869ого года, запрещенными правительством. Скрываясь от преследований, зачинщик с поддельным паспортом едет в Европу, к звездам политэмиграции. Герцена испугал его магнетический взгляд, а вот Бакунин (не путать с мелкобуржуазным беллетристом начала 21 века) был загипнотизирован и называл гостя «верующим без бога». От Огарева Нечаев получил для своей борьбы изрядные деньги, которые выделяли беспокойным эмигрантам русские же помещики «на всякий случай».
Он пишет свой «Катехизис», мечтая о «вольном коммунизме» и «мужицкой революции против чиновно-дворянский и казенно-поповской цивилизации». Любимая его идея – превратить себя и других в инструмент максимальной разрушительной силы. Главный «кейф» этого – нет больше никаких моральных обязательств ни перед кем из «обреченного общества» и единственный критерий оценки всего – успех нигилистического дела. Натравить народ на «попов, купцов и жандармов», а что делать дальше, когда Империя рухнет, решит уже следующее поколение мечтателей, которому будет суждено строить, а не рушить.
Из Европы он рассылает свою «Народную расправу» самым благонамеренным и уважаемым лицам в России, чтобы столкнуть их с полицией и посеять хаос в их домах. В журнале предлагается истреблять способных и образованных чиновников, оставляя в живых наиболее грубых и жестоких т.е. приближать массовое возмущение через отрицательную селекцию.
Вернувшись в Москву под фамилией «Павлов», он создает из впечатлительных студентов конспиративную сеть «пятерок», общим числом около ста человек, с тайным штабом в книжном магазине Черкесова на Большой Лубянке. Лидер делит своих людей на разряды по степени проверенности и составляет списки живых мишеней грядущей «расправы». Вербуя новых сторонников, «Павлов» блефует, утверждая, что к ним примкнуло уже много тысяч человек и общее восстание буквально на носу. Посылает писателя Прыжова, хорошо знавшего все московские злачные места, агитировать среди проституток и воров. Проституток предполагалось использовать для шантажа «высокопоставленных скотов». Но это дело не задалось, как и попытка распропагандировать тульских рабочих-оружейников, чтобы обзавестись порядочным арсеналом.
Пора проверить, насколько у «собак Павлова» выработался революционный рефлекс. В парковом гроте нечаевцы убивают своего товарища Иванова, который посмел завидовать славе лидера и сомневаться в его полномочиях. После убийства, скрыть которое не вышло, Нечаев бежит в Женеву, где возобновляет издание основанного Герценым «Колокола», а личные деньги добывает, рисуя рекламные вывески салонов и гостиниц, которые выходят у него весьма изящно и пользуются спросом. Кроме того, он пытается обложить «тайным налогом» богатых туристов на курортах женевского озера. Но это даже для его покровителей—эмигрантов оказалось «несколько слишком».
Выдан в Россию швейцарскими властями. Суда не признавал и от адвоката отказался. Достоевский внимательно следил за этим открытым процессом и с отвращением вспоминал молодость, когда и сам он состоял в похожем тайном обществе. В «Бесах» Нечаев выведен как Верховенский, а Шатов как «принесенный в жертву делу» студент Иванов.
Между заседаниями суда, жандармский офицер, рискуя должностью, бил арестанта и выкручивал ему руки, столь возмутительным было его поведение. Студенты в зале рукоплескали своему герою. С эшафота он кричал всем: «Скоро тут будет гильотина народной революции!».
Царь лично распорядился заменить двадцатилетнюю каторгу пожизненным заключением в Петропавловке, где Нечаев и провёл свои последние 9 лет. Со стороны революционеров последовал скорый и «ассиметричный» ответ – убийство императора, в подготовке которого Нечаев принимал прямое участие, не смотря на заключение в крепость. Как такое стало возможным?
Охранять политических отбирали самых морально стойких и твердо верующих военных. Смысл жизни православного человека – поиск встречи с Христом. «Заключенный №5» быстро стал для «низших чинов» крепости если не Спасителем, то героем-мучеником и аскетом уж точно. Нечаевское презрение к своей участи и верность избранному пути помогли им почувствовать себя внутри Евангелия. Более двух десятков караульных передавали его шифрованные записки народовольцам, выполняли все поручения и даже устроили арестанту в равелине встречу с Желябовым – лидером нового поколения нигилистов.
