Текст книги "Запрещаю тебе уходить"

– Этого. Но почему нельзя было сделать всё по-человечески? К чему этот спектакль?

– Это не спектакль, – я бросил бумаги на подоконник и дотронулся до её щеки. – Пусть это будет красивым постскриптумом нашей истории.

– Постскриптумом?

– Да. Я всё ещё люблю тебя, Золушка. Ты можешь сделать с этими бумагами, что захочешь. Мы с моим отцом похожи. После ухода моей матери он так и не женился. Я тоже не собираюсь.

– Хватит, Женя! – процедила она. – Хватит играть у меня на нервах! Перестань манипулировать мной! Ты мастер дёргать за ниточки, я знаю. Но я не марионетка.

– Не марионетка. Ты – моя жена. Пока ещё.

Мы бы, наверное, могли смотреть друг на друга до бесконечности. Но в кухню, чуть не застряв в дверях, въехал Никита. Вместе мы перевели взгляды на него.

– Дядя Женя, а у тебя можно будет кататься?

– Мы не поедем к дяде Жене, – спокойно и твёрдо сказала Настя.

Сын нахмурил лоб.

– Почему?

– А ты бы хотел? – спросил я раньше, чем она успела хоть что-нибудь сказать.

Никита дёрнул плечами.

– Да, наверное. У тебя квартира большая. Мне там нравится.

Я не сумел сдержать усмешку. Чёрт подери, парень не промах. Далеко пойдёт.

– Думаю, вы с мамой часто будете приезжать к нам с Мишей в гости.

– Очень часто?

– Это как мама решит.

Когда он опять укатил в коридор, Настя уже не смотрела на меня так разгневанно. Она вообще не смотрела на меня. Присев на край стола, она сложила ладони на коленях.

– Мы будем приезжать, – она подняла взгляд, и я утонул в лазурной синеве её глаз. – И к тебе, и к Мише. И… Я скажу ему, что ты его отец, – она тихо вздохнула. – Я уже несколько дней пытаюсь сказать, но это не так просто, как ты думаешь.

– Я и не думаю, что просто, – я дотронулся до её подбородка, приподнял голову. – Знаю, что непросто.

Отвернуться она не пыталась – смотрела на меня. Я погладил большим пальцем её подбородок, грустно улыбнулся. Нет, это не постскриптум нашей истории. Это признание: я всё ещё люблю её и буду любить всегда, что бы ни случилось в этой грёбаной жизни.

Настя

Сев в машину, я сжала папку с документами. Руки замёрзли так, что пальцев я не чувствовала. На улице потеплело, а ощущение было, что я промчалась на машине времени: когда мы заходили в подъезд, была осень, а теперь настала лютая зима.

– Мам, почему ты плачешь? – Никита потянул меня за руку. – Мамочка… Всё ведь хорошо.

– Хорошо, – подтвердила я, вытерев слёзы. Я даже не заметила, как они навернулись на глаза. – Отвезите нас в сад, – попросила я водителя. – Потом я поеду на каток.

Конечно, Женя не спрашивал, нужна ли мне машина. Сказал, что нас с сыном отвезут, а сам остался в квартире. Зачем, не спросила уже я. Кое-как оторвав Никитку от бомбической, как он выразился, игрушки, я вывела его на улицу. Нырнула в тёплый салон и… И рассыпалась на части. Именно этого я и хотела. Да, будь Воронцов неладен, этого! Так что же со мной?

Хотелось скомкать бумаги и вышвырнуть в окно. Схватить Женю за воротник пиджака и закричать, что всё должно быть не так! Что это неправильно! И уродливое прошлое у нас неправильное, и настоящее. И что раз он придумал эту машину времени, которая приволокла меня из осени в лютую зиму, пусть придумает такую, которая вернёт нас назад и поможет исправить ошибки.

– Когда мы к Мише поедем? – спросил сын с несвойственной ему осторожностью. Чувствовал, как мне плохо, и не знал, что тому причина. Если бы я только знала сама!

– К Мише… Как только врачи разрешат ему играть, – сказала я и всхлипнула.

Перехватила взгляд водителя в зеркале и вцепилась в папку, словно она была спасительной соломинкой.

– А к дяде Жене в гости?

– Он же тебе не нравится.

– Почему не нравится? – сразу же набычился сын. – Он противный и дурак, но он мне не не нравится. С ним прикольно. И он не скучный. И ещё у него много места, где можно покататься. Он мне разрешил.

Слушая сына, я не сводила с него глаз. Его отец противный дурак. Нет, его отец мерзкий негодяй, и это ещё слишком мягко. Но…

– Когда-нибудь поедем, – пообещала я и, притянув к себе сына, крепко обняла. Он заёрзал у меня в руках. Я обняла сильнее.

Я никак не могла унять дрожь. Зачем он всучил мне эти бумаги?! Это же не в его правилах! Это я хотела свободы, я хотела развода, я, будь он неладен! А он запретил мне уходить! Так что?! Неужели Никитка так и останется единственным хорошим, что мы смогли сделать в этой жизни?!

* * *

Когда я, переодевшись, появилась на катке, Вероника не удивилась. Только посмотрела с неодобрением. Как я ни пыталась скрыть следы слёз, от неё не укрылись ни моё настроение, ни припухшие глаза.

– Как видишь, я приехала, – сказала я ровно, подъехав к ней.

– Вижу, – отозвалась она.

На этом разговор кончился. Подготовка к очередному старту была в разгаре. Пусть предстоявшие соревнования не были столь значимыми, как те, что проходили в Сызрани, различий я не делала. На каждый старт мои воспитанники должны были выходить так, словно это самый важный старт в их карьере. Это я повторяла с первого года обучения: спорт не прощает слабостей и не даёт поблажек. Не имеет значения, кто твой соперник, главное – кто ты. Что мне не нравилось, так это появившиеся вдруг перешёптывания за спиной. Женя перевернул мою жизнь с ног на голову. Быть тренером по фигурному катанию – одно, а быть при этом ещё и женой мэра столицы – другое.

– Ногу тяни, – прикрикнула я на одну из девочек. – Маша! Это ещё что за загогулина?

– Меня кошка поцарапала, – пожаловалась девочка. – Ботинок трёт.

– Была у врача?

Она отрицательно мотнула головой. Я открыла бортик и показала на выход.

– Когда вернёшься, чтобы я не слышала про царапины. У тебя что, рана до кости? Или тебе кошка ногу сломала?

– Нет. Просто поцарапала.

Судя по виноватому взгляду, ученица и сама поняла, что аргумент так себе. Кошка ногу поцарапала… Что мне тогда делать с расцарапанным сердцем и неразберихой в собственных чувствах?

– Маша, – остановила я её, – у тебя старт через две недели. Ты – спортсменка. Ты понимаешь, о чём я?

– Понимаю, Анастасия Сергеевна, – она расправила худенькие плечики. – Надо пластырь наклеить, и всё будет хорошо. Я обещаю, что выступлю на соревнованиях так, что вы будете мной гордиться. Я каждый раз буду выступать так, что вы будете мной гордиться. И потом… – она перевела дыхание и сказала уже тихо: – Потом мы поедем с вами на Олимпиаду. Это моя мечта, вы же знаете. А царапина… – она сморщила нос и, откатившись, повторила элемент, за который я её только что отругала. Приняла красивую позу и вытянула ногу. Повернулась и улыбнулась, а потом опять подъехала ко мне.

– Спасибо, что не выгнали меня в прошлом году, когда я…

– Иди уже, – я махнула на проход между трибун.

Проводила её взглядом и посмотрела на лёд. Стала бы я тренером, если бы моя собственная Олимпиада состоялась? Что было бы, если бы жизнь сложилась иначе? Понимая, что ответов на эти вопросы не получу никогда, я продолжала задаваться ими. Инстинктивно коснулась правой руки и, закрыв глаза, с шумом выдохнула.

– Настя, – Ника дотронулась до меня.

Я резко одёрнула кисть и откатилась в сторону, стараясь не показывать слёзы. Вобрала в лёгкие воздух. Услышала тихое поскрипывание коньков.

– Со мной всё в порядке, – сказала я и хотела отъехать снова, но Ника удержала меня. – Со мной всё в порядке, – голос прозвучал грубее. – Всё хорошо, Ник. И… Давай работать. Пожалуйста. – Закончила я чуть ли не с мольбой.

– В порядке так в порядке. Только не забывай, что с этим «в порядке» тебе жить всю оставшуюся жизнь, – она посмотрела на мою руку. – Как будто я ничего не вижу. Я твоя подруга, Насть. Если бы мне было всё равно, я бы промолчала. Но мне не всё равно.

– Я знаю, – я сжала её ладонь. – И я благодарна тебе. Но тут… Тут другое.

– Тут не другое. Тут любовь. Я знаю, какой она бывает сукой, – Ника отвела взгляд и мягко высвободила руку. Посмотрела снова. – Не другое, Насть. Всё то же. Тебе кажется, что сложнее, чем у тебя, нет, но любовь – это всегда сложно. А если просто… Это уже не любовь. Это так… ягодный кефир с зефирками в виде сердечек. Приторно и быстро киснет.

* * *

– Ты идёшь? – Вероника открыла дверцу.

Временами мне казалось, что время остановилось, временами – наоборот, что оно летит вперёд. Но день наконец закончился. Мысли навалились, как только со льда ушла последняя ученица. Лежавшая в сумке папка, ключ от квартиры в кожаной ключнице, подпись Жени…

– Нет. Хочу покататься.

В глазах Вероники отразилось понимание. Как и я, она любила лёд, как и я, могла бы достичь высоких целей, если бы не обстоятельства. Мне помешало предательство, ей – смерть родителей.

Ника скрылась под трибунами, и я, включив музыку, медленно заскользила по глади катка. Господи, да я бы хотела, чтобы нам перепал хотя бы глоток этого фруктового кефира! Если это простое счастье, то что у нас? Перцовка с битыми стёклами?! Или чёрный кофе с перцем и имбирём?

Пронзительная мелодия, разливавшаяся над катком, называлась «Одинокое сердце». Она как нельзя лучше отражала мои чувства: боль, ощущение потери и разочарование.

– Глупо, – прикрыв глаза, шепнула я самой себе. – Ты – собака на сене, Настя. Вот ты кто.

Внутренний голос воспротивился. Никакая я не собака – женщина. Преданная мужчиной и преданная ему. Я приложила ладонь к груди, накрыла второй. Пять лет я хранила обручальное кольцо. Какими бы ни были отговорки и оправдания, правда была одна – я хранила его. А теперь…

Разогнавшись, я оттолкнулась ото льда и, сделав в воздухе два оборота, выехала. Секунда за секундой, элемент за элементом я отдавала себя музыке и льду. С детства только так я могла отгородиться от переживаний. Ребята из группы пользовались каждой возможностью провести время вне катка, а меня тянуло на лёд даже в выходные. Ещё один прыжок, взмах рукой, вдох. Я так сильно хотела получить свободу, а теперь…

Изогнув спину, я подцепила лезвие конька и вошла во вращение. И вдруг поняла, что на катке не одна. Кто-то смотрел на меня. Сердце забилось часто, тревожно. Оборот, другой…

Так ли я была права?

Композиция закончилась. Я стояла спиной ко входу, не решаясь повернуться.

Олимпиада в прошлом. Мы все совершаем ошибки. Некоторые из них исправить невозможно. Что, если сейчас я совершаю ошибку? Сознание нарисовало картинку, где мы вчетвером гуляем по осеннему парку: я, Женя и наши мальчишки.

– Если это ты, я останусь, – шепнула я сама себе и внезапно поняла, что всем сердцем хочу, чтобы это был он.

До озноба хочу.

Лезвие скрипнуло о лёд. Я повернулась, сделала шаг.

– Простите, Анастасия Сергеевна, – сказал стоявший у бортика охранник. – Не хотел вам мешать. Ваше катание завораживает. Смотрю на молодёжь, но, – он покачал головой, – всё не то. Разве что наша Аринка, дай бог, дотянется до такого уровня. Но это ваша заслуга, не зря вы – её тренер.

– Спасибо, – я блёкло улыбнулась.

В другой раз слова бы польстили мне, согрели, но не сегодня. Нет, было приятно, только сердце переполняла горечь. Видно, не судьба.

– Ещё раз простите, – снова заговорил охранник. – Мне пора закрывать центр. Уже начало одиннадцатого.

Я и не заметила, как пролетело время. Посмотрела на часы.

И правда – почти половина. Хорошо, что сына из сада забрала Ника. Хорошо, что у меня есть Ника, иначе за эти дни я бы сошла с ума.

* * *

На парковке меня привычно ждал чёрный внедорожник. Его очертания виднелись сквозь стеклянные двери. Одиноко стоявший в тусклом свете фонарей, он напоминал меня саму – такую же потерянную и ненужную в этот момент.

На работу и домой меня по-прежнему возил Иван, иногда его сменщик, но одна со дня взрыва я не ездила ещё ни разу. Только к чему теперь мне была охрана? В правительстве произошли серьёзные перестановки, в моей жизни тоже. Или, наоборот, всё вернулась на круги своя?

Охранник хотел выпустить меня, но я отступила.

– Я выйду через заднюю дверь. Можете открыть её?

Он посмотрел с недоумением, но кивнул. Через несколько минут я уже шла по тёмной улице, по мокрому асфальту и слушала шуршание листьев. Прятала руки в рукавах пальто и гордо держала расправленными плечи, изображая никому ненужную стойкость.

Не судьба.

По щеке скатилась слеза, следом – вторая. Я шмыгнула носом.

Проигнорировала звякнувший телефон и ускорила шаг.

«То, что не убивает нас, делает сильнее», – гласила надпись на рекламном щите впереди.

Именно так. Что не убивает… Предательство ведь, как выяснилось, не убивает. Стала ли я сильнее, не попав на ту Олимпиаду? Да. Сейчас я это знала точно. Одна я вырастила сына, стала той, кто есть сейчас, и продолжила заниматься любимым делом. И ещё я не разучилась любить.

Дойдя до метро, я замоталась в шарф по самый нос. Сбежала вниз по ступенькам и, нырнув в полупустую подземку, дождалась поезда. Уже там достала мобильный и прочитала сообщение от Ивана.

«Извини, мне нужно было побыть одной», – отправила я в ответ и написала ещё одно, выбрав другого адресата.

«Я всё ещё люблю тебя».

Сигнал пропал в момент, когда я хотела нажать «отправить». Поезд нёсся вперёд, а связи всё не было. Буква за буквой я стёрла слова.

Не судьба.

Глава 24

Настя

Вместо сообщения с рвущим душу признанием в тот вечер я отправила Жене другое:

«Скажи, когда заберёшь Мишу домой. Мы приедем».

В ответ Женя написал всего одно слово:

«Хорошо».

И опять между нами воцарилось молчание. Поставил ли он точку, вручив мне ключи от квартиры и подписанные бумаги на развод, или занимался делами государственной важности, я не знала.

Боль сменилась смирением, стала перманентной. Оказалось, так тоже можно жить. И я жила, потому что мне было ради чего: сын, рвавшиеся к победам, к мечтам Арина и Маша. Каждый день был наполнен смыслом, и только ночами, когда я оставалась одна в тёмной спальне, накатывало то самое ощущение пустоты. Свернувшись на огромной постели, я смотрела в незавешенное окно и чего-то ждала. Сильная, смелая, в эти моменты я была просто женщиной, нуждавшейся в том, чтобы её прижали к груди и заставили остаться, когда она, бросаясь колкими словами, захотела уйти.

Вот уже две недели мы с Никитой жили в новой квартире. Осень окрасила город золотисто-рыжим, деревья постепенно сбрасывали листву, солнечные дни сменялись дождливыми, и вроде бы всё было хорошо: я получила то, что хотела. Но каждый раз, беря так и не подписанные мной бумаги на развод в руки, я будто бы чувствовала, как они обжигают кожу. Из головы не шли слова Егора о том, что исправить ничего нельзя только в одном случае: когда приговор вынесла старуха с косой. Только смерть не оставляет шансов. Так может быть…

* * *

Соревнования в Казани закончились для нас победой. Только радости я не испытывала. Объективно, первое место должна была занять другая девочка, но…

– Я не знаю, что с этим делать, – призналась я Нике, когда мы остались на катке вдвоём. Застегнула под горло утеплённую жилетку. – Мне не нужно особое отношение. Я не хочу, чтобы ко мне вели детей в расчёте на благосклонность судей. Эти баллы… Это незаслуженная победа.

Ника проехала вперёд, остановилась и повернулась ко мне.

– По-моему, ты реагируешь слишком остро, – ответила она. – Завьяловским постоянно завышают компоненты. А за что? Только за то, что его пары два раза взяли золото на чемпионате мира.

– И заняли весь подиум на прошлой Олимпиаде, – напомнила я.

Вероника одарила меня выразительным взглядом и поехала к бортику. Я за ней. В действительности, так было всегда: судьи накидывали баллы именитым тренерам, чьи воспитанники добивались успехов на крупных стартах. Этакий кредит доверия. Только я пока именитым тренером не была. Зато официально была женой мэра столицы, что, очевидно, придавало весомости заодно и моим заслугам. Ловя косые взгляды, я старалась делать вид, что не замечаю их, хотя внутри поднимались злость и раздражение. И что делать, я не имела понятия. Поехать в Федерацию Фигурного катания и поговорить с президентом? Оставить, как есть? Как будто мало мне было забот и проблем! Лежавший на бортике телефон пискнул. С раздражением я взяла его, но только увидела имя отправителя сообщения, забыла обо всём на свете.

«Мы ждём вас сегодня», – написал Женя и приложил фотографию сидевшего на краю постели Миши.

Мальчик смотрел в камеру большими тёмными глазами и сжимал в руках игрушку. Ту, которую подарил ему Никитка ещё в Швейцарии, – маленькую гоночную машинку.

– Женя забрал Мишу домой, – улыбка у меня вышла несмелая. До конца не верилось, что это правда. Ника взяла у меня телефон, прочитала сообщение и вернула.

– Чтобы не появлялась вечером, – строго сказала она. – Всё, езжай, – она махнула в сторону и засмеялась. – Езжай, кому говорю. Мы справимся без тебя.

* * *

Машина уже ждала меня. Чёрный внедорожник, но не тот, на котором меня обычно возил Иван.

Чем ближе я подходила к машине, тем медленнее становились шаги. Осеннее солнце бликовало на стёклах, мешая разобрать, кто внутри. Знала бы, купила бы хоть какую-нибудь игрушку. Хоть что-нибудь, что могло бы порадовать трёхлетнего мальчишку, треть жизни которого прошла в больничных стенах.

Дверца со стороны водителя открылась, сознание нарисовало образ раньше, чем я успела остановить себя.

– Сегодня отличный день, – сказал Иван, подойдя.

Я перевела взгляд на машину. Солнце скрылось за облаком, блики исчезли. В салоне никого не было.

– Да.

Вроде бы ничего не случилось. И день действительно был отличный, только в груди кольнуло. С чего я взяла, что он сам приехал за мной? Увидела машину и придумала невесть что. Самонадеянная дура!

– Едем за Никитой? – Иван открыл передо мной дверцу.

Я кивнула и села в салон. Сразу почувствовала запах Жениного одеколона. На сиденье лежал мягкий зайчик с длинными ушами. Взяв, я положила его себе на колени и слабо улыбнулась Ивану. Провела пальцами по плюшевому ушку.

– Как они? – спросила я вполголоса, как только Иван занял место за рулём.

– Ждут вас с Никитой в гости. Женя уже сказал пацанёнку, что вы приедете. Он как услышал, так и не отстаёт от него.

– Они с Никитой подружились.

– Да.

Двигатель завёлся, и внедорожник поехал к выезду. Иван притормозил, пропуская спешивших в центр женщину с сыном и двоих парней постарше со спортивными сумками – подрастающих хоккеистов.

– Вас он ждёт не меньше, Настя, – Иван повернулся ко мне через сиденья. – Хоть ему три, понимает он намного больше сверстников. Этому мальчишке досталось от жизни. Он повзрослел раньше, чем ему перестал быть нужен горшок, поверьте.

– Он меня почти не знает.

– Это вам так кажется.

Мы снова тронулись вперёд. Выехали на дорогу. Я ничего не ответила, только попросила остановиться возле какого-нибудь детского магазина. Уже не в первый раз подумала о том, что в квартире Жени не было ни одной игрушки. Или я просто не видела их – возможно, Женя убрал всё подальше, чтобы не травить себе душу. Или чтобы у меня не возникло вопросов раньше, чем он сочтёт нужным всё мне рассказать. В любом случае я хотела привезти сыну Литвинова что-то особенное. Что? Ответ был прост, но я отказывалась принимать его, хотя он лежал на поверхности. Женя мог купить ему любые игрушки, всё, что он пожелает. А я могла привезти ему брата и ещё… Стать ему мамой.

Женя

С важностью старшего брата Никита прошёл в квартиру. Во взгляде его читалось ожидание, в движениях – осторожность. Что ему сказала Настька, хрен знает, но вёл он себя сдержанно.

– А где Миша? – спросил он вместо того, чтобы поздороваться.

Судя по пытливому Настькиному взгляду, тот же вопрос интересовал и её. Ответить я не успел. Все мы обернулись на шум. Заспанный, младший сын появился в дверях спальни. Увидел гостей и, едва ли не спотыкаясь, рванул навстречу.

– Никита! – пролепетал он, подбегая к нему. Я едва успел придержать его.

На поправку он шёл быстро. Врачи поражались его стойкости и силе. Я – нет. Характер он унаследовал от отца: Литвинов никогда не пасовал перед трудностями. Может, что-то досталось ему и от Настьки. Пусть и говорят, что трансплантация не влияет на генетику.

– Смотри, что мы тебе принесли, – встав на колени, показала Настя гоночную машинку, похожую на ту, что подарил ему Никита. – Теперь у тебя будет две. Хорошее начало коллекции, как думаешь?

Миша несмело коснулся машинки. Вернее, Настькиной руки. Потому что ни хрена его машинка не волновала. Точно так же он обрадовался бы бутылочной пробке, если бы её держала она.

– Как твои дела? – она мягко улыбнулась. Не так, как улыбались ему сменявшие друг друга калейдоскопом медсёстры.

Я смотрел на всех троих, и чернота затягивала сердце плотной плёнкой. Вот она – моя семья. Вот, чёрт подери! И что я со всем этим сделал? Моя женщина разочарована, мой старший сын понятия не имеет, что я его отец, младший только что вернулся с того света. Зато я, блядь, сижу в кожаном кресле за столом из чёрного дерева и могу по щелчку пальцев заставить плясать по-своему чуть ли ни каждую собаку в этом городе.

– Хорошо, – ответил Мишка, ни на шаг не отходя от Насти. – Папа говорит, что я молодец.

– Ты молодец, – подтвердила она. – И мы с Никитой тобой очень гордимся. И папа тобой гордится. – Нежно, по-матерински, она обняла его.

Чернота заполнила всё пространство внутри. Гнетущая, непроглядная, выхода из которой не было. Наши с Настей взгляды встретились. Она разжала руки так, будто не хотела, но заставила себя сделать это. Встала и улыбнулась обоим мальчишкам. Миша стоял у её ног, Никитка около меня, но заставить себя обнять его так же просто, как обняла Настя Мишку, было выше моих сил. Мэр столицы, в собственной семье я был чужаком, и даже Мишкино «папа» не меняло этого.

– И что вы встали? – обратилась Настя к Мише и Никите. – Никит, ты все уши мне прожужжал, как вы будете играть, а теперь что? А ты что стесняешься, Михаил?

Старший сын подошёл к младшему.

– Тебе уже можно играть? – деловито спросил он.

Мишка так же важно кивнул и протянул Никите машинку.

Сняв пальто, Настя сама повесила его. Разулась. На ней был объёмный вязаный свитер и узкие джинсы – простые, мать её, джинсы, а я не мог отвести глаз. Каждое движение её пальцев было сродни волшебству.

– Ты нас долго будешь в коридоре держать? – спросила она.

– Разве вам нужно приглашение? Вы дома, а не в гостях.

Она смотрела испытующе. И я, до сих пор уверенный едва ли не в каждом шаге, понятия не имел, что делать дальше. Не прикасаться? Делать вид, что меня не раздирает на части от ревности? Что мне похер, с кем она и где? Проще было бы сразу пустить себе пулю в лоб.

Настька сжала губы и выдохнула. Что это значило – раздражение или недовольство, я не знал.

– Идите в комнату, – скомандовала она примостившимся возле тумбочки детям. – Миш, у тебя есть игрушки?

– Есть у него игрушки, – ответил я.

– Я не тебя спрашиваю, а Мишу. Миш, так что?

Сын кивнул. Без указаний потянул Никиту в одну из спален. Их звонкие детские голоса отдалялись и вскоре стали звучать совсем тихо. Настя прошла следом за ними, остановилась в дверях комнаты и улыбнулась. Я встал у неё за спиной. Миша вывалил на пол мячик и какую-то хрень, всученную мне продавщицей в «Детском мире». Мягкие тигрята и лисята восседали на диване, и Никитка сразу стянул парочку на пол.

– Сделаешь мне кофе? – Настя повернулась ко мне. – Или предложишь сделать самой?

– Сделаю. – Не удержавшись, я коснулся золотой прядки на её плече. – Спасибо, что приехала и Никитку привезла.

– Не за что, – ответила она и пошла в кухню.

Моя рука повисла в воздухе. Я посмотрел Настьке вслед. Сжал зубы и пошёл следом.

* * *

– Спасибо за список.

Вторая чашка кофе была готова, и кофемашина умолкла. Настя глянула из-под бровей.

– Что будет с теми, кто в нём? Эти твари ответят?

– Ответят. – Я поставил обе чашки на стол. – В правительстве есть паршивые овцы, Насть. Но и людей, которые пошли в политику, чтобы сделать что-то хорошее, тоже хватает. Вспомни Литвинова. Сама понимаешь, он пробивался в думу не за тем, чтобы грести деньги. И таких, как он, немало.

– Только таким, как он, зачастую перекрывают кислород. – В воздухе повисло несказанное ею «такие, как ты».

Решив промолчать, я показал ей на кофе. Настя взяла чашку и застыла у окна, повернувшись ко мне спиной. Взявшийся у неё хрен знает откуда список я отдал человеку, уверен в котором был, как в самом себе. Первый раз с министром обороны мы столкнулись на совещании в правительстве. Общий язык нашли не сразу – он оказался той ещё сволочью. Но одно было у него не отнять – принципиальность. Проверить каждого было делом времени. С Шевченко говорили жёстко и коротко.

Я поморщился. Услышал радостные детские крики и смех.

– Каждый получит по заслугам, – я положил руки Насте на талию. – Некоторых из этих людей уже держали под присмотром. Но благодаря тебе всплыло много нового. Так что ты здорово помогла.

– Рада, если это так, – отозвалась она сдержанно.

Взгляд её был устремлён в окно, вдаль. Узкие ладони обхватывали чашку из дорогой итальянской керамики. Хотел бы я, развернув её к себе, надеть ей на палец обручальное кольцо и сделать так, чтобы она никогда не смогла его снять. Нет, чёрт возьми! Чтобы не захотела снять.

– Я был не прав, – я опустил руки с талии на бёдра. – Если бы у меня была возможность вернуть всё назад, билет на первый ряд я бы купил всего один, Настя. Себе. Ты бы вышла на лёд в платье, которое сшил бы для тебя лучший дизайнер, и каталась, как можешь кататься только ты. Наотмашь, так, что невозможно отвести от тебя глаз. И как бы ни распределились места на той Олимпиаде, ты была бы лучшей. Потому что ты всегда была лучшей, – я погладил её кончиками пальцев над поясом джинсов через свитер и убрал руки. – У меня была лучшая жена – самая сильная и целеустремлённая. Но я не дал ей раскрыть крылья. Эгоистичный дурак. Прости меня, Насть. В своём желании получить тебя я не учёл, что ты – это ты. И хочу я тебя такую, какая ты есть.

Она сделала шумный вдох. Плечи её напряглись, пальцы на чашке тоже. Медленно повернувшись, она посмотрела на меня. В глазах её стояли слёзы, на щеках остались влажные дорожки. Я вытер слезинку. Настя не пошевелилась.

– На тех соревнованиях, где мы познакомились, я влюбился в твоё катание. В белокурую девочку на льду. И помню, как ты сделала это колечко и закружилась…

– Бильман, – шепнула она. – Это вращение называется бильман.

– Бильман… – повторил я за ней. – Как фамилия у Мишкиного врача. – Я усмехнулся. – Буду знать.

Из её огромных голубых глаз катились слёзы. Она прикрыла веки, и к тем, что бежали по щекам, прибавились новые.

– Ты стала моей мечтой, Настя. Я всегда мечтал, что моя женщина будет только моей. И когда мы с тобой поженились… Я держал мечту в руках, понимаешь?

– Понимаю, Женя. Я тоже держала в руках мечту.

– Прости.

Настя шмыгнула носом. Опустила голову и сделала крохотный глоток из чашки. Больше ничего не сказав, отставила её.

Я понимал, что этого недостаточно. Нужно было что-то большее, чтобы объяснить, что во мне творится. Чтобы дать ей понять: если она не вернётся, я превращусь в отшельника посреди карнавала жизни.

– На соревнованиях в Казани моей ученице завысили оценки, – негромко сказала она, отойдя ближе к двери. Посмотрела на меня издали. – Знаешь, почему? Потому что я твоя жена, – губы её тронула полуулыбка. – Такая вот ирония. Ты уничтожил мою карьеру, а теперь моим девочкам завышают баллы, потому что я – жена мэра.

– Это плохо?

– Плохо, – ответила она, не колеблясь. – Мне не нужны фальшивые победы. Да и… – ещё одна улыбка-усмешка, – я уже не твоя жена.

С этими словами она вышла в коридор. Ещё одно доказательство, что на этот раз я принял верное решение. Недопитый кофе остался на столе, и я, посмотрев на чашки, повернулся к окну. Услышал голос Никиты. Всё, к чему она прикасалась, становилось совершенным, всё, что она порождала, было совершенным: её программы завораживали, её улыбка заставляла улыбаться в ответ. И сына она родила мне совершенного. Только я, идиот, всё просрал.

* * *

Настю я нашёл в дверях комнаты. Стоя на пороге, она смотрела на детей.

– Останьтесь на ночь, – попросил я, встав у неё за плечом. – Она мотнула головой. – Останьтесь, Насть, – я повернул её к себе. – Завтра Мише нужно будет сдать анализы. Утром Иван повезёт нас в центр. Заедем по пути в сад, потом к тебе на работу.

Заплаканная, она была по-особенному прекрасна. Ранимой женской красотой, как лилия с капельками воды на лепестках.

Мальчишки разлеглись на полу меж разбросанных игрушек. Никитка возил по ковру самосвал, Миша – гоночную машинку. Настя опять повернулась к ним. Смотрела долго, ничего не говоря. У меня было ощущение, что время застыло.

– Никит, – наконец позвала она. Сын поднял голову. – Ты хочешь остаться на ночь с дядей Женей и Мишей?

Никита подобрал ноги. Даже про самосвал забыл.

– Хочу. Очень хочу, мам.

Настя повернулась. Подошла на расстояние вытянутой руки.

– Завезите Никиту завтра в сад, – сказала она тихо и вышла в прихожую.

– А ты?

В её руках оказался шарф.

– А мне пора.