Электронная библиотека » Алексей Слаповский » » онлайн чтение - страница 6


  • Текст добавлен: 28 октября 2013, 02:04


Автор книги: Алексей Слаповский


Жанр: Современная русская литература, Современная проза


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Шрифт:
- 100% +

Мы отошли за кулисы. Ванечка запел один. Без ансамбля. Сам, бля.

У него даже и микрофон был один – и на гитару, и на голос.

Он пел. Он пел стоя, и это ему было трудно, он не привык, он отставил одну ногу, раскорячился весь как-то нелепо, нагнулся к микрофону, обхватив гитару и коротко ударяя по струнам.

Нет, не было криков восторга. Но и рева возмущенья не было. Народ у нас хамоватый и часто выпивший, но иногда парадоксально вежливый. Похлопали.

Иванов закончил.

Он ушел со сцены, не простившись со слушателями, и сказал нам:

– Больше со сцены я никогда петь не буду. И завтра еду домой.

В ту ночь мы пили портвейн у Гуся, в старой квартире старого дома, где, как он поет в своей песенке (все творцы, блин),

 
Нет ни родителей, ни крыс,
ни тараканов, ни жены,
замки на двери не нужны —
здесь нет дверей.
 

Двери-то есть, и комнатушек целых три, в которой побольше – круглый стол; влипая в клеенку локтями, мы толковали о разном, Хрустальный бестактно кричал, что у «Пятого угла» начинается новый этап, что все наши безделушки ничего не стоят, милый Вася склонен был согласиться, Кен задумчиво пил портвейн, соревнуясь с Ивановым, который, как я поняла, поставил себе цель напиться.

Я не мешала: хочется человеку, значит, нужно ему.

Потом он сказал, что муж желает спать со своей женой, схватил меня за руку и поволок в одну из комнатушек.

– Ты полегче, – сказал Кен.

– Не твое собачье дело, Кенарь, – ответил Иванов. – Пой свои песенки. Пой их в детском садике. Бездарь.

Кен, высокий, не вставая, урезал Иванова любимым своим ударом – локтем в подбородок, снизу. Иванов упал и заснул на полу. Я села рядом у стены и тоже уснула.

Утром его не было.

Ребята мучались с похмелья. Ни денег, ни вещей, чтоб продать, да и кому по нынешним временам старье нужно?

Хрустальный кряхтел и вздыхал, потом достал розовый красивый пакетик и дал Кену.

– Струны. Фирменные. Хотел тебе на день рожденья подарить.

Кен понял. Взяв струны, мы поехали к Филиппу Филиппычу, он же Филя, из группы «Суп Марины», Филя богатый и может музыкой заниматься в собственное удовольствие, у Фили папа кто-то там, Филя не дает взаймы, но что-нибудь хорошенькое для звука обязательно купит – и купил, сволочь, струны, стоящие не меньше ста тысяч, за сорок, нам хватило на три дня. Мы непьющие. Но время от времени вот так оттягиваемся. И в общем, без труда выходим, кроме Хрустального. Тот, как правило, продолжает еще дня три-четыре. Он уже запойный. Алкоголик уже в свои двадцать восемь мальчишеских лет. Ему уже лечиться надо. Помрешь, дурак, говорю я ему. Это мое сугубо личное дело, отвечает Хрустальный Гусь.

9
 
и я поеду в Киев я поеду в Тель-Авив
но сойду по дороге чей-то голос уловив
жизнь длинна как лесополоса
к каждой ветке примерзли голоса
 

Не думал, что так можно ждать писем. Иногда от нетерпения хочется позвонить, но не желаю, чтобы мне потом тыкали в нос телефонным счетом, не хочу быть отцу ничем обязанным. Да и не идет мне звонить из дома, развалившись в кресле. Не мой стиль. Мне идет звонить с переговорного пункта, где много кабинок, но все равно очереди, потому что большинство аппаратов не работает. А трубке шум и треск, и все орут, а над залом: «Ярославль в семнадцатую кабину!.. Бугульма! Бугульма! Кто заказывал Бугульму? Бугульма!.. Пенза не отвечает… Нет никого! Не подходит никто! Гражданин, я вам… я вам… я вам объясняю… Что значит, не может быть? Параличный он, что ли, у вас, из дома выйти не может? В самом деле?.. Сейчас…»

И у меня даже деньги есть, чтоб позвонить, я опять начал зарабатывать своим более чем странным трудом, как выражается отец. И он прав, труд этот мне ужасно не идет, но так уж получилось. Это отдельная история: одноклассник Валера соблазнил, которого нет уже… Но я не звоню, я не хочу наткнуться на ее мужа, я жду писем. И Таня пишет.

«Пацан, пришли, что ли, фотографию. Я, кроме твоего голоса, ничего не помню. Ты какого цвета? Ну, глаза, волосы? Ничего не помню. Ты высокий или маленький, пацан? Ты не обижайся, что я тебя пацаном. Матвей тогда назвал, и как-то запомнилось. Я шутя. Любя. Или пришли вместо фотографии сам себя, пацан. А не можешь, так пришли фотографию. И голос. Ноябрь на исходе, твой голос очень хорошо звучит в ноябре. У тебя осенний голос. Как ты выражаешься, осень твоему голосу идет. Эй, кстати! У меня прошла бессонница. Хочешь, скажу, почему она прошла? Я на ночь о тебе думаю и засыпаю. Ты мое снотворное. До встречи, пацан. Жду ответа, как соловей лета. Люби меня, как я тебя, то есть на ночь перед сном. Я ведь только за полночь тебя люблю, а днем и не помню вовсе. А утром даже смешно. А за полночь – опять. Пацан, я впервые почувствовала себя старой, и мне на это наплевать. Голос и фотографию, договорились?»

Фотографию я послал, а голос решил, выбрав специально для нее песни, записать на своем бытовом простеньком магнитофоне.

Но в тот же день, когда хотел этим заняться, услышал свой голос на улице. Есть в Саратове местечко, где продают не ширпотреб, а редкое или новое, не растиражированное еще. Ребята, продающие кассеты, сами, видимо, этим увлекаются, я не общался с ними. Продают, конечно, записи и для всех, но вот – и такие. Я услышал свой голос. И увидел самопальную кассету с надписью, напечатанной на машинке на листочке-вкладыше: «Пятый угол». Я купил и дома прослушал. Из двадцати песен моих четыре. Мы записали их в домашней студии у некоего Фили, зажиточного любителя музыки лет тридцати так пяти-шести, две со звуком, две под мой собственный аккомпанемент.

Вот она, слава.

Я послал и эту кассету, и которую напел.

Таня написала письмо с множеством хороших слов.

А перед самым Новым годом вдруг:

«Ладно, пацан, уговорил, сознаюсь – влюбилась. Влюбилась, хочу тебя, маленького. Приезжай. Приезжай двадцать восьмого, жду тебя в двенадцать дня, у Пушкина, конечно. Ты читал Пушкина? Почитай на досуге, у него есть неплохие стишки. Не хуже твоих».

Я собрался ехать.

Я каждый день выходил из дома с таким чувством, что именно сегодня отправляюсь в дорогу, хотя в дорогу отправляться надо было двадцать седьмого. А сегодня двадцать второе, двадцать третье, двадцать четвертое…

Двадцать пятого приехала Нюра-Лена.

– Ну, муж, – сказала она, – скучал без жены? Не изменял тут мне? Здравствуйте, папа и мама моего мужа, – поприветствовала она моих родителей.

– Здравствуйте, – ответил отец. – А я надеялся, что вас, к примеру, поездом задавило.

– Машинист успел затормозить, – ангельски ответила Нюра.

– Шутки у вас, – испуганно сказала мать. – Ужинать давайте.

Природа спасает человека, давая ему потребности питаться, спать и оправляться. И вообще заниматься бытом. Это отнимает достаточное количество времени, иначе все сожрали б друг друга, имея много досуга.

В эту ночь родители спали спокойно, не было стонов и криков, Нюра лишь закусывала губы и надолго замирала, закрыв глаза, а потом открывала и смотрела так, что становилось страшновато.

– Ты, сволочь, все знал заранее, – говорила она.

– Ничего я не знал.

– Ты гад. Ты знаешь себе цену. И правильно.

– Мне послезавтра в Москву надо по делам. Буквально на два дня.

– Я с тобой.

– Нет. Я туда и обратно.

– Какие у тебя могут быть дела?

– Я не похож на человека, у которого могут быть дела?

– Например?

– Кастарский мной заинтересовался.

– Сено за лошадью не ходит, пусть едет сюда. И ты врешь.

– Ну, вру. Я вру, а ты верь. Веришь?

– Верю.

– Умница. Где твоя повязка, где твой синяк?

– Ты думал, он у меня три года будет держаться?

– Нет. Тебе повязка идет.

– Красиво выражаешься. Скажи проще: люблю безумно, жить без тебя не могу.

– Люблю безумно, жить без тебя не могу.

– Ладно. Езжай в Москву к своей Таньке.

– С чего ты взяла?

– Я письмо видела.

– И читала?

– Не оставляй на виду.

– Мне скрывать нечего.

– Но ты же не говоришь, что к Таньке едешь.

– Это мое дело.

– А я против? Вали на здоровье. А я домой.

– Слушай, это смешно. Нам идет быть вместе, мы должны быть вместе. К Таньке или не к Таньке, слушай то, что тебе говорят. Тебе говорят: я вернусь через два дня – к тебе.

– А с собой не хочешь меня взять? Я не жадная, я и третьей даже буду, не привыкать.

– Помолчи.

– Молчу. Ты дурак. Я тебя люблю, кажется.

– Тогда дождись меня. Через два дня я дома.

– Ладно. Я даже твоим родителям понравлюсь. На спор?

– Я верю.

– Они в меня влюбятся.

10
 
мое время идет поперек а не вдоль
здравствуй ближняя быль и далекая боль
что это за эхо пугает ворон
ведь я молчал но голос мой
со всех шести сторон
 

Давно у меня ничего такого не было. Может, в этом и дело? Может, и возникло-то оттого, что давно не было? Бедный пацан. Он сделает все, что я захочу. Он признается мне в любви. Он скажет, что лучше женщины не встречал и не встретит. Что хуже – если приедет или если не приедет? Лучше б не приезжал, но это хуже, чем если б все-таки приехал. Но лучше бы все-таки не приезжал. Что делать, если не приедет? А что делать, если приедет?

Приехал.

Вокзал.

Странно было юноше Сергею Иванову видеть, как взрослая умная женщина смущается, запинается, не знает, о чем говорить, ждет от него чего-то, а он, как всякий, от которого слишком ждут, ничего не может, молчит, мнется. Начинает вдруг рассказывать, что не припомнит такой благостной осени, которая была, а зима вдруг – неожиданно, проснулся – и снег. И не сошел. Это очень редко. Обычно первый снег не держится, тает, потом слякоть, а потом уже настоящий снег, а тут как лег, так и остался, а на него новый, и сейчас весь город в снегу.

– У тебя есть знакомые в Москве? – спросила Таня.

– Нет. Никого.

– Где ты собирался остановиться?

– Я как-то… Да мало ли. Вон у вокзала целый поезд-гостиница стоит. Места есть, приходи – ночуй.

– Ясно. Пацан, я совсем с тобой говорить не могу. Письмами было легче. Давай сядем, я тебе напишу, а ты мне. И все пойдет по маслу. Или есть другой способ, чтобы легче было говорить.

– Какой?

– Обычный. Пошли.

В метро он решился и дотронулся пальцами до ее щеки.

– Что за жесты? – сказала она. – Не забывайся, пацан. Расклад простой: ты мне нравишься. Влюбилась. И на старуху бывает проруха. Взаимной же любви нет и не бывает. Следовательно, ты меня не любишь.

– Не понял.

– Повторяю: взаимной любви нет и быть не может. Ее нет. Ее не бывает. Я никогда не встречала. У меня никогда не было. У моих подруг тоже. Я тебя, скажем так, люблю. Значит, ты меня не любишь.

– Почему?

– Потому что взаимной любви нет.

– А вот она.

– Где?

– А вот, – сказал Сергей, и обнял Таню, и начал целовать, что в метро дело обычное и никого не касается, но Тане казалось, что все всё понимают, и она мягко оттолкнула от себя Сергея.

Они пришли в старый дом, они оказались в квартире с высочайшими потолками и паркетным полом, но в коридорах и комнатах было тесно, заставлено мебелью, они пили чай на кухне с мужем и женой и их отцом, был ли это отец жены или мужа, Сергей не разобрал.

– Как дела? – спросила Таня у супругов.

Они стали рассказывать, как дела. Очень долго сперва она рассказывала про какой-то конфликт на работе, потом он очень долго рассказывал о хлопотах с ремонтом машины – недавно попал в аварию и вот никак не может машину восстановить. После этого своим чередом в разговор вступил отец, подробно прокомментировав практический рассказ о работе дочери или снохи теоретическими рассуждениями, каковы были служебные отношения раньше и каковы стали теперь, а практический рассказ о машине сына или зятя теоретическими рассуждениями на тему перегруженности Москвы транспортом. Пообщавшись таким образом около часа, ушли.

В метро она сказала:

– Лучше бы ты не приезжал. Приехал, и вот хлопот с тобой. Приткнуться негде. Ты знаешь, чего я хочу? Поговорить с тобой в темноте и наедине. Вот чего мы ищем: чтобы темно, хотя бы относительно, и тихо, и никого вокруг.

– Везде кто-то вокруг.

– Ну, по крайней мере, чтоб не в соседней комнате.

Еще один старый дом, но потолки пониже, а в комнате, хоть и единственной, довольно просторно. Женщина по имени Алия, очень спокойная. Пришли, ну и пришли. Чай будем пить.

– Чай мы уже пили, – сказала Таня. – Пойдем-ка поговорим.

Они пошли в комнату, а Сергей сел на тумбочку-ящик для обуви и стал ждать.

Голоса были еле различимы.

Вышли.

– Что ж, – сказала Таня, – я рада, что у тебя все в порядке.

– Чего и тебе желаю, – улыбнулась Алия. – Ты извини.

– Да ничего. Это ты извини.

– Нет, это ты извини.

– До свидания, – сказал Сергей.

– До свидания, – спокойно ответила Алия.

В метро Таня сказала:

– У женщин к тридцати годам всегда меньше подруг, чем у мужчин друзей. А у меня много подруг. Я счастлива. У меня куча подруг. Просто девать некуда.

И замолчала, отвернулась. Похоже, пока не добьется цели, не хочет и не может говорить ни о чем серьезном. Она, думал Сергей, наверное, заранее все придумала. Сначала свидание – близкое, долгожданное. А потом поговорить. И не может отступить от придуманного. Впрочем, и он чувствует себя как-то странно. Пожалуй, в самом деле, переписываться было интересней.

И опять старый дом, на этот раз из старых позднесоветских, так называемый хрущевский. Хламота страшная. Хозяин дома. «Они, что ли, никто не работают?» – мимоходом подумал Сергей. День-то будний…

– Знакомьтесь, это Сергей, это мой бывший муж Алексей Антонов.

Мужчина, высокий, с седоватой бородой, лет сорока, подал Сергею свою большую горячую ладонь, а после этого подтянул сползающие с живота мятые штаны.

– Пьешь? – спросила Таня.

– Отдыхаю, – возразил бывший муж.

– Ты бы хоть гулял. Иди погуляй. Нам вот с человеком пообщаться надо.

– Какое изысканное хамство с твоей стороны, – приятно удивился мужчина.

– Только без рассуждений. Да или нет?

– Я не могу без рассуждений. Пятый день я отдыхаю один. Что случилось, Татьяна? Что творится в этом мире? Стоило раньше мне позвонить любому в любое время – и полон дом. А сейчас у всех дела, дела, дела. Или просто под Новый год все терпят, откладывают? Один я живу вне графика. Но я тоже стал деловым. Да, я деловым стал. Рациональным. Все что-то продают, покупают, арендуют. Консалтинг. Дистрибьютер. Или дистрибьютор? Эти дикторы меня запутали, – ткнул он пальцем в громко работающий телевизор. – Бартер, чартер, менеджмент, маркетинг. Хорошо у меня получается? Я очень много новых слов знаю. Я переводчик, – объяснил он Сергею, – мне нужно следить за изменениями языка, чтобы не отстать от жизни.

– Переводчик? – спросил Сергей.

– Переводчик. С хинди и урду. Сперва я думал, что обойдусь без консалтингов и менеджментов – все-таки хинди и урду, зачем индийцам консалтинг и менеджмент, им нужны слоны, чай, змеи, Бхагават Гита и назло американской пропаганде нетленные предания о Ганди. Ничего подобного, подрастают молодые авторы, и вот они пишут на хинди и урду: «Консалтинговая фирма „Шахер-махер ЛТД“ сняла офис в центре Бомбея, и молодой Хасси был уверен, что ему, лучшему специалисту по маркетингу и менеджменту, теперь поручат более ответственный пост». Производственный роман на хинди и урду, каково?

– Это хорошо, – сказала Таня. – А с английского ты уже не переводишь?

– Зачем мне переводить с английского? – воскликнул Алексей, налив себе водки, выпив и кивнув на бутылку – мол, если кто желает, пусть обслуживает себя сам. – С английского я перевожу слишком хорошо, мне незачем переводить с английского. Пусть компьютер переводит с английского. Хочу переводить с хинди и урду, которых я, правда, совсем не знаю, но это не обязательно. Сейчас это совсем не обязательно. Но вы меня сбили. Я начал с бартера и консалтинга и расцвета капитализма в России. Я тоже капиталист. Я имею жилплощадь. Капитал. Я могу сдать ее в аренду на два часа. Хватит вам два часа? Но за это я прошу, то есть требую, как владелец, как арендатор, час, всего лишь час общения. Я буду пить и бредить, а вы будете слушать. Согласны?

– Если найдутся чистые стаканы.

– Возьми на кухне.

Таня принесла стаканы, плеснула по чуть-чуть себе и Сергею, они сели на диване рядом (как одноклассники в гостях у старшего друга, подумал Сергей), и бывший муж Алексей стал пить и бредить.

Бредил он на тему развития капитализма в России, на тему проблем перевода с плохого английского на хороший русский, поскольку с хорошего английского книги сейчас никому не нужны. Бредил он также на тему странности человеческих отношений, когда тот, кто тебя боготворил, в одночасье почему-то перестает тебя видеть вообще, хотя, кажется, ни ты не изменился, ни этот человек не изменился.

К исходу часа он, порядочно опьянев, стал бредить на тему политики.

– Если ты будешь так гнать, ты свалишься, – сказала Таня. – Это нечестно.

– Ты часто видела меня свалившимся?

– Ты лошадь, – признала Таня. – Это тебя погубит.

– Я нарочно спешу допить эту бутыль, чтобы кончилась, чтобы у меня был повод пойти по делу, за выпивкой. Не могу же я сам себе признаться, что настолько подл и пошл, что предоставил свою квартиру своей жене для свидания с любовником.

– Не ерничай.

– Судьба ерничает, я только подпеваю. Осталось полстакашка всего, десять минут. Бредить мне надоело. Мне хочется сказать что-нибудь простое. Мужицкое. Мужественное. Бесхитростное. Благословить, что ли.

Он поднял полстакашка и благословил:

– Будь ты проклята, Танюша, хотя дай бог тебе сто лет жизни. Будь я проклят, что не могу тебя вернуть. Я виноват во всем. Один. Парень, как тебя там? Ты знаешь, что она обожает тебя? Ты для нее свет в окошке. Она не была у меня два с половиной года и вдруг пришла. С тобой. Чувствуй это, парень. Если ты сделаешь ей больно, я тебя убью. Я урою тебя. Она тебя обожает. Да, Таня?

– Час прошел.

– Да. Битый час вы терпели меня. В английском нет такого выражения – битый час. Вслушайтесь – битый час! Избитый час, измочаленный, поувеченный, поуродованный.

Алексей залпом выпил полстакашка, качнулся, но выпрямился, подошел к шкафу, распахнул, вырвал из недр свитер, долго напяливал на голое тело, потом выдрал оттуда же, из-под кучи одежды, джинсовую линялую куртку, потом пошел в прихожую, врезался по пути плечом в косяк, оба выдержали удар, и он, и косяк. В прихожей долго возился – видимо, обуваясь. Таня сидела, выпрямившись, слушала, ждала. Сейчас хлопнет дверь.

Вместо этого – тишина.

Она встала, выглянула. Сергей тоже.

Алексей лежал, нелепо раскинувшись на полу. Один ботинок был наполовину натянут на огромную его ступню. Второй валялся поодаль. Наверное, Алексей хотел достать его, не перемещаясь, тянулся рукой, да так и остался, в позе человека, бросившего смелую гранату во врага и тут же сраженного вражеской пулей.

Они опять сели на диван, как одноклассники, руки на коленях.

– Нет, она знает, что делает, – сказала Таня.

– Кто?

– Судьба. У тебя есть деньги?

– Сколько нужно?

– Столько, сколько стоит снять номер в гостинице. Ненавижу гостиницы.

– А сколько стоит номер в гостинице?

– Не знаю. Тысяч сто. Это неважно. Я же сказала: ненавижу гостиницы. И вообще, не хочу изменять мужу. Что делать, а? Когда поезд на Саратов?

– У меня и билета нет.

– Возьмешь. Или на проходящий какой-нибудь.

– Извини. Я тебя не понимаю.

– Все ты понимаешь.

– Я думал о тебе. Я хотел с тобой быть. И хочу. Давай что-нибудь придумаем.

– Я уже придумала. Езжай домой. Ты где-то там есть, я об этом знаю, и мне больше ничего не нужно. Он спит как мертвый. Мы теряем время.

– Я только что это хотел сказать.

– Почему не сказал?

– Не успел.

– А теперь поздно.

– Нет. Не поздно.

Сергей обнял ее. Она усмехнулась. Поцеловала его в щеку. Сказала:

– Тебе пора.

– Куда?

– Пора, пора. Ты в школе тоже был отличником?

– Нет.

– Разве?

– На что ты сердишься?

– Я?

Они молча дошли до метро. Час пик, люди возвращаются с работы – оказывается, в Москве кто-то все-таки работает днем. Поезда переполнены. Они смеялись, втискиваясь, хотя сказано уже было: «Осторожно, двери закрываются!» – но двери придерживали почти во всех вагонах, и они тоже – собой. Втиснулись, Сергей вытянул руку, ища, за что уцепиться, его развернуло, он сопротивлялся, чтобы повернуться к Тане. Повернулся, двери стукнулись, закрываясь, Таня осталась там и смотрела в сторону. Он постучал кулаком по стеклу. Она, не взглянув на него, медленно пошла навстречу спешащим людям.

В поезде он почувствовал облегчение и спокойствие. Он сразу же начал дремать, но лечь нельзя было, ему досталась нижняя полка, на которой сидела тетя с верхней полки и кушала вот уже второй час. Он предложил ей поменяться полками, но она почему-то отказалась с подозрительностью.

В троллейбусе Иванов смотрел на родной город без чувства возвращения и думал, что любви нет не только взаимной, как считает Таня, а нет вообще. Только недоразумения, да еще боль. «Кому-то всегда из-за нас больно», – вспомнил он назидательные слова отца. Философия зубного врача.

Она открыла дверь.

– Привет, заходи, будь, как дома. Устал?

– Так себе. Тебе лучше уехать.

– О как. Влюбился в нее, что ли?

– Нет. И тебя не люблю.

– А мне это надо? Что, совсем никак со мной?

– Сейчас никак.

– Подождать, что ли?

– Как хочешь.

– Ладно. Будь здоров. Мы увидимся еще?

– Конечно.

11
 
и я стою на перроне уже столько лет
я жду прихода поезда которого нет
и он прибудет не по рельсам и часам
и в этом поезде приеду я сам
 

Сочинение ученика пятого класса Славы Курицына на тему «Люди, с которых я беру пример»


Я беру пример с моего тренера по каратэ Сергея Алексеевича Иванова. Он очень хороший человек. Он высокий и вынослевый. Он часто занимается с своими учениками и втом числе со мной. Мы все его любим. Каратэ имеет разные стили. У нас стиль сюто-рю. Он никогда не обижает нас. У него черный пояс и Первый Дан. Это как мастер спорта и даже лучьше. Он мог бы стать чемпионом мира но он не учавствует в соревнованиях а любит детей. Он хоть и сильный но никогда не дереться. Он только учит. Я могу убить любого любого одним ударом но не хочу этого делать а для общего развития. Я с него беру пример.

Внимание! Это не конец книги.

Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6
  • 0 Оценок: 0

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


Популярные книги за неделю


Рекомендации