Текст книги "Запрещаю тебе уходить"

Глава 25

Настя

В машину я буквально ввалилась. Иван едва успел снять внедорожник с сигнализации, как я забилась на заднее сиденье и, прижав ко рту шарф, подавила всхлип.

– Куда вас отвезти? – мрачно спросил он.

Я мотнула головой.

Куда меня отвезти? Точно не на каток. Была бы ночь, я бы уговорила охранника открыть центр и пустить меня на лёд. Но сейчас на катке были дети, а вокруг – слишком много людей, чтобы я могла дать волю разрывавшим сердце чувствам. Домой? Да я на стенку полезла бы!

Это не было игрой. Женя не имел привычки бросаться пустыми словами. И горькое осознание безвозвратно утраченного заставляло кусать губы до крови, чтобы не взвыть. И дело было не только в Олимпиаде. Дело было в нас – в том, какими бы мы могли быть и какими стали.

Иван выехал со двора и, не спрашивая, свернул в сторону набережной. Я хотела извиниться за слёзы, за то, что ему приходится быть свидетелем моей личной драмы, но всё, что сделала, – прижала шарф сильнее.

Он открыл бардачок. Достал бутылку и протянул мне между спинок.

– Возьмите.

Я послушно взяла бутылку. Горлышко было прохладным, название на этикетке говорило само за себя, буквенное обозначение выдержки – тоже. Женя всегда любил этот коньяк. И второй Женя тоже. Глаза наполнились солёной водой, пальцы стали непослушными.

– Ты же знаешь, где он похоронен, – выдавила я, и слёзы безудержно покатились по лицу. Надрывистый вдох не помог.

– Кто?

– Не строй из себя дурака, Иван! Ты знаешь, про кого я говорю.

Охранник поджал губы. Я стиснула стеклянное горлышко.

– Отвези меня на кладбище, – попросила я сдавленно. – Мне нужно… – не договорив, я всхлипнула. Что мне нужно? Увидеть фотографию на памятнике? Попрощаться? Попросить совет?

Кто из нас в итоге оказался победителем? Женьки с Оксанкой больше не было, я не могла позволить прикоснуться к себе ни одному мужчине, кроме своего мужа. И ему тоже не могла. А он сам… Он сам растил ребёнка друга, чувство вины перед которым не смог вытравить до сих пор. Мы все заняли место в первом ряду драматического театра, на сцене которого играли самих себя.

– Отвезу. Только сначала сделайте глоток.

– Я не пью коньяк.

– Иногда он помогает.

– Вряд ли, – я шмыгнула носом. Моргнула, и слёзы, сбежав по подбородку, спрятались в шарф.

Иван не ответил. Я посмотрела на бутылку в руках и всё-таки откупорила. Понюхала пробку. Приятный, хорошо знакомый запах с нотками инжира и шоколада, ударил в нос. Я сделала крохотный глоток и не почувствовала ничего – только тепло. Может быть, сегодня я тоже умерла? Ненависть давала мне силы идти вперёд, доказывать самой себе, что я могу быть сильной. Но ненависти не осталось. Ни капельки.

– Он бы мог оставить мне хотя бы немного, – я глотнула ещё. Поймала взгляд Ивана в зеркале. – Немного ненависти. Хотя бы иллюзию ненависти. Так проще. А он… Он ничего не оставил. Сначала он отнял у меня сердце, потом мечту, а теперь и ненависть.

– Вы спасли малыша, Анастасия Сергеевна. Мальчика, который был на грани жизни и смерти. Так что с вашим сердцем всё в порядке. Куда лучше, чем у большинства в этом мире, поверьте. Мечта… Разве у вас одна мечта? Мечта – в принципе штука паршивая. Она как птица счастья – поймаешь или нет – неизвестно. Но есть и другая сторона – мечта может быть не одна.

– Может, – согласилась я. Мы остановились на перекрёстке, и я, увидев цветочный ларёк, попросила: – Подожди меня, хорошо? – Он глянул с вопросом и подозрением. Я показала на палатку. – Только не ходи со мной. Это личное.

Не дожидаясь ответа, я вышла на улицу и только потом поняла, что так и держу бутылку с коньяком в руках. Отличная могла бы получиться фотография для жёлтых газетёнок. Зарёванная жена столичного мэра с коньяком в руках посреди мокрой улицы.

Перекинув шарф через плечо, я пошла к палатке. Внутри пахло орхидеями и розами.