Нечаев хорошо понимал, что такое христианство. В этой религии бог совершает невозможное. Становится своим собственным творением, отказывается от власти и полномочий ради судьбы политического заключенного, который будет казнен. Сам пишет себя с маленькой буквы и сам себя зачеркивает крестом. Русское слово «бог» означает «дающий». Отсюда «богатый» – тот, кто что-то получил и «убогий» – тот, которому ничего не дали. Но в христианстве бог отдает самого себя, извиняясь перед собственным творением таким радикальным образом. Бог выбирает вовлеченность и случайность вместо запредельности и вечности. Отказывается от абсолютного знания ради человеческой свободы говорить с другими, ждать ответа в саду, быть преданным в храме и распятым на горе. Распахнуть руки, прибитые к дереву познания. Распахнуть их навстречу свободе каждого из нас. Навстречу твоей свободе выбирать то, что возмутительно, противоречит здравому смыслу, не задано «условиями», не содержится в почве и не ведет тебя к личному успеху. Солдаты из крепости, знавшие Евангелие, были уверены, что люди не предадут своего Спасителя во второй раз.
Генерал Потапов посетил узника, чтобы склонить к сотрудничеству, но вышел от Нечаева с разбитым в кровь лицом. Откуда было генералу знать, что заключенный всерьез обсуждает с караулом восстание всей крепости и захват царской семьи в Петропавловском Соборе? Удивительно, что ни один из караульных, оказавшихся в итоге на каторге, не отрекся от Нечаева в суде, чтобы облегчить себе наказание. Арестант роздал им новые имена и навсегда наполнил их жизнь настоящим смыслом.
После разоблачения этого, последнего нечаевского заговора его почти перестали кормить, совсем не выдавали ему книг, и через несколько недель он умер от цинги, заживо превратившись в скелет. Последнее, что делал он в жизни, прожитой по собственному «Катехизису» – выцарапывал на стене протестную прокламацию.
Российская Империя времен «русского викторианства», воображаемая многими теперь по «Статскому советнику» Б.Акунина (не путать с самым известным тогда в мире анархистом) была страной согнутых в поклоне спин, самоварной обстоятельности, бородатой рассудительности и лояльных тавтологий. Такая Империя мало нуждалась в личностях. Вместо человека в ней бытовал «покорнейший слуга». И нечаевское превращение людей в нигилистические машины политического разрушения стало обратной стороной такой Империи. «Покорнейший слуга» наизнанку оказался абсолютным бунтарем без позитивной программы, готовым валить всех идолов до тех пор, пока мир не опустеет.
Самый близкий Нечаеву из нынешних киногероев это Бэйн в нолановском «Бэтмане». Он реализовал всё, о чем мечтали нигилисты, и даже говорил на том же самом языке предельного равенства. В основе такого радикализма лежит ненависть к жизни как таковой. Революция нигилистов служит Танатосу, почти не скрывая этого. И тогда черный флаг Бакунина означает безбрежный океан Его Величества Небытия.
За риторикой передела собственности и расширения прав неслышно тикает адская машина, готовая уничтожить всех, а за «народным самоуправлением» скрыт безжалостный харизмат, который и есть острие нашей ненависти к самим себе и своей цивилизации.
Маркс осуждал «нечаевщину» за авантюризм, а вот Ленин и Мао находили его опыт весьма полезным. Сейчас о нём помнят только преподаватели истории, да европейские «автономы», практикующие ночные поджоги дорогих авто и анархизм в сквотах.
Он в демонической пролётке
Крылато мчится по столице
Весь взвинчен мыслями о бомбе
Ему не спится
Он пролетает мимо крепости
И чувствуя, что крепость ждёт его
Он скалится её нелепости
Ему смешно
Весь этот город представляется
Одним железным механизмом
В нём всё шевелится/качается
И нужно для социализма
Его фамилия Нечаев
Он поворачивает ключик
И пролетарий отзывается
Такой могучий
Поют детальки механизма
И люди – буквы на страницах
Прозрачной ночью нигилизма
Злой стрёкот в спицах
Несут колёса пассажира
Он едет в книгу Достоевского
Сюда он послан Комитетом
Сойти посередине Невского
С днем рождения, вождь!
ПесниШкольный Ленин с пионерских значков волновал меня мало и пели мы в актовом зале про вечную молодость вождя довольно механически. Советская рутинизация его харизмы не позволяла ничего почувствовать в пустом и общем ритуале, пока я не вырос, а ту школьную песню не спел Егор Летов в кровавом 1993-ем. Да, голос Летова мог наполнить драматическим электричеством любой текст, но тем важнее, что именно Летов выбрал для воскрешения в тот баррикадный год.
Ещё была песня Натальи Медведевой о том, как Ильич слушал в дадаистском кабаре «Вольтер» Тристана Тцару. Я начал с неё свою первую радиопередачу и даже придумал термин. «Про Ленина» – говорили мы в 1990-ых, если в чьей-то песне слышалось опасно много пафоса. Не важно, о ком шла речь – «Пинк Флойд», «Министри» или Ник Кейв.
ПортретМне нравится пристальное фото, с которого вождь смотрит тебе прямо в глаза с явным ожиданием твоего отчёта и самокритики. Но я понимаю, что ни один портрет не открывает никакой «внутренней сущности». Скорее наоборот, мы считаем запечатленное лицо выразительным, если нам удаётся экранировать на него собственные желания, надежды и страхи. О чём я думаю, глядя черно-белому Ленину в глаза?
Чего от него ждали? Научно управляемой экономики дара, а не обмена, национализаций, обобществлений и рабочей власти. Общества, в котором неравенство тает, нет нищих, неграмотных и бездомных, как нет и аполитичных мещан, а так же самовлюбленных буржуа. В мировом масштабе ждали сбрасывания с поверхности планеты всей паразитической кровососущей олигархической элиты. Верили, что труд теперь станет добровольным выбором, перестав быть библейским наказанием за первородный грех. Ленин означал конец логики анонимного насилия капитала и начало новой логики солидарности всех, кто работает.
Кто ждал от него всего этого? Все вальтеры беньямины мира – университетские умники и скандальная богема, все павлы власовы – герои рабочего класса из боевых профсоюзов, все безземельные крестьяне на чужих полях и безвестные солдаты в окопах. Все те, кто «в найме», а не «в доле», все, кто вынужден продавать хозяину не свои руки, так свои мысли, все, кто без работы совсем, а так же те, кому отвратителен удушливый рыночный мирок «экономических человечков» с их печально маленькой судьбой и лживой моралью.
Ленин был одним из самых поразительных результатов интеллектуального подъема, случившегося в нашей стране столетие назад. Никогда в России, ни до ни после, не жило столько самостоятельных и оригинально мыслящих людей. По законам диалектики, большинство великих людей этого подъема отрицали общественную систему, породившую их, и формировали контрэлиту. Под стук вырубки вишневых садов и славянские марши увеселительных духовых оркестров Циолковский паял свои первые ракеты, чтобы отселиться с Земли, Блок записывал гностические стихи под диктовку незримой Софии, а В.И. Ленин успешно воспитывал в эмиграции пролетарских революционеров, уверенных в том, что однажды всё, созданное всеми, станет доступно всем, как доступен нам всем язык, на котором мы говорим и думаем – общая собственность, результат и орудие труда одновременно. Слова позволяют нам чувствовать себя свободными от условий. И в этом смысле тоже язык является обещанием нашего освобождения.
Русский авангард и русский большевизм – вот самое ценное, что мы дали человечеству. И если авангард стал «интересным» дизайном в кабинетах западных офисов, то большевизм послужил технологией национального освобождения и мобилизации масс в бывших колониях и странах мировой периферии – Индокитае, Африке и Латинской Америке. В Индии я видел маленькие сельские памятники Ленину в гирляндах цветов. Там он похож на Кришну.
СегодняЧему сегодня могла бы поучиться у Ленина наша оппозиция, даже если она и не разделяет его «утопических» идей? Ну, например, мужской серьезности в сопротивлении. Большинство известных мне оппозиционеров рассуждают в шантажистской логике женской истерики: мы устроим мхатовскую сцену с элементами карнавала, битьем посуды и художественным визгом и нам, конечно же, пойдут на уступки, потому что на самом деле нас любят, ценят, нас боятся потерять и без нас тут «они» никак не смогут обойтись. Мы, вообще, лучшее, что тут есть и «они» это чувствуют. Просто «они» грубы и давно не видели нас в гневе. И мы, конечно, ещё долго будем делать вид, что оскорблены, не довольны и не так-то просты, пока не добьемся, чтобы всё тут, вокруг нас, сделалось прекрасным и удобным, «как в Европе», за что нам в итоге будут благодарны вообще все.
Вместо уступок власть показывает свою мужскую решимость прекратить надоевшую истерику. Она заткнет рот, свяжет руки, запретит, привлечет и лишит свободы кого угодно, вне зависимости от того, что этот человек о себе думает. «Они» преувеличенно применяют силу, чтобы прекратить этот женский спектакль и вызвать настоящий испуг. «Вы нам не нужны» – вот главное сообщение нынешних политических репрессий.
Нарциссической позе протестного «демонстранта» Ленин всегда предпочитал классовую логику профессионального революционера, готовящего народное восстание. Он знал и учил, что с серьезным противником можно говорить только на его языке и в его же мужской логике. Силу не «демонстрируют», а применяют. Для победы нужно не «Гамлета» вслух читать, а конспектировать Клаузевица.
ТекстыСначала были «Государство и революция» и Ленин из насквозь анархистского «Усомнившегося Макара» – вождь, который пишет: «Наши учреждения – дерьмо, а иные наши товарищи стали сановниками и работают как дураки».
Потом, В 1994-ом, неожиданно для себя, я написал манифест для газеты молодых коммунистов «Бумбараш». О том, как «низвергнутый» Ленин становится живым паролем нового сопротивления. Это был жест политического воображения. Упоминались разбитые витрины и горящие машины. Немногочисленной левацкой молодежи нравилось, а вот «красные» постарше публично журили меня за хулиганский уклон. Ленин над моим манифестом был напечатан с высоким панковским ирокезом. Тогда нам нравилось представлять деревню Лонжюмо психоделическим курортом для сверхлюдей.
Систематически я начал читать его, как только Ленина вышвырнули из библиотек и перестали преподавать в школах и ВУЗах. Пока мои сокурсники обсуждали Карнеги и Кастанеду, я наслаждался полемикой вождя с Мартовым, Богдановым и Троцким или следил за ленинской диалектикой различения материальных и идеологических отношений, самым наглядным примером которой являтся разница между «стоимостью» (материальным фактом экономики) и «ценой» (идеологическим выражением в денежной символике).
Ленин предлагал расковать цепи ложных рассуждений и невидимого господства, найдя в них слабые звенья. Перековать эти цепи в гвозди и пули, полезные для коллективного строительства и борьбы. Наиболее внятно для своего времени он объяснил и показал, как именно «класс для других» превращается в «класс для себя». Большевизм стал новым рецептом мобилизации народа не против внешнего заграничного врага, но против врага внутреннего – паразитического класса и его идеологических агентов. Идеология оправдывает прежние отношения, революция же изобретает новые. Большевизм отличался от классической социал-демократии как умножение политических воль отличается от простого сложения голосов.
Ленин показал себя мастером той страстной политической науки, для которой гораздо важнее «зачем?», а не «почему?» происходит событие. Цель, а не причина.
У всего есть цель. Всё летит как стрела, желающая поразить свою мишень и тем оправдать себя. Если это почувствовать, Ленин перестаёт быть «тираном» и «экстремистом». Но не все стрелы одинаково метки. Не всё будет равно оправдано. В вопросе о политическом насилии Ленин объяснял, что его нельзя ставить умозрительно: «Ты за насилие или против?». Мы уже живем в мире, основанном на насилии и выбора у нас нет. По-настоящему политический вопрос: «Чьё насилие оправдано? С кем ты готов разделить ответственность в решающий момент, когда просто быть «против насилия» станет уже невозможно даже и на словах?»
– И что же такое, по-вашему, «диалектический материализм»? – спросил меня на экзамене преподаватель философии, узнав о моем немодном увлечении.
– Это лучший способ узнать цену любой метафизики.
Профессор усмехнулся и поставил мне «четыре». Он был поклонником Генона и «новых правых».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?