Текст книги "Я её забираю"

25
Марика

Коридор казался бесконечным. Те несчастные метры, что отделяли меня от входа, походили на полигон, выстланный колючей проволокой, по которой я, босая, бежала, не разбирая дороги. В глазах стояли слёзы, картинка казалась размытой, стены, потолок, пол: всё сливалось в мутное, неразборчивое пятно. Хотелось оказаться на улице, в темноте, и там, скрывшись от чужих глаз, дать волю рвущимся из груди рыданиям. Я душу перед ним вывернула, а он…

– Выпустите меня, – просипела я, оказавшись возле двери. Уже знакомый охранник, не спеша открывать, смерил меня пренебрежительным взглядом. Отдельно задержался на лице, на шее, на туфлях, что я так и держала в руках. Я дёрнула ручку. – Да открой ты эту дверь, чёрт возьми! – вскрикнула, глотая слёзы. Дёрнула снова и неровно выдохнула.

Меня колотило, чувство отчаянья, унижения, смешиваясь с болью, пронзали всё существо, тогда как этот верзила, спокойный и равнодушный, рассматривал меня, будто пойманную в силок диковинку. Здесь, в этом месте, в жизни этих людей, я – ничто. Макс… Я боялась, что он стоит в другом конце коридора, что смотрит на меня, потерянную, жалкую, и потому не оборачивалась.

– Откройте, – всхлипнула, выдавила сквозь зубы.

Охранник посмотрел мне за спину, и я похолодела, понимая, кого он мог увидеть. Чувство неловкости, отвращение к самой же себе за слабость, за то, какой жалкой я сейчас выгляжу, лишь усиливали отчаянье. Руки затряслись пуще прежнего, пальцы совсем заледенели.

– Открой, – раздался знакомый голос у меня за спиной. Послышался лязг замков, донёсшийся до меня сквозь какую-то пелену, смешавшийся со стуком моего сердца.

Тяжёлая ладонь опустилась мне на плечо. Я вздрогнула, резко обернулась, ожидая… Нет, это был не Макс. Денис.

Он пристально всмотрелся в моё лицо, прищурился в точности так же, как и его брат. Попятившись, я мотнула головой. Наощупь нашла дверную ручку и буквально вывалилась в ночь. Наспех надела туфли и бросилась прочь от клуба, от мужчины, бросившего мне под ноги мои же собственные чувства. К чему всё, если он даже слушать меня не стал? Зачем?! Дьявольская темнота глаз, слова, жёсткие, не оставляющие шансов…

Несколько минут я бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь и едва не падая. Звук моих же собственных шагов эхом отдавался у меня в голове, разрезал тишину. Мрак подворотни сомкнулся за моей спиной, и я, прислонившись к первой попавшейся стене, закрыла глаза. За что он так ненавидит меня? И так ли это уже важно? Я ведь пришла к нему… Пришла, чёрт подери!

– Ненавижу тебя, – прошептала, бессильно ударив кулаком по стене и опустилась на корточки. Привалилась плечом, головой. Холодный ветерок позднего вечера обдувал мокрое от слёз лицо, губы, голые плечи, а я всё сидела, не находя в себе сил подняться. Обхватила себя руками и уставилась в темноту. Такую же чёрную, непроглядную, что и темень его глаз. Глаз мужчины, которому я, сама того не желая, отдала собственное сердце. Вот только сердце моё, как выяснилось, ему не подошло…

– Нужно заехать на территорию или… – заговорил было таксист, остановившись у ворот замка брата.

– Нет, – поспешно отозвалась я. – Я выйду тут.

Через несколько секунд я уже стояла возле кованной ограды, глядя вслед удаляющимся огонькам привезшей меня машины. Слёз не осталось, как не осталось и других чувств, лишь многократно разросшаяся пустота, что и прежде-то казалась необъятной. На фоне чёрного летнего неба дом виден не был, лишь несколько фонарей, освещающих дорожку, вырывали из темени пятна двора. Не успела я подойти к калитке, та отворилась.

– Добрый вечер, Марика, – обратился ко мне вышедший навстречу начальник службы безопасности.

Кивнув, я прошла на территорию и медленно побрела к дому. Остановившись под одним из фонарей, посмотрела назад, но различить ничего не смогла. Темнота поглотила и кованные ворота, и пространство возле них. Сомнений в том, что меня ждали, не было. Скорее всего, Вандор даже знал о том, куда я ездила, но мысли об этом отозвались внутри всё тем же безразличием.

Ветерок щекотнул руки, шею, заставил поёжится. Против воли я вспомнила губы Макса, его горячее дыхание, и горло моё снова сжалось. Слёзы… Яростно смахнув их, я пошла к дому. Хватит. Хватит, чёрт подери!

Выйдя из гостиной мне навстречу, Вандор остановился в нескольких шагах. Молча смотрел на меня, то ли не желая, то ли не решаясь заговаривать первым. В последнем, впрочем, я сильно сомневалась. Попробовала обойти его, но он придержал меня за руку и кивнул в сторону кабинета.

– Давай поговорим, – сказал он довольно сдержанно, однако гнева в голосе я не услышала.

Мне показалось, что слова его прозвучали скорее как просьба, нежели приказ, и это заставило меня остановиться. Разговаривать у меня не было ни малейшего желания, равно как и сил сопротивляться.

Вандор ждал. Если бы он настаивал, я бы однозначно ушла, но это ожидание… коротко выдохнув, я сдалась. Ничего не ответив, пошла к кабинету, чувствуя, что брат идёт рядом, в полушаге от меня.

– О чём ты хотел поговорить? – устало спросила я, когда мы зашли внутрь.

В кабинете горел неяркий свет, по столу были разбросаны листы бумаги, рядом – две пустые чашки из-под кофе. Неожиданно я поняла, что и сама бы выпила чашку крепкого, чёрного. Вино, текила, секс в комнате с диванчиком… Пьяной я себя не чувствовала, но голова ныла. Может быть, причиной всему была именно эта мешанина, может, слёзы. Наверное, их могло быть и больше. Наверное…

Брат смерил меня взглядом, подошёл к столу и, взяв один из листов, тут же отложил его обратно. Потёр двумя пальцами переносицу. Сейчас он вовсе не казался мне надменным, скорее несколько вымотанным, загруженным проблемами.

– Расскажи мне о Матвее, Марика, – снова не приказ – просьба.

Я ожидала, что Вандор скажет что-нибудь о Максе, о моём побеге, но то ли это он оставил на последок, то ли решил, что так у него больше шансов. Я равнодушно дёрнула плечом. Прошла к диванчику, что стоял в углу комнаты и присела на край.

– Нечего мне особо рассказать…

– Это не шутки, Марика, – наконец в голосе появилось раздражение. Брат снова посмотрел на меня, глаза его блеснули холодом. – Ты можешь понять это?!

– Могу, – процедила я. Звук выстрела, рана Макса… Уж мне ли было это не знать! – Ещё как могу!

Вандор покачал головой. Видимо, понял что-то или, может быть, догадался, что так ему ничего не добиться. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Мне вдруг подумалось, что в чертах его лица есть что-то мамино: едва уловимое, но такое знакомое. Это казалось странным, хотя было вполне естественным. Запустив пальцы в волосы, я упёрлась локтём в коленку. Прикрыла глаза.

– Что ты хочешь от меня услышать, Вандор? – совершенно обессиленная, поинтересовалась я. Чем быстрее мы закончим разговор, тем лучше для нас обоих.

Я вспомнила Италию. Тёплые волны, ласкающие стопы, песок под ногами… Может быть, мне действительно не место в большой жизни? Мужчины, что я выбираю, принимаемые мною решения… К чему всё это, если в конечном итоге остаётся лишь пепел и это самое чувство усталости?

– Он говорил тебе что-нибудь? Рассказывал про свой дом? – спросил Вандор.

Я лишь усмехнулась.

– Какая разница, что он мне говорил, если у него даже документы были поддельные? – засмеялась и сама поняла, насколько нервно, надсадно звучит смех.

Вандор молчал ещё несколько секунд. Подошёл и неожиданно мягко коснулся моего плеча.

– Запомни, Марика, – проговорил он негромко, – чистая ложь всегда звучит грубее полуправды. Кондратьев далеко не дурак. Он… – пальцы на моём плече едва заметно сжались. – Он как блоха. Мелкая изворотливая гнида.

– Что вы с ним не поделили? – без особого интереса спросила я, не поднимая головы.

В висках начинало пульсировать, язык еле ворочался. Я была будто бы здесь и одновременно с этим далеко. Меж настоящим и прошлым, в тумане собственных мыслей и воспоминаний. Что я сделала не так? Что?! Или я вообще тут ни при чём? Белая кость, голубая кровь… Какое это вообще имеет значение? Какое отношение это имеет ко мне?!

– Так сразу и не скажешь, – Вандор убрал руку, и я всё же подняла тяжёлые веки. Он снова отошёл к столу. И теперь стоял ко мне спиной. – Если вкратце – мою жену. Хотя вряд ли можно назвать это именно так.

Неуверенная, что готова именно сейчас слушать что-либо, спрашивать ни о чём я больше не стала. Задумалась, вспоминая, о чём мы разговаривали с Матвеем, о том, что он говорил мне. Ничего конкретного. Ни имён, ни дат. Господи, какая же я дура! Непроходимая тупица.

– Дом, – только и ответила я, не сводя глаз с Вандора. Он повернулся ко мне, хмурясь, пытаясь понять, что я имею в виду. – Дом, – повторила я, припоминая детали. – Иван… Матвей говорил мне, что у него есть дом недалеко от Москвы. Что-то про озеро рядом… Двухэтажный дом с большим участком, – я снова нервно засмеялась, понимая, насколько глупо это звучит.– Ты ведь знаешь, что я вышла за него замуж, да? – уголок моих губ дёрнулся, и я поморщилась.

– Да, – только и отозвался брат, и я кивнула.

– Ещё про Португалию говорил… Что у него особняк на побережье.

– Понятно.

В кабинете опять воцарилось молчание. Слова закончились, мысли тоже. Пропустив волосы сквозь пальцы, я поднялась и пошла к двери. Достаточно на сегодня разговоров. Мне хотелось оказаться рядом с мамой и, обняв, просто сказать, что я соскучилась, что люблю её. Хотелось прижаться к груди отца и вдохнуть запах кофе, что он варил по утрам.

– Марика, – Вандор окликнул меня у самой двери, и я обернулась. – Что у вас с Максом?

– Уже ничего, – выдохнула и собралась было уйти, чувствуя, как от одного звука его имени, произнесённого вслух, меня снова скрутило. Глаза защипало, сердце сжалось в груди болезненным комком. Невыносимо. Если любовь – это так, к чему она вообще нужна?!

– Не делай больше так, как сегодня, – снова заговорил Вандор. – Не уезжай из особняка одна. По крайней мере до того, как я не разберусь с Кондратьевым.

– Не буду, – пообещала я и вышла за дверь. Хотела подняться к себе, но передумала и пошла на кухню.

Ехать мне было некуда. Не к кому. Достав турку, я нашла зерновой кофе и, раскрыв пачку, втянула носом приятный аромат. Знала, что, несмотря на усталость, уснуть всё равно не смогу. Чёрная ночь, чёрный кофе, пустота в душе. Вот и всё, что мне осталось. Нет… Кажется, ещё кое-что. Брат. По крайней мере, сегодня мне показалось, что когда-нибудь я действительно смогу назвать его братом. Как знать… Уставившись в окно на собственное отражение, я снова вспомнила губы Макса. Его влажные после боя волосы, кожа, узор татуировки…

– Ненавижу тебя, – прошептала, понимая, что в словах этих нет и капли правды. Ненавижу… люблю…

26
Макс

– Нужно поговорить, – с ходу заявил Куратов, стоило мне выйти ему навстречу.

Уж кого-кого, а его увидеть я не ожидал никак. Привалился плечом к столбику, возле ворот и усмехнулся. Не знаю, что ему потребовалось, но разговаривать желания у меня не было. О чём нам, чёрт возьми, говорить? Разве что о его сестрице. Вот только дело это совсем не его.

– Проваливай, – процедил я сквозь зубы. В нескольких метрах от нас стоял здоровенный чёрный внедорожник, за рулём которого сидел то ли личный водитель Куратова, то ли один из вечно таскающихся за ним верных псов.

– Прекрати валять дурака, Загорский, – смерил он меня тяжёлым взглядом. – Дело есть.

Некоторое время мы молчали, глядя друг на друга в упор. С тех пор, как мы с братом в последний раз нежеланными гостями приходили в дом его отца, прошло полжизни, но некоторые воспоминания время стереть бессильно. Оба мы стали старше, но возникшая когда-то неприязнь не исчезла, напротив, обострённая до предела, стала только яростнее.

Они с Марикой были похожи: чёрные волосы, глаза, взгляд. И всё же в ней чувствовалась живость, нечто самобытное, то, чего в брате её никогда не было.

Проклятье! Я опять думал о ней. Все эти три дня я думал о ней. Просыпался, чувствуя фантомные поцелуи на плечах, заходил в крохотную комнатку на первом этаже и будто бы дышал её запахом, хотя до этого приказал горничной вылизать дом снизу до верху.

– У меня с тобой нет никаких дел, Куратов, – в тон ему отозвался я.

– Ошибаешься, – уголок его губ едва заметно дёрнулся. – Матвей Кондратьев. Или, скажешь, это тебя не касается?

Я прищурился, обдумывая его слова. Вчера Георг отдал мне очередной отчёт со сведениями об этом сучёныше, но ничего стоящего я там не нашёл. Разве что всплыли наружу кое-какие факты, касающиеся Куратова. Только вряд ли это было мне интересно. Единственное, чего я хотел – отыскать ублюдка и заставить ответить за всё, что он натворил. Не говоря уже о том, что списывать ему долг намерен я не был и собирался взять своё с процентами.

– Проходи, – нехотя ответил я и распахнул калитку.

До дома мы дошли молча. Оказавшись внутри, я прошёл на кухню и упёрся в край стола ладонью.

– Слушаю тебя, – выговорил коротко.

– Мои люди нашли Кондратьева, – ответил Куратов и, выдвинув ближайший стул, развалился на нём.

И всё же время кое-что изменило. Если прежде в присутствии Куратова я чувствовал себя нищим оборванцем, теперь мы были на равных. Разумом я понимал это, хотя подсознание всё ещё не до конца отпустило прошлое. Мать, драящая плиту, огромная кухня чужого дома…

– Тогда какого хрена тебе тут понадобилось?

– Как насчёт временного перемирия? – внезапно проговорил он, вызвав у меня кривую усмешку. Ничего не ответив, я смотрел на него, ожидая продолжения, которое не заставило себя долго ждать: – У меня с этим гадёнышем давние счёты, Загорский. Но мне тут подумалось… Несправедливо было бы лишать тебя возможности вернуть ему должок, – он хмыкнул. – И свой у него забрать.

– С чего такая тяга к справедливости, Куратов? – в уголках моих губ зародилась невесёлая усмешка. – Не припомню за тобой этого.

Он ответил не сразу. Задумчиво посмотрел в сторону, после как-то устало, будто ему в самом деле всё осточертело, поморщился. Не знаю, что было причиной этих перемен в нём. Всегда надменный, смотрящий на всех и каждого с долей пренебрежения, он предстал передо мной в несколько ином свете. Пожалуй, именно в этот момент их сходство с сестрой стало особенно заметно. Странно, сколько раз жизнь сталкивала наши семьи. Казалось, предел достигнут, но нет. Ирония…

– Признай, Загорский, твой отец был редкостной мразью.

– Не большей, чем твой, – огрызнулся я, понимая, что отчасти он прав. Мой отец и правда был сволочью. Сволочью, использующей свою жену вместо боксёрской груши и наплевавшей на собственных сыновей. Сволочью, по вине которого Лизка могла и вовсе не появиться на свет.

Подойдя к шкафчику, я распахнул его и достал бутылку виски. Секунду помедлив, взял два стакана и поставил на стол.

– Мой отец…

– Твой ублюдок отец изнасиловал мою мать, – прорычал я, резанув его взглядом. Скрутил крышку с бутылки и швырнул её. Та, пролетев через весь стол, упала на пол и покатилась по кафелю. – Скажешь, не так?

– Твоя мать сама…

– Заткнись! – Я развернулся к нему. – Даже если моя мать трахалась с твоим грёбаным папашей, делала она это потому, что у неё не было выбора. Скажешь, не так?! – Вандор молчал. Я тряхнул головой и зло хмыкнул. – Вы же, твари, всегда брали всё, что хотели! А твой папаша хотел мою мать. Нет? Отвечай! – сощурился, глядя на него.

Оба мы знали, что я прав. Не знаю, как долго это продолжалось. Моя мать работала горничной в доме Куратова, но мы с братом, будучи сопливыми пацанами, даже подумать не могли… Чёрт! Только позже я стал понимать, что значили все эти пренебрежительные и в то же время наполненные чем-то собственническим взгляды, коими окидывал так называемый хозяин мою мать. Сказать ему «нет» означало для неё не только потерять место горничной, но и лишиться всякой возможности устроиться на мало-мальски приличное место. Потому что хозяевам жизни не отказывают. В особенности не отказывают те, кто целиком и полностью зависим от них, те, у кого нет выбора. Возможно, всё бы так и продолжалось, если бы однажды мама не пришла домой в порванном платье, со следами чужих рук на теле, пахнущая запахом чужого мужчины…

– Ты и твой отец всегда считали, что вам можно всё, Куратов, – сквозь зубы выдавил я. – Может быть, мой отец и был сволочью, но…

– Твой отец хотел пристрелить моего! – прорычал Вандор, вскакивая на ноги. – Вначале едва твою мамашу не прикончил, а потом…

– И ты всадил в него пулю! – рявкнул, едва сдерживая желание схватить его за грудки и вышвырнуть вон из дома.

Мы снова стояли друг напротив друга. Я чувствовал исходящие от него волны ярости, такие же сильные, что накрывали меня. И дело было не в том, что он отправил моего ублюдка-папашу на тот свет. За это я, пожалуй, был ему даже благодарен. Шрам на шее матери никогда не давал забыть мне, какой тварью был мой папаша. Дело было в другом. За его смертью не последовало никаких разбирательств. Ничего, что могло бы бросить тень на фамилию Куратовых и их положение. Ничего, чёрт возьми! Дело замяли, так и не открыв, мать пинком под зад выставили за порог, и никто за это не ответил! Потому что для Куратовых и подобных им такие, как мы, – лишь пыль под подошвами их до тошноты начищенных ботинок.

– Да! – он оскалился. – Да, Макс, я всадил в него пулю! Всадил эту чёртову пулю в твоего проклятого отца и не жалею об этом! А что бы ты сделал на моём месте?! Ответь!

Думал ли я когда-нибудь, что бы сделал на его месте? Да. Думал и не раз. Другое дело, что на его месте я не был так же, как он не был на моём.

Отвернувшись, я на миг опустил голову. Глянул на открытую бутылку. Что бы я сделал на его месте? Да хрен его знает…

– А что бы ты сделал на моём, Куратов? – взяв виски, я разлил его по стаканам. С грохотом поставил обратно и только потом снова посмотрел на Вандора.

– Знаешь, что сделал отец, когда узнал, что я женился на Милане? – внезапно спросил Вандор.

– Понятия не имею, – отозвался я, не особенно желая знать подробности. С чем бы он ни пришёл в мой дом, прошлого это уже не изменит.

– Отдал её сукину сыну, с которым она встречалась до меня, – невесело усмехнулся Вандор. Взял со стола один стакан и пригубил виски. – А знаешь, кто этот сукин сын?

Моментальная догадка заставила меня напрячься. Вандор снова усмехнулся, и на этот раз усмешка его вышла совсем кривой. Ещё один глоток.

– Видишь, Загорский, – он протянул мне второй бокал. Коснулся его своим. – И это, чёрт возьми, мой отец. Мой, мать его, отец! Думаешь, я буду оправдывать его?

– И всё же… – Я тоже отпил виски. – Именно это всю жизнь ты и делал.

Взгляд его был тяжёлым, мрачным. Ничего мне не ответив, Куратов подошёл к окну и встал напротив. Я думал о матери. О глубокой ране на её шее, о шраме, идущем почти от самой груди, о слезах и о маленькой Лизе, родившейся чуть раньше срока и такой поначалу слабой. О попытках матери скрыть усталость, о её бесконечной любви к нам и вере в то, что следующий день обязательно будет лучше дня прожитого. Об Александре Куратове, вышвырнувшем нас с Дэном за порог, когда мы пришли за ответами, о его сыне, выпустившем из пистолета пулю, что оставила дыру в груди моего никчёмного папаши…

– Так что насчёт Кондратьева? – залпом допив виски, спросил я. Горло обожгло, спирт согрел внутренности. Вандор обернулся ко мне, всё такой же мрачный и задумчивый. Я плеснул себе ещё. Заметив, что стакан его тоже пуст, протянул ему бутылку. – Вряд ли когда-нибудь мы сможем понять друг друга, Куратов, но ты прав. Этот сучёныш должен мне.

– Я знаю, что пуля, которую получил ты, предназначалась Марике, – немного помолчав, сказал он. – Спасибо.

Я не ответил. Вряд ли это был тот случай, когда благодарности имели хоть какую-то значимость. Кем бы ни была Марика, пусть даже сестрой самого дьявола, какая разница?! Вряд ли в тот момент, знай я правду, это что-нибудь изменило бы. Ничего, мать его, не изменило бы! Ни тогда, ни сейчас, ни когда-либо после. Но ему этого говорить я не стал. Просто кивнул и сделал очередной глоток виски. Её голос, её чёрные волосы, её бархатная кожа…

– Нет… Нет, мам… Я же говорю… – В кухню, прижимая к уху телефон, влетела Лиза. Бросила на меня короткий взгляд, затем посмотрела на Вандора.

Училась она в школе-интернате на пятидневке, но сегодня я её забрал. После той сцены, что она устроила, я невольно задумался о том, что и в самом деле видимся мы редко. Куда реже, чем могли бы. Да и мать вполне ясно разложила нам с Дэном, что братья из нас хреновые. Хреновые… Действительно хреновые, что уж. Не знаю, о чём она подумала, когда после уроков я, заехав за ней, предложил провести вдвоём вечер. Поначалу мне показалось, что сестрёнка пошлёт меня, но она неожиданно притихла. Глянула как-то недоверчиво, исподлобья и молча пристегнула ремень. Сейчас же я смотрел на неё и… Чёрт побери! Этот взгляд…

– Ты не говорил, что у тебя будут гости, – словно сквозь какой-то шум услышал я голос сестры.

Перевёл взгляд с неё на Куратова. Мы с сестрой носили одно и то же отчество, одну и ту же фамилию. Мать всегда говорила, что отец у нас один. Но… Теперь я понял – она врала.

– Кто это? – спросил Вандор, рассматривая Лизу.

Я невесело усмехнулся.

– Лиза, – только и ответил, медленно цедя коньяк, вкуса которого больше не чувствовал. Синие-синие глаза. Проклятая семейка, чтоб их всех! И моя, кажется, такая же проклятая! Лиза… Вандор всё так же рассматривал её и, кажется, думал о том же, о чём и я. Секунды таяли, перетекая в минуты.

– Что вы на меня так смотрите?! – не выдержав, вспылила сестрёнка. – Что?!

– Сколько тебе лет? – голос Куратова звучал сдавленно, глухо.

– Вам-то какая разница?! – раздражённо, чуть повысив голос, отозвалась она.

– Сколько тебе лет?! – повторил Вандор уже с нажимом.

– Шестнадцать! – выпалила сестра. Глянула на меня и так же стремительно, как появилась, вылетела из кухни.

Вандор перевёл на меня тяжёлый взгляд, я же только усмехнулся. Присел на край стола и посмотрел в сторону двери. Проклятая семейка…