– Добрый день, – улыбнулась продавщица, сделав вид, что не замечает ни моего покрасневшего носа, ни бутылки. Впрочем, учитывая, что коньяк стоил примерно половину её зарплаты, она могла сделать вид, что так и должно быть.

– Вы ищете что-то особенное? Могу я собрать для вас букет или предложить что-то из готовых?

– Можете, – отозвалась я, безразлично глядя на цветы. – Мне нужны красные гвоздики, – я повернулась к ней. – Двадцать красных гвоздик.

Улыбка её застыла и сошла на нет. Больше не лебезя, она подошла к цветам и молча отсчитала двадцать. Я сжимала горлышко бутылки, сквозь стекло смотрела на ожидавший меня внедорожник и думала о словах Ивана. Сердце у меня, наверное, и правда осталось – изрешечённое, подвешенное на ниточке и перебинтованное кровавыми бинтами. И мечтать я научилась. Почти. А ненависть…

– Пожалуйста, – продавщица положила цветы на прилавок и озвучила сумму.

Я достала карточку. На ней были выбиты имя и фамилия. Взгляд девушки упал на них, но вряд ли она успела прочитать. Не поблагодарив, я забрала цветы и вернулась к машине.

– А ненависть, Вань? – спросила я, подойдя. – Что с ненавистью?

– В вас слишком много любви, Настя. Зачем вам ненависть?

– Она понятнее. И сильнее.

– Нет. Сильнее любви в этой жизни нет ничего. Если я знаю об этом, вы тем более должны знать.

* * *

Участок был окружён массивной кованной оградой. Иван отворил калитку, и я прошла за неё. Передо мной высился памятник. Тяжёлая гранитная плита, скошенная сверху. Только с одной стороны, там, где было выбито имя Оксаны, её украшала ветка бронзовых цветов.

С неба сыпало водяной пылью, и чёрный гранит блестел от воды.

– Вот мы и встретились, Жень, – сказала я тихо. – Привет.

На этом «привет» голос задрожал. Я хотела закричать, что он мерзавец, что тут ему не место, но не стала. Он всегда учил меня быть сильной и при этом позволял быть слабой. Он всегда верил в меня. Теперь я понимала, что он что-то знал. Если не всю правду о подлоге заключения, то какую-то её часть. Но я не понимала, почему всё сложилось именно так?!

– Зачем ты это сделал, Жень? – шёпот задрожал на ветру. – Ты ведь мог ему сказать, что между нами ничего нет. Ты же… У тебя Оксанка была. Зачем? – Вопрос повис в воздухе. Я повторила одними губами, давя готовые вырваться рыдания: – Зачем?

Опустившись на колени, прямо на мокрую траву, я положила к памятнику гвоздики. Земля была холодная и мокрая. Джинсы моментально напитались влагой. Я сидела, пялясь на чёрный гранит, где слайдами проносилось прошлое… Объятия Женьки после соревнований. Мне шестнадцать, а он взрослый, серьёзный. Букет цветов у двери в номер с запиской от него. Его объятия, когда я после ссоры с Женей пришла к нему. Длинный халат и взгляд моего Жени… Съёмная комната с отклеивающимися обоями и его гнев. Я бы могла продолжить. Он знал это. Но так и не сказал…

Дождь усилился. Я открыла коньяк и сделала большой глоток. Теперь можно было не прятать слёзы – их не было видно. Цветы намокли, шарф стал тяжёлым. Склонив голову, я глухо заплакала.

– Зачем, Женька? – повторила я снова. – Ну зачем?

В ответ – только шелест дождя и отдалённое карканье вечных охранников ушедших в иной мир.

– Ты хотел, чтобы я была твоей или что? Нет… Нет ведь, правда? Я же тебя знаю. А видишь… У нас с тобой всё равно сложилось, – я засмеялась сквозь слёзы сухим, лающим смехом. Вытерла мокрый нос и глотнула коньяк. – У нас с тобой Мишка получился. И я… Ты понимаешь, что я дала ему вторую жизнь? Это ты постарался, чтобы так сложилось? Там, наверху, попросил кого-то за него? Как, Жень?! Это ведь было почти невозможно… Оксанка… – я перевела взгляд на другое имя.

Что мне было сказать ей? Я ничего не сказала. Сжала пальцами траву. Дождь стал затихать. За считанные секунды он снова стал пылью, а потом прекратился совсем. Волосы липли к лицу, а я сидела на земле и не могла заставить себя встать. Минута, две, три…

Позади тихонько скрипнула калитка.

– Ты знал его? – спросила я, не поворачиваясь к Ивану.

– Немного.

Он помог мне подняться. Я протянула ему коньяк.

– Раз знал.

– Я за рулём, Анастасия Сергеевна.

– Правила для того, чтобы их иногда нарушать. Хотя бы немного.

– Будь на вашем месте кто-то другой, я бы нарушил.

– А чем я хуже?

– Лучше, – уголок его губ дрогнул. Он посмотрел на плиту. Смахнул капли с бронзового цветка. – Они оба это знали. Не просто же так выбрали вас.

– Лучше бы не выбирали, – вздохнула я. – Может быть…

– Мы не знаем, что лучше и что могло бы быть.

– Да, – я хлюпнула носом. Сделала ещё глоток. – Да, не знаем.

Ваня снова посмотрел на памятник.

– Возможно, всё это было только ради того, чтобы вы спасли их мальчика. Дороги жизни – они такие… запутанные. А может быть, ради того, чтобы какая-нибудь девочка из ваших учениц ухватила свою птицу счастья за хвост. Может быть, не осуществив свою олимпийскую мечту, вы осуществите десяток других.

Я опять хлюпнула носом. Прижала кончики пальцев к губам, а затем дотронулась до имени, выгравированном на плите. Посмотрела на Ваню и пошла к калитке.

Может быть. Всё может быть. И мне, наверное, нужно было подумать об этом, но уже не сегодня.

Сегодня у меня похороны. Ненависти или любви? Об этом я тоже подумаю не сегодня.

Глава 26

Настя

Если бы не звонок Егора, я бы, наверное, проспала всё на свете. Перед тем, как ответить, я посмотрела на часы и едва не выругалась.

– У тебя что-то важное? – спросила я, одновременно пытаясь сообразить, что должна сделать.

Хорошо ещё, что не нужно было вести в сад Никиту, иначе на утреннюю тренировку я бы точно опоздала. И что, спрашивается, случилось с будильником?!

– Ты сегодня на катке?

– Да, – сонная, я вышла на кухню. Включила кофемашину. – Егор, давай всё потом? Я дико опаздываю. Если ты будешь виноват в том, что я не успею выпить кофе…

– Я тебя подброшу, – перебил он. – Через пятнадцать минут буду у тебя. Насчёт кофе не парься. Выпьешь в машине.

Не успела я возразить, он повторил, что через пятнадцать минут будет ждать меня у подъезда, и завершил вызов. Я потёрла лоб. После вчерашней истерики голова была тяжёлая. Найдя в аптечке обезболивающие, я налила-таки кофе. Дурная привычка запивать им лекарства, отделаться от которой я не могла, сколько себя помнила.

– Мы такие, какие есть, – сказала я тихо, вспомнив наш недолгий разговор с Женей на этой кухне. Обвинять его в категоричности и эгоизме было так же глупо, как обвинять меня в любви ко льду.

Набрав Ивану, я попросила его не приезжать сегодня. Голос его звучал натянуто. Я испугалась, что с Мишей что-то не так.

– Да нет, – я почувствовала, что он улыбнулся. – С мальчишками всё в порядке. Ник уже в саду.

Поблагодарив его, я стала собираться на работу. Забрала волосы в хвост, стараясь не обращать внимания на опухшие глаза с тёмными тенями под ними. На то, чтобы попытаться скрыть напоминание о вчерашнем дне, не было времени. Всё, что я успела, – плеснуть в лицо холодной водой и прижать пальцы к глазам. На ходу допивая кофе, я прочитала сообщение от Егора и, набрав в ответ «Иду», накинула пальто.

* * *

– Опять он? – спросил Егор, едва увидев меня.

– Он ни при чём, – ответила я с моментально вспыхнувшим раздражением. – Дело не в нём, а во мне.

– Не заводись. – Он показал на стоявший между сидений пакет.

Несмотря на то, что чашку кофе я уже выпила, не отказалась и от второй. От свежего круассана тоже. Как ни странно, настроение стало лучше. Именно этого мне не хватало: простой заботы, заключавшейся в мелочах. Женя всегда умел решать глобальные проблемы, а мелочи часто упускал.

– Так зачем ты собрался сегодня ко мне приехать?

– Скажем, не только к тебе. У меня есть разговор с одним из ваших хоккейных тренеров.

– Понятно, – доев, я вытерла пальцы.

Услышанное не разочаровало. И это контрастировало с тем, что я почувствовала вчера, поняв, что за мной приехал не Женя. Это словно бы подтверждало: ничего у нас не могло получиться с Егором. И вряд ли когда-нибудь могло бы с кем-то, кроме Жени.

Егор показал мне на бардачок. Открыв его, я наткнулась на конверт. Посмотрела с вопросом.

– Это приглашения на товарищеский хоккейный матч, – пояснил он. – Открой. У тебя вид, как будто это не конверт, а ящик Пандоры.

Какой у меня был вид, я не имела понятия. Наверное, и правда напряжённый. Только недавно в точно таком же конверте муж Вероники передал мне список, только недавно я сама вложила в него обручальное кольцо.

– Да просто… – начала было я и запнулась. – Неважно.

Достав три пригласительных, я подняла голову.

– Сходите с Никиткой, – отозвался Егор. – И… – он хмыкнул, – сама разберёшься с третьим.

Намёк был явным. Поблагодарив его, я убрала пригласительные обратно. Мы как раз свернули на улицу, ведущую к центру. Я обратила внимание, что машин на парковке было больше обычного, а следом увидела толпу у входа.

– Это ещё что? – недоумённо выглянула я в окно, стараясь понять, что происходит.

Егор остановился, пропустил шедший впереди седан и въехал следом.

– Не нравится мне это, – бросил он.

– Я вообще не понимаю, что происходит.

– Сейчас разберёмся, – сказал он и, отстегнувшись, вышел из машины.

– Оставаться и ждать у моря погоды я не стала. Наскоро убрала конверт в рюкзак и открыла дверцу. Но не успела сделать и нескольких шагов, толпа бросилась ко мне.

– Как вы можете прокомментировать заявление вашего мужа?

– Это решение было принято после покушения?

– На вашего мужа оказывалось давление?

Со всех сторон раздавались вопросы, под нос мне совали диктофоны. Я отступила и наткнулась спиной на Егора. Растерянная, осмотрела журналистов.

Мой муж? При чём тут Женя? Какое решение? В голове загудело, голоса смешались в монотонный шум.

Егор сжал мои плечи.

– Тихо! – рявкнул он так, что задрожал воздух. Показал на парня, стоявшего с краю и всё это время не пытавшегося выбить мне зубы диктофоном. Другие тоже было ломанулись вперёд, но Егор мастерски схватил за шкирку одного и оттолкнул. – Подойдёшь – лишишься своей игрушки, – показал взглядом на диктофон.

Вместе с парнем сперва выступили ещё двое, но вовремя передумали.

– Что вы можете сказать про заявление, сделанное утром вашим мужем? – спросил парень. Я нахмурилась.

– Какое заявление?

– Утром Евгений Александрович подал в отставку. После этого он собрал пресс-конференцию, где сообщил об этом. Можете назвать причины, по которым он решил покинуть свой пост?

Я приоткрыла губы. Покинул пост? Женя покинул пост? Горизонт покачнулся. То ли я ослышалась, то ли это всё ещё действовал коньяк. Только засыпая, я была совершенно трезвая, а вопрос прозвучал чётко.

– Простите, – как обухом ударенная, я обвела взглядом представителей СМИ. – У меня… – я попятилась, позабыв о том, что позади Егор. Только прижавшись к нему, опомнилась. – Я… Я не могу ответить вам на эти вопросы. Спросите у моего мужа.

Стоило мне двинуться к дверям, журналисты ринулись следом. Егор буквально преградил им путь. Рявкнул, чтобы убирались. Вдруг я услышала, как что-то упало, разбилось. Обернулась. На асфальте валялись остатки разбитого вдребезги диктофона. Высокий, с виду крепкий журналист бросился на Егора, чуть ли не брызжа слюной от ярости. Но куда там. Один удар – и журналист отлетел в сторону.

– Чёртовы писаки! – процедил Егор. – Пойдём, – он потянул меня к дверям, где уже ждал готовый впустить нас охранник. – Чёртовы писаки.

– Егор, подождите, – нас снова остановили.

Егор выматерился. Развернулся с явным намерением послать журналиста куда подальше, но тут ему под нос сунули развёрнутую газету.

– Прокомментируйте это.

В глаза мне бросился заголовок: «Хоккейные звёзды не зажигают – они отжигают».

Ниже – фотография Егора с перекошенным от гнева лицом. Дальше я ничего не различила. Егор пробежался взглядом по листу.

– Вот же сука, – он сжал его и, оттолкнув ожидавшего ответа мужчину, пропустил меня в центр, а следом вошёл сам. – Тварь! – прорычал он сквозь зубы. – Найду эту суку, уничтожу!

* * *

Начавшийся час спустя ливень не прекращался весь день. Толпа журналистов постепенно редела, самые стойкие сдались, когда на парковку у центра въехали две полицейские машины. Видимо, люди в форме нашли убедительные доводы, чтобы заставить убраться всех до единого.

Я опустила шторку и повернулась к зашедшей в тренерскую Веронике. Сколько раз я посмотрела отрывки из собранной Женей пресс-конференции, которые смогла найти в интернете, не сосчитать. Вот и сейчас из динамика телефона звучал голос мужа.

– … это одно из последних подписанных мной распоряжений, – ответил он на вопрос журналиста, собирается ли он довести до конца начатые по его инициативе проекты. – В городе не так много школ фигурного катания. Про их доступность для детей из семей с невысоким уровнем дохода говорить не приходится. Я считаю, что мой долг исправить это.

Голос затих. Вероника было открыла рот, но тут же передумала.

– Есть сведения, что строящаяся школа будет носить имя вашей жены. Можете это прокомментировать?

– Разве это нужно комментировать? Моя жена посвятила жизнь фигурному катанию. Она фигуристка. Что тут ещё нужно комментировать?

– Бывшая фигуристка, – заметил журналист с откровенным намёком. – К тому же, не добившаяся особого успеха.

Вероника взяла лежавший на столе телефон. Подставила кипу документов, чтобы было видно экран. Но мне не нужно было видеть – за этот день я выучила видео наизусть.

Женя усмехнулся. В его тёмных глазах в этот момент тоже была усмешка. Вышел из-за стола, за которым сидел всё это время, и присел с обратной стороны на край.

– Бывших фигуристов не бывает, – сказал он после того, как отщёлкали затворы камер. – А что касается успеха… – Он одарил его откровенно снисходительным взглядом. Настолько снисходительным, что до того явно чувствовавший себя на коне журналист растерял бравость. – Вы когда-нибудь видели, как катается моя жена? – В ответ не прозвучало ни слова. Только затворы продолжали щёлкать, запечатлевая сидевшего на краю стола мэра столицы для статей с громкими заголовками. – Так видели или нет?

– Нет.

– Тогда я попрошу вас выйти из зала. Вернётесь после того, когда просмотрите хотя бы один из прокатов Анастасии. После этого, если вам всё ещё нужны будут мои комментарии, мы с вами продолжим.

Журналист поджал губы и хотел было сесть на место, но Женя дал знак охране. Камера зафиксировала, как его выводят из зала.

Вероника повернулась ко мне. Я кивнула на телефон как раз в момент, когда в повисшей тишине вновь зазвучал Женин голос.

– У моей жены нет медалей крупных турниров, это правда. Но нет их у неё только потому, что когда-то я совершил большую ошибку. Обманом я заставил её уйти из спорта, о чём теперь жалею. Она завершила карьеру, но не бросила спорт. Невозможно бросить то, что живёт в сердце. Я считаю, что спортивные объекты должны носить имена тех людей, которые не только добиваются звания чемпионов, но и тех, кто отдаёт себя любимому делу. Строящаяся школа будет носить имя Анастасии Воронцовой, распоряжение уже подписано. И да, этим я хочу попросить у неё прощения. Когда-то я отнял у неё мечту, но она не перестала быть той, кто есть.

Не выдержав, я схватила телефон и смахнула видео. Вероника молчала. Я бросила мобильный на стол, повернулась к окну и, сжав пальцами края подоконника, тихо заплакала.

– Насть… – Ника дотронулась до моего плеча.

– И что мне с этим делать?! – посмотрела я на неё. – Он издевается?! Зачем вот это вот? – я махнула в сторону стола. – Я… У меня слов нет! Какая школа?! Что за…

– У меня тоже слов нет. Но… Кажется, теперь у тебя будет свой лёд.

Я шмыгнула носом. Моргнула, понятия не имея, что ей ответить.

– Да не нужно мне от него ничего, – хотела сказать зло, а вышло жалобно. – Лёд не нужен, и школа не нужна.

– А что нужно?

Губы дрогнули. Вероника вздохнула. Вытерев повисшие на ресницах слёзы, я повернулась к окну и увидела собственное размытое отражение на фоне бежавших капель. Дождь не переставал. Лил и лил, словно кто-то пустил в небо залп дроби и пробил чан с водой по ту сторону туч.

– За тобой Дима приехал, – сказала я невпопад, увидев внедорожник на парковке.

– Я знаю. Подвезти тебя?

Отрицательно мотнув головой, я присела на диванчик.

– Хочешь покататься?

Нике не нужно было ничего объяснять. Кивка оказалось достаточно. Напоследок она коснулась моего плеча.

– Не каждый мужчина способен признать свои ошибки, Настя, – сказала она тихонько. – Мало кто готов извиниться за них. И только единицы могут сделать это на глазах у тысяч людей.

* * *

Женя стоял, опёршись о бортик. Я увидела его сразу, как только подошла к катку. С каждым шагом шла всё медленнее, пока не остановилась в нескольких метрах. Позади него, на бортике, поверх папки, лежала белая роза. Взяв и то, и другое, он сам подошёл ко мне.

– Ты уже всё знаешь, – он протянул мне цветок.

Я взяла. Посмотрела ему в лицо, аккуратно сжав колючий стебель.

– Зачем? Ты же так долго мечтал об этом, Жень. Я не понимаю.

Он усмехнулся уголком губ. Долго молчал. Я начинала терять терпение. Такой близкий и такой далёкий. Мой и совсем чужой. Противоречия, между которыми пропасть.

Шип от розы кольнул ладонь. Я нарочно сжала стебель сильнее.

– Мечты не имеют смысла, если их не с кем разделить, Настя. У меня два сына, но я понятия не имею, что они любят на завтрак. Утром Никитка чуть не запустил в меня персиковым йогуртом.

– Он терпеть не может персиковый йогурт, – сказала я тихо и поняла, что глаза опять мокрые.

– Да. Теперь я знаю. И что Мишка терпеть не может рисовую кашу, тоже знаю. – Он замолк, но совсем ненадолго. – Я хочу больше времени проводить с ними, Насть. Хочу видеть, как растут мои сыновья. И, чёрт подери, хочу видеть это не с того света. Мёртвые не могут мечтать. Так на хрен мне нужны мечты, которые могут лишить меня того, что уже есть? Знаешь, о чём я думал, когда взорвалась машина?

– Ты успел о чём-то подумать? – я хотела, чтобы это прозвучало с усмешкой. Не вышло. Голоса вдруг не стало, а тот шёпот, в который он превратился, дрожал.

– Да. Я думал, что хотел бы видеть Никитку на льду. Что тебе идёт улыбка. Думал, как мальчишки в школу пойдут, и что я, возможно, буду гнить в этот момент под землёй в деревянном ящике. Я слишком много пропустил, Настя.

– А как же мечта?

– Твоя мечта стоила того, чтобы за неё бороться. Моя, как выяснилось, нет. Да это и не было мечтой. Целью – да, но не мечтой. – Он подал мне папку. Посмотрел в глаза. – Тут документы. Окончание строительства запланировано на весну. Тебя назначат главным тренером.

– Не стоило.

– Стоило, – возразил Женя и настойчивее протянул документы. Сперва я не хотела их брать, но всё же взяла. – Я лишил тебя одной мечты. Может быть, это не совсем то, но… Время вернуть назад я не смогу. Но обещаю, что, когда ты выведешь на олимпийский лёд свою ученицу, я буду сидеть в первом ряду.

Ответить я не успела. Ничего больше не сказав, Женя быстро, уверенно пошёл к выходу. Мне оставалось только смотреть ему вслед. Я вдруг поняла: если сейчас он уйдёт, всё закончится. Но я всё стояла, прижимая к себе папку и единственную белую розу.

Привычная к исходящему ото льда холоду, я вдруг замёрзла. Медленно доплелась до трибуны, взяла конёк и уронила на колени. Смотрела на распростёртый передо мной лёд, расписанный полосками от лезвий, словно линиями судьбы. Сжала шнурки.

Если он уйдёт…

Не помня себя, я сорвалась с места. Всё полетело под ноги: документы, роза, коньки.

Если он уйдёт…

Задыхаясь от мешавших сделать хоть один нормальный вдох слёз, я пробежала по холлу. Он не должен уйти! Не должен!

– Анастасия Сергеевна, – увидев меня, обеспокоенный охранник пошёл мне навстречу. – Вы…

Толкнув тяжёлую дверь, я выскочила на улицу. В первую секунду показалось, что я оглохла: дождь не просто лил – хлестал. Тугие струи ударялись об асфальт, о стёкла и крыши машин. Спортивный костюм мгновенно вымок до нитки. Сквозь стену воды я различила светлячки фонарей, большую чёрную машину, стоявшую особняком от других и шедшего к ней Женю. Казалось, дождя для него не существовало. Ни зонта, ни попыток прибавить шаг.

– Я запрещаю тебе уходить! – крикнула я яростно. Голос потонул в шуме. Но Женя услышал. Резко повернулся.

– Я запрещаю тебе уходить, Воронцов! Слышишь?! – я крикнула ещё громче. Выбежала на парковку и остановилась в нескольких метрах.

Дыхание сбилось, дождь бил в лицо, смывая слёзы. Кто из нас превратил расстояние в сантиметры, не знаю, но Женя вдруг оказался рядом.

– Ты просто так всё закончишь? Уйдёшь, и на этом всё? Да? Вот так просто? – кричала я, стараясь быть громче дождя. – Сдашься? Вчера ты сказал, что я стала твоей мечтой. И что? Сначала ты отказался от одной мечты, так же легко откажешься от другой? Или всё это – красивые слова? Для чего?! Для чего, Воронцов?! – дышать было всё труднее. Я облизала губы. Нет, дождь, даже такой сильный, не смог скрыть слёзы. Солёные, они остались на коже. – Я запрещаю тебе уходить, – я схватила его за воротник. – Ты…

Внезапно он обхватил мой затылок. Взгляд метнулся от глаз к губам и опять поднялся к глазам. Дыхания не стало. Как и расстояния между нами. Его губы были горячими и мокрыми. Захлёбываясь чувствами, я приоткрыла рот. Ошалевшая, пыталась отвечать ему, цеплялась за его рубашку, и не понимала, то ли это мир кружится вокруг нас, то ли я падаю в пропасть. Наши языки яростно сталкивались, из груди моей рвались стоны и всхлипы. С силой я укусила Женю за губу, почувствовала вкус крови и сразу же слизала её.

– Только попробуй после всего, что ты натворил, ещё и бросить меня, – я схватила ворот второй рукой. Буквально повисла на Жене. – У меня от тебя сын. Сын, чтоб тебя! Это ты должен объяснять ему, откуда берутся дети, а не я! И ходить с ним на хоккей тоже ты должен! У меня в тренерской лежат билеты на хоккейный матч, и я не собираюсь идти туда с ним вдвоём, тебе ясно?! И тащить на себе школу, которую тебе взбрело в голову отгрохать, тоже не собираюсь! – я дёрнула его за воротник. – Ты меня понял, Воронцов?! Я запрещаю тебе бросать меня! Запрещаю!

Ладонь скользнула по мокрой ткани в его волосы. Непослушными пальцами я сжала их. Женя привлёк меня вплотную к себе, и я окунулась в его тепло, в его усиленный дождём неповторимый запах.

– Я не подпишу бумаги, – я коснулась его губ своими. – Не подпишу, ты понял? – ещё раз. – Даже если ты приставишь мне к виску дуло пистолета, ты не получишь развод. У нас с тобой очень много дел, – ещё поцелуй. – Школа, два сына… И ещё дочка.

– Дочка?

– Дочка, – взгляд в глаза. – Я хочу дочку. Года через два, через три, может быть. Или ещё сына, – уже шёпотом выдохнула я прямо ему в губы. – Так что я…

– Запрещаешь мне уходить, – просипел он.

Я кивнула. Обвила его шею и, прикрыв глаза, застонала, ловя движения губ. Язык его ворвался в мой рот. Глубоко, жадно. Дождь, казалось, превратился в сплошной поток. Этот поток смывал грязь предательства, ошибки прошлого и выходившую со слезами боль. Фары проехавшей мимо машины мазнули по нам, послышался автомобильный гудок и всплеск воды. Вылетевшие из-под колёс брызги облили ноги. Я прильнула к Жене, лихорадочно гладя его шею. Подняла голову и снова застонала, отвечