Читать книгу "Ночь в номере 103"

4. Утром – румянец на лице, вечером – белые кости

«Сон, полный неги, – дар онсэна», – гласили брошюры во всех номерах рёкана. Вода источников исцеляла и тело, и душу, а дорогу к исцелению подсказывали указатели в узком проходе между стенами бамбука. Мичи вынырнула из перехода, столкнулась со старшим менеджером, не удержала неудовольствие и по-детски надула губы.

– Приношу свои извинения, Хирано-сан, – поклонился ей менеджер.

Мичи оглядела его, задержала взгляд на руках. Заскорузлые пальцы цвета угря, пожаренного на углях, выдавали постоянные труды их владельца.

– Мы рады вам. Я сын владелицы отеля, отвечаю за купальни. Мое имя Мацумура Сэдэо. Просто Сэдэо, если угодно.

Он не разгибал спины.

– Огромное спасибо за все, – быстро проговорила Мичи. «Заставлять старшего ждать неправильно. Все, что прошло, забыто», – напомнила она обиде, булькающей в горле.

– Позвольте проводить до купели. – Сэдэо-сан перешел к делу. – Мы подготовили уединенную купальню под открытым небом, а также отдельную душевую.

От бамбукового прохода разбегались тропинки.

– Красные отметки укажут, какие бани сегодня подготовили для дам, если вы вдруг устанете от одиночества и захотите компании. – Сэдэо-сан махнул рукой в сторону общих ванн, оставшихся слева. – В душевой вы найдете все, что нужно: шампуни, мыло, увлажняющий крем, полотенце и новую пару тапочек, специально для онсэна. Прошу, не ходите по территории отеля в этих тапочках. Мы заботимся о чистоте. Ключ-карту и личные вещи можете оставить в раздевалке, вы увидите корзины на полке.

Рёкан в самом деле сверкал чистотой. Ни пылинки, ни соринки, ни грязного следа на тропах. Персонал действовал незаметно: кроме троих Мацумура Мичи пока не встретила других работников.

– Рекомендованное время пребывания в горячих источниках – двадцать минут, – объяснял Сэдэо-сан.

Сначала он показался Мичи старым. Теперь она решила, что ему лет пятьдесят, не больше. Движениями Сэдэо-сан напоминал Рюу. Манера разговаривать – медленно и как будто с оглядкой, – небольшой рост и светло-карие глаза роднили его с Нобуо.

Мичи приехала в действительно семейный рёкан, где традиции гостеприимства передавались из поколения в поколение. «И младшее поколение справляется куда лучше старшего», – подумала она.

– У вас есть татуировки? – спросил Сэдэо-сан. – Их нужно скрыть в том случае, если отправитесь в общие бани.

– У меня нет татуировок, – ответила Мичи.

– В душевой вы найдете специальные пластыри, – почему-то не поверил Сэдэо-сан.

– Спасибо! – поблагодарила Мичи неприятного управляющего. – Я воспользуюсь, если надумаю купаться со всеми.

– Что ж. Я буду недалеко. Если вам чего-то захочется, просто произнесите вслух. Воды мне сообщат.

– Беспроводная связь? – хихикнула Мичи, скрыв волнение. Странный ответ заставил ее поежиться. «У них тут камеры, что ли? Подслушивают и подглядывают? Воды сообщат! Неприятный он все-таки».

Да, Мичи приняла извинения Сэдэо-сан, но она умела вертеть обиды в разные стороны, выбирать лучший ракурс. Досада росла и выпирала из нее в виде шуточек, весьма остроумных, как надеялась Мичи, но за версту разящих униженной гордостью.

Сэдэо-сан не отреагировал. Еще раз поклонился и пропустил Мичи в душевую.

– Надеюсь, что смогу рассчитывать на вас в течение моего пребывания здесь, – исполнила Мичи программу вежливости.

Этого вполне хватило, чтобы Сэдэо-сан ушел к общим баням.

Мичи полулежала в купальне и представляла героев зарождающейся книги. Раздумывала, снабдить ли главного героя серыми линзами, чтобы он походил на милого администратора рёкана. Но детективу полагались черные пронзительные глаза, кривоватая ухмылка и некая надломленность, которую она заметила в Мацумура-отце. И занудство, определенно. Зато антагонист, которого читатели не раскусят хотя бы до главы двадцатой, вполне мог скрывать за солнцезащитными очками серые глаза.

– Эх. – Мичи выдохнула паром.

Звезды подмигивали ей. Частые, яркие, разноцветные, они отражались в купели. Мичи могла дотронуться до них пальцем, но боялась нарушить волшебство, царящее вокруг. «Какое небо в горах! В Токио вместо звезд ночное освещение, фары машин, реклама и вывески». У бабушки в деревне звезды тоже покрывали небо частой сетью, но даже там они не казались рисовыми зернами на празднике урожая – так много их было над вершинами гор. Купальня закольцовывалась рукотворным водопадом. С поросших влажным мхом камней сбегала вода, теряясь в изумрудном омуте бани. Воздух бодрил вечерней прохладой, пар согревал объятиями. Деревья нашептывали сюжеты, перебирали страницы земной памяти, отыскивали древние сказания. Мичи погрузилась в источник до подбородка. Влажное полотенце положила на макушку. Пар очищал от суеты дней, снимал шелуху тревог, обострял чувства. Негромкие голоса купальщиц в соседних купелях плели канву чужих судеб. Легенда превращалась в сплетню, сплетня – в легенду. Мичи удивлялась, как хорошо слышны голоса сквозь пар купален.

– Как-то давно заблудился в лесу человек. Плутал меж деревьев до глубокой ночи. Когда же совсем отчаялся, явился к нему дух, окутанный белым сиянием. Открыл дух человеку путь к горячим источникам. И приказал построить возле них гостиницу. Чтобы вечный путник, единственный не знающий покоя, смог в ней отдохнуть. «Дай гостю все, что попросит, как постучится в двери. И получишь от него вечность», – сказал дух. Исполнил человек наказ. И стал ждать прихода гостя.

Полотенце соскользнуло с макушки, Мичи забылась и опустила голову в воду.

– Сперва в дом постучалась женщина. Прижимала она к груди младенца и едва держалась на ногах. «Я могу заплатить за дрова», – прошептала она, и впустил человек ее в гостиницу, хотя построил вовсе не ночлежку, а роскошный рёкан. Но женщина эта могла оказаться обещанным гостем, рассудил он. Переступила женщина порог дома и упала замертво. Перевернул ее человек на спину, чтобы проверить, жив ли младенец, но и дитя не дышало. Пока размышлял он, что же делать, тела женщины и ребенка задрожали и истлели.

Немногим позже к рёкану пришел богато одетый человек. Сразу заметил хозяин следы крови на дорогой одежде. Впустил путника, но и тот упал без дыхания и исчез, как женщина прежде.

Явился третий призрак. А в том, что рёкан посещали призраки, человек был уверен. Стоял на пороге глубокий старик.

«Как удачно я набрел на дом в лесу. Последнее пристанище мое!» – поблагодарил старик хозяина и разделил участь предыдущих гостей.

Голос рассказчицы звучал над ухом Мичи, так близко, словно они плавали в одной купели.

«Я знаю, чем закончится твоя история, – подумала Мичи. – По крайней мере у бабушки подобные заканчивались одинаково. Кто ж не знает коварство духов!»

И купальщица, которая не думала покидать своей бани, подтвердила догадку:

– «Никто, кроме смерти, не приходит в мой рёкан!» – выкрикнул тогда хозяин.

И в тот же миг возникла перед ним женщина необычайной красоты. Обрадовался хозяин новой гостье, казалась она живой, а из-за пояса выглядывал туго набитый кошель. Впустил хозяин путницу. Прошла она в дом и – о, чудо! – не исчезла!

«Ты ли тот гость, что обещал мне дух?» – спросил человек.

Кивнула женщина и махнула кому-то рукой.

Тотчас вплыло в рёкан зеркало. Не сразу разглядел хозяин рёкана демонов, несших его. Потому что с ужасом взирал на отражение гостьи – скелет в роскошных одеяниях.

И понял тогда хозяин рёкана, что действительно ждал в гости саму смерть.

Мичи не успела понять, понравилась ли ей легенда, как вмешалась вторая рассказчица:

– Нет же, нет! То была совсем другая история. Повстречал некогда лесной дух в своем лесу юношу, что нес на спине больного отца. Нес на гору умирать под звездами и ветром. Отнялись у старика ноги, и посчитал он, что лучше достойно встретить смерть, чем быть семье обузой. Обливался юноша слезами, потому что горячо любил отца и не желал с ним расставаться. Так громко плакал и стонал юноша, что не выдержал лесной дух и вышел к ним.

«Что так громко плачешь и стенаешь в моем лесу? Почему не идет старик своими ногами?»

Поведал юноша лесному духу о бедах, случившихся с отцом. И отвел их дух к чудесной струе горячей воды, бившей из-под земли в глухой чаще леса. Стекала та вода в неглубокую ложбину, образуя озерцо.

«Войди в воды с отцом – и вернется к нему здоровье и сила».

Обрадовался юноша, вошел с отцом в горячий источник. Разгладились морщины на лице старика, выпрямились скрюченные ноги, исчезла седина. Вышел он из источника юным и здоровым. Оглянулся. А позади зовет на помощь его сын: седой, согбенный и старый.

«Что же ты наделал, о лесной дух!» – вскричал помолодевший отец.

«Мы даем жизнь ценой собственной жизни!» – был ему ответ.

Мичи вздохнула. «По вечерам в людях часто просыпается тяга к страшным историям, – подумала она. – Первобытный инстинкт? Или люди надеются изгнать из ночи реальные страхи, наполнить выдуманными, от которых легче отгородиться, стоит просто закрыть глаза?»

Мичи глаз не закрывала: считала бесчисленные звезды.

– И я знаю одну. – Девушки в соседней купальне не унимались. – Вовсе не жар земли греет благодатью онсэны. Нет, это огонь дракона, живущего у подземных истоков. Дракон тот младший брат Бога Дракона, повелителя всех вод. Как старший брат дарует людям богатство моря, так его милость младший дракон наполняет воды целительным теплом. Он спит и горячим дыханием греет источники, бьющие из-под земли. Говорят, если прекрасная дева станцует над местом, где дремлет дракон, выйдет он к ней в облике юноши и подарит то, что деве больше всего желанно. Но то слухи. Знают верно, что дракон бессмертен и добр. Он делится силой, возвращает здоровье, что мы так безрассудно тратим.

Последняя история пришлась Мичи по душе. Легенды наполнили ее идеями. В небе соткались из звезд дракон, лесной дух и путники в лесу, и Мичи, борясь с отяжелевшими веками, соединяла судьбы героев. «Детектив. Не буду отклоняться от курса. А то я так никогда не определюсь», – вяло текли мысли. Забытое полотенце легло на дно купели. Звезды посылали свой блеск к разгоряченному лбу Мичи, чтобы охладить жар, распространяющийся по телу.

– Хочу спать, – еле слышно произнесла Мичи и все-таки закрыла глаза.

Чьи-то руки подхватили ее за талию. Мичи сладко потянулась и накрылась одеялом с головой. Она как-то попала в номер.

Сон подкрадывался к Мичи. Веки смежились, выхватывая и сразу же стирая из сознания сервированный к ужину стол и цветок в круглобокой вазе. В номере опять звучала грустная колыбельная, долгие ноты набегали и отступали, Мичи качалась вместе с мелодией. Онсэн не отказал в бесценном даре.

Сны – это тоже истории. Мичи что угодно отдала бы за приспособление, способное считывать сон и переводить на бумагу. Ей снилось, как сияющий дух вышел из-за деревьев к лежащему без чувств мужчине. Мужчина не догадывался, что потерял сознание не где-нибудь, а на спине гигантского дракона, что дремал уже много веков и грезил о днях, когда обращался в человека и любил земную женщину.

– Богатая фантазия, не оторваться! – прошелестело над Мичи.

– Подвинься, мне тоже хочется, – заныло следом.

– Всем хватит, не толкайся, – загудело в ответ. – Господин Рюу дал время до рассвета.

От левого уха Мичи тянулась серебристая нить, три больших паука копошились у изголовья, шевеля длинными ножками в ее волосах. Паучьи пальпы дергали нить, тащили в разные стороны.

– Вкусно! – чавкал один.

– Ты слишком много съел, нечестно! – возмущался второй.

Третий, крупный и отливающий рыжиной в свете луны, ровное сияние которой заливало балкон и подбиралось к сопящей Мичи, держал конец нити и следил, чтобы двое других не отнимали друг у друга еду. Пауки расплетали сон Мичи. Дракон, поднявший голову, украшенную соснами, как рогами, растаял наполовину: пауки съели его задние ноги. Нить, идущая от Мичи в ненасытные рты, из серебристой превращалась в черную.

– Как же вкусно! – не мог успокоиться первый.

Мичи нахмурилась во сне. Дух пожирал мужчину. За ними наблюдал сероглазый детектив, но он был вовсе не детективом, а призраком невинно убитого юноши, которого не дождалась возлюбленная.

– Спасибо, господин Рюу! – пропел большой паук, отползая от Мичи. – Девчонку жаль, конечно. Зато как славно пообедали.

– Тише вы там!

Рюу сидел за журнальным столиком. Мичи не закрыла ноутбук. Рюу побарабанил пальцами по столу, подтянул ноутбук поближе, постучал по сенсору. Экран тут же зажегся и выдал файл с рукописью. Рюу погрузился в чтение.

В центре комнаты на низком столе был разложен ужин. Человечек в набедренной повязке и соломенной шляпе позаботился о гостье: исполнил все, как приказал Рюу. Принес еду в назначенное время, прошел за Мичи к онсэну, вытащил ее – обмякшую от пара и дремоты – из воды. Белая простынь тут же прикрыла ее. Рюу шел за ним от купальни, следил за быстрыми движениями. Соломенный человечек занес Мичи в 103-й, позвал помощницу – крохотную девочку без шеи. Рюу наблюдал, как его шустрые работники расправляли футон и укладывали Мичи.

Ночь приближалась к раннему утру. Рёкан спал. Рюу не торопился, все шло своим чередом. Пауки спустились с потолка, подобострастно потрогали край кимоно господина, показали, что голодны. Рюу рассудил, что от гостьи не убудет, и позволил паукам полакомиться снами. Они, конечно, не походили на настоящих баку[24]24
  Безвредный, даже доброжелательный ёкай, питается снами и кошмарами. Часто изображается как медведь с хоботом или тапир.


[Закрыть]; Рюу много раз объяснял им, что лучше бы отрастили хоботы, но трем друзьям нравилось двигать ножками как палочками для еды.

– Рюу! – сообщил один из баку. – Мы съели дракона.

– В следующий раз он съест вас. – Рюу не отвлекался от текста. – Убирайтесь, достаточно!

Мохнатые тени смотали нить: брали еду с собой. Ножки гнулись под тяжестью съеденных снов. Мичи застонала, перевернулась на другой бок. Подушка потемнела от мокрых волос: они не успели высохнуть. Пауки пробежали вдоль стены, скрылись под потолком. Оттуда вниз: на кровать, где ворочалась Мичи, на Рюу, читавшего книгу, – уставились десятки горящих глаз. Они ждали.

Свет луны пробивался сквозь закрытые перегородки балкона, но не мог подобраться к Рюу. Он прокрутил текст вверх-вниз, зевнул.

«Нелепо. – Рюу покосился на укутанный темнотой силуэт Мичи. – Хакусана ясно дала понять, что не позволит моим планам осуществиться. Я бросил ей вызов и должен победить любой ценой. Больше возможности не представится. Но вот она, Хирано Мичи, и я читаю ее наивные сочинения».

Он закрыл ноутбук, пересел к футону, убрал с лица Мичи спутанные волосы. От уха по щеке текла кровь, Рюу вытащил из рукава платок и осторожно вытер бурый след пиршества пауков. Он оглядел Мичи. Модный оттенок волос, карамельный мокко, подчеркивал розоватую кожу, стрижка прикрывала круглые щеки. Брови Мичи коротко постригла и дорисовывала хвостик. Спала она с открытым ртом. Рюу наклонился к ней и что-то прошептал. Мичи нахмурилась. В ее сновидение пробрался туман, вытеснил духа и мужчину, изгнал обессиленного дракона, заполнил сон непроглядной пеленой, в которой поблескивало большое овальное зеркало.

Рюу вытирал пот со лба Мичи и говорил, говорил. Зеркало держали могучие темно-красные руки с выпуклыми изгибами вен на предплечьях. Мичи смотрелась в его холодную поверхность. Отражение стояло к ней спиной.

Рюу склонялся все ниже, пока губы не коснулись виска Мичи. Глаза на потолке перемигивались. Их обладатели ждали знака, готовые исполнить волю господина. Стараниями Рюу 103-й номер ожил, и, возможно, очень скоро весь отель постигнут перемены.

Отражение повернулось. С черным провалом улыбки на белом лице из зеркала выглянул череп, ощерились зубы. В пустых глазницах качались зажженные бумажные фонари. Мичи сделала шаг назад, но поскользнулась в тумане и упала, полетела во тьму. Зеркало обрушилось на нее. Глазницы поймали Мичи, вспыхнули фонари. Мичи забилась в бумажном плену, фонари летели в бездну пустых глаз. Огонек, колеблющийся над головой плененной Мичи, погас.

– Скоро час рассвета. – Рюу поднялся с пола.

Простор номера заполнили духи, сорвавшиеся с потолка. Корчащиеся, бесформенные тени окружили футон.

– Бережнее с ней. – Рюу раздвинул ставни, отошел к двери и щелкнул пальцами.

Сердце Мичи остановилось.

– Следите за телом. Не подпускайте никого.

5. Демоны живут напротив ворот храма

Солнце ленилось выйти из-за гор. В 103-й заглядывала луна, слегка завалившаяся на левый бок. Ночное светило походило на неполный бокал, из которого изливалась дымка. Резная линия леса сбрасывала холодный мрак, обретала лиловый оттенок. Клубы тумана выбирались из чаши луны, цеплялись за кроны деревьев и перила балкона, волочились по полу и сливались с волосами Мичи, окрашивая пряди в тускло-серый оттенок.

Отделение происходило медленно. Тело, не осознавшее переход, сопротивлялось, но Рюу четко озвучил распоряжение – и духи суетились, подгоняли тело, помогали забыть о привязанности и отпустить душу. Их уговоры походили на вой, неспящему гостю он вполне сошел бы за музыку ветра, перебирающего верхушки сосен. Тело Мичи. скорее всего, ощущало вой как вибрацию, душа металась как от грозовых раскатов, все еще плененная тьмой разрушенного сна. На Рюу завывания духов наводили тоску, он направился в гардеробную, к шкафу у стены, разделявшей 103-й и 14-й номера.

– Отодвинуть, – приказал он.

Мичи бы ни за что не догадалась, что ее номер на самом деле еще больше. Две темно-синих руки показались из стены и передвинули шкаф. За ним пряталась дверь с едва заметной замочной скважиной. Рюу извлек из кармана ключ, повернул три раза – и дверь открылась. Любопытствующий туман заглянул в темноту маленькой каморки.

– Кумико, – позвал Рюу, замерев на границе света и тьмы.

Комнатка ответила тишиной, Рюу терпеливо ждал, пока из темноты не донеслись шорох одежды и стон.

– Кумико, мы почти у цели.

Стон повторился. Звякнули струны, раздался глухой стук деревянного корпуса о пол. Туман тронул музыкальный инструмент, но его капельным пальцам не удалось извлечь ни звука. Тогда он переключился на человека, сидящего на подушке в комнатке на три татами. Толкнул в слабое плечо – иди, раз зовут.

Из комнатки, пошатываясь на нетвердых ногах, вышла старуха. Лохмы седых волос висели до пола, на кимоно, прежде отливавшем золотым и алым, зияли дыры. Подрагивал морщинистый нос, тяжелые, лишенные ресниц веки скрывали затянутые бельмами глаза. Скрюченные пальцы искали гриф бивы. Старуха играла всю ночь, играла одну из своих печальных песен спящей на футоне гостье отеля. Все, что она могла дать неожиданной соседке, – музыка, рассказывающая чуть больше тому, кто хочет услышать. Рюу сомневался, что Хирано Мичи хотела слышать, но был уверен, что могла бы.

– Рюу, – прошамкала старуха. – Я ждала. Ты нашел мне компанию, я так благодарна. Она хорошая, шумная, полная жизни. Я играла ей.

Рюу прижал старуху к груди.

– Ты пришел, чтобы попрощаться? Ты будешь по мне скучать?

Пальцы ощупывали лицо Рюу. Покрытые пятнами и неровностями морщин, они не утратили чувствительности, передавали ее тревогу и узнавали его суровое решение. Старуха отстранилась, Рюу подался вперед, вдыхая пыльный аромат волос.

– Я все подготовил, Кумико. – Рюу вернул пальцы незрячей на свое лицо. Пусть поймет, что он готов. – Я не просто тебе компанию привел. Там, в номере, тело девушки.

Старуха, которую Рюу с необычайной нежностью называл Кумико, ахнула.

– Госпожа согласится, непременно согласится. Мы получим свободу. – Рюу целовал сморщенные руки.

– Нет, Рюу, – запротестовала Кумико. – Она назначит цену. Опять. Ты не сможешь расплатиться.

– Я отдам ей и старую каргу, если понадобится, – Рюу повысил голос и тут же забормотал, ощутив, как вздрогнула Кумико: – Прости, прости, я не хотел. Я говорю о том, что ты снова станешь собой.

Кумико заплакала. Глухие стенания сотрясали немощное тело. Рюу вцепился в волосы на макушке, скользнул ладонью по лицу, сминая лоб, нос и подводившие его губы в кулак.

Молочный туман проник в глаза Кумико и вытеснил былой цвет, оставив тонкий зеленый серп на дне. Теперь они напоминали неполную луну, зависшую в предрассветном небе. Или воды в купелях рёкана: густой пар и еле заметная вода. Или далекие фонари, забывшие, что их удел – светить, уставшие от своего предназначения. Блеклые глаза не видели Рюу, но он знал, что Кумико помнит его черты. Он стоял рядом, такой же, как и прежде, но сама Кумико давно изменилась. И все же он приходил каждый вечер, ласково звал по имени и видел ее прежнюю.

– Мне жаль. – Голос Кумико тоже изменился. Скрежещущий, он с трудом пробивался сквозь годы, сжимающие горло.

«Чужие годы», – поморщился Рюу и повторил эхом:

– Жаль?

– Девушка, мне жаль ее. Прошу тебя, одумайся, любимый.

Рюу выпустил Кумико из объятий. Волнение сменилось яростью, оглушило, он отошел от Кумико, выкрикнул:

– Я так решил! Я верну тебя! Почему я должен всех жалеть? Я и так слишком долго откладывал, слишком долго соглашался на твои уговоры! Ты не можешь вечность сидеть в этой комнате. В этом облике!

Кумико промолчала. Отступила в каморку, нащупала ручку и закрыла дверь, за которой хранила мир их разрушенной любви. Пальцы тронули гриф бивы, нащупали лежащий на полу бати[25]25
  Плектр, медиатор.


[Закрыть].

– Я принимаю то, что есть. А ты все не смиришься, муж мой.

Мичи открыла глаза. Ее знобило, правый бок онемел. В голове раздавался шепот, но слов Мичи разобрать не могла. «Я вчера так быстро заснула. – Она потянулась, разминая онемевший бок. – Сяду за рукопись! Ха, тоже мне! Свалилась без задних ног». Шепот перекатывался от уха к уху. Мичи тряхнула головой, потерла другой бок. Заметила накрытый к ужину стол.

– Я и ужин проспала! – возмутилась она вслух. – Быть не может!

Мичи на четвереньках подобралась к дзабутону, уселась, поджав под себя ноги. Ужин оставили на лакированном столе, украшенном золотисто-красным орнаментом из хризантем. На посуде топорщил острые листья изящно выведенный бамбук. Сотрудники рёкана подали гостье 103-го номера суп в пиале, прикрытой крышкой, три вида закусок – рыбную, мясную и тофу. Маринованные овощи в соответствующих форме тарелочках: нарезанные кубиками в круглых, колечками в квадратных. На десерт приготовили желе со сладкими бобами. Мичи отметила палитру блюд: белый, черный, желтый, красный и зеленый – цвета, радующие глаз и желудок, присутствовали в ужине, который она умудрилась проспать.

– И кто я после этого? – Мичи возвела укоризненный взгляд к потолку, призывая номер разделить ее негодование. – За ночь еда успела испортиться? Надо бы проверить.

Потолок молчал. Молчал и желудок.

– Сейчас поужинаю, а там и до завтрака недалеко!

Мичи взяла палочки. И застыла.

На футоне спала девушка.

– Эм-м-м… – промычала Мичи, – Ой.

«Кто спит в моем номере?» – изумилась она.

Ужин снова остался без внимания. Мичи подкралась к футону. Ноги несли на удивление легко, Мичи почти не касалась пятками пола. Посторонняя девушка спала себе дальше. За шаг до футона Мичи остановилась и огляделась. Стены, потолок, лакированный столик, открытые перегородки на балкон, бледное утро в номере, спящая на футоне девушка. «Стоп. Я только что проснулась и встала с того же футона. Так?» Нет, не так! Что-то не сходилось. Правый бок покалывало не зря. Мичи вспомнила, как во сне падала в темноту. И приземлилась в углу. Не на футон.

Руки затряслись. Дрожь передалась ребрам, охватила все тело. Мичи загремела изнутри, как позвякивающая игрушка младенца. Встряхнулась, чтобы прийти в нормальное состояние. Ощупала себя ледяными руками. Лицо, волосы, шея, грудь. Мятая юката перекосилась, Мичи запахнулась плотнее, пригладила ткань. Когда она успела переодеться? Девушка на футоне спала в похожей юкате, тоже мятой и сбившейся. Они что, рядом лежали?

– Эй, вы номером ошиблись! – крикнула Мичи, но тут же мысленно подсказала сама себе: «Как она могла ошибиться номером? А ключ-карта? Она бы дверь не открыла».

Девушка даже не поморщилась. Не только юката выглядела похоже: всклокоченные волосы, уткнутый в подушку нос, пухлые губы. Ноги раскидала, одеяло отбросила далеко – спала совсем как Мичи.

– Чего ты здесь разлеглась? – снова воскликнула Мичи, но голос сорвался, и она запищала как комар.

Кстати о комарах. Коварное насекомое укусило ее в машине. Мичи подняла руку – укус почти не чесался. Совсем не чесался. Покалывание в боку распространилось на все тело. Мичи присела на корточки возле девушки. След имелся и у нее. Бледный и незаметный, если не знать, куда смотреть. И вообще девушка какая-то слишком бледная.

Мичи вытаращила глаза и положила большой палец на запястье девушки, на место, где птичкой должен был биться пульс. Они обе обгрызли ноготь на этом большом пальце. Вот и шрам на подбородке. «Нет, только не это, нет, нет! – вместо отголосков сердца на запястье бились птички мыслей. Мичи ударилась о стеклянный столик, когда ей исполнилось три. Крови было! Шрам не портил ни ее, ни девушку… А пульса не было. Ни под пальцем с обгрызенным ногтем, ни на запястье, ни на шее.

Мичи завопила, но из широко распахнутого рта не вырвалось ни звука. Мичи всхлипнула и рухнула на колени рядом с девушкой. Но колени не стукнули об пол. Мичи разевала рот, как рыба, и смотрела на бездыханное тело. Из глаз полились слезы, но щеки не намокли. Крик не выходил, гас, не обретая силы. Мичи раскачивалась вперед-назад, и от качки волной поднималась злость. Горло разорвал низкий рык, застрявший у основания языка, покатившийся обратно в пустоту, которая поглощала Мичи. «Как такое возможно? Это не я! Не я!» – рычала она и ненавидела тишину, раздирающую рот и сердце. Мичи обняла себя руками, тут же вскинулась, сжала кулаки и принялась колотить застывшую на футоне девушку, пытаться разомкнуть ей веки, тянула за волосы. Руки не проходили сквозь тело, кулаки впивались в плоть, и злость утихала, уступала место слабой надежде.

«Я сплю!» – осенило Мичи. Она ущипнула себя, дернула за ухо. Никакого результата. Ущипнула еще раз. Ущипнула за плечо тело привидевшейся ей мертвой.

«Не сон! – шумели мысли, они превратились в настоящих птиц и рвались покинуть тесную черепную коробку отупевшей от страха Мичи.

– Да вставай же ты! – говорить она все-таки могла. – Вставай давай!

Она стащила с Мичи-на-футоне одеяло. Ударила по бедру:

– Кому говорю, вставай!

Ничего.

– Это сон, сон! – Долбила она несчастное бедро. – Ну что ты не просыпаешься?

Она принялась щипать себя. От щипков на коже оставались синие кляксы. Не красные следы. Кляксы дразнили Мичи короткий миг и исчезали.

– Да как же?!

Надежда – упрямое, целеустремленное чувство, отчаянно не уступающее место страху, – избрала иной путь. Мичи легла рядом с неподвижным телом. Полежала. Легла сверху. Сердце действительно не билось. Ни у одной из Мичи, что находились в комнате. Мичи снова попыталась кричать, но в отличие от слов крик не срывался с губ. Она полежала неподвижно, уставившись на собственный холодный нос. «Дыши!» – приказала Мичи, нос не подчинился.

Мичи зажмурилась. Представила, как соединяется с телом: рука к руке, ноги к ногам. Уместилось обратно лицо, и замолчавшее сердце пугливо застучало. Мичи распахнула глаза. Все и всё на тех же местах. Если она и была душой умершей, то не спешила возвращаться в родное тело. Мичи перевернулась, подумала, оттянула посиневший рот, он не поддавался. Надежда потихоньку переходила в жалость. Жалость издевалась над бездыханным телом вместо того, чтобы скорбеть, потому что Мичи жалела то, что от нее осталось, то, что пыталось пробраться в Мичи-на-футоне.

– И что же мне делать? – пискнула Мичи.

– Через ухо попробуй! – тоненько предложил кто-то.

Мичи уставилась на ухо. Невзрачная сережка. Мочка. Завиток хряща, его Мичи тоже хотела украсить серьгами-гвоздиками. Не успела.

– Как я сюда помещусь? – засомневалась она.

– А так, – ответили ей. Нечто продолговатое и дымчатое скользнуло по футону прямиком в ухо умершей Мичи. Глаза открылись, рот распахнулся и произнес тем же голоском:

– Видишь. И делай с ним что хочешь.

Мичи завизжала и врезала бедной себе пощечину. Номер зазвенел воплем, ужас вернул способность кричать.

– Зачем дерешься? – обиженно спросила тварь, вылезая из уха. Тело Мичи-на-футоне снова одеревенело.

– Я помочь хотел, ввести в курс дела, так сказать. А ты орешь.

– Я… я умерла!

Тварь замерла возле безвольной руки. Она напоминала меняющий форму сгусток дыма. Называть бесформенное создание тварью было не совсем правильно, зато выговорить эти два слова: «Я умерла» – оказалось и правильно, и легко. Мичи спрятала лицо в колени и разревелась. Плечи вздрагивали, горло сжимало, из груди вырывались стенания, но слезы так и не обожгли щек.

– Ну-ну, будет, – посочувствовал дым. – Ни к чему будоражить отель. Постояльцы еще спят, наши хозяева заняты подготовкой к завтраку. А ты в надежных руках. Добро пожаловать в номер 103, госпожа Мичи!

«Госпожа Мичи, госпожа Мичи», – вторили ему десятки громких голосов из стен, потолка, перегородок, мебели. Что-то пронзило Мичи, вошло стальным лезвием в грудь, застряло там. Мичи вздрогнула и упала в обморок.

Две Мичи теперь лежали рядом.

– Нет, не поднимешься, – в пятый раз повторил Рюу.

Нобуо стоял на лестнице чуть выше старшего брата и держал его за полы кимоно, совсем как в детстве. Рюу дергал ткань, желая отделаться от назойливого хвоста. Сегодня он облачился в белую рубашку с вышитыми на ней серебристыми карпами и бордовые хакама и ненавидел всех вокруг. Он бы не сумел объяснить, как работает связь: одежда ли пробуждает дерево злости, растущее из холодеющих ног, поднимающее ствол в пустой желудок и царапающее горло сухими пальцами-ветками, обращая кожу в зудящую кору. Или все же ненависть выбирает в одеяние старинную парчу?

Рюу уставился на младшего брата такими же пустыми глазами, какие были у карпов на его хакама. Он устал от Нобуо.

– Ей надо принять происходящее. Никто не должен мешать.

– Я не понимаю, что ты творишь! – Пятна нервного румянца проступили на щеках Нобуо. Он переживал за гостью, поселившуюся в 103-м номере.

«Что ж, – Рюу раздражался все больше. – Стоило отговорить ее еще на вокзале».

– И не надо, – отрезал он.

– Ты можешь объяснить, хотя бы попытаться? Вдруг я пойму? – Нобуо умолял.

– Тихо! Не тревожь рёкан.

Ранним утром в рёкане редко звучали разговоры. Отель умел спать почти так же крепко, как и все его гости. Многоокая лента бомбори[26]26
  Маленький фонарь с шестигранным корпусом.


[Закрыть] вдоль основной галереи, бдительные торо на мосту, фонари на балконах приглушали свечение. Рыбы забивались под фонтан в центре пруда. Зарывались поглубже в песок камни сэкитэй. Пар над купальнями стелился по земле.

Рюу по привычке обходил территорию. Нобуо поймал его у перехода к баням, на мостике, отделяющем сад от зоны купален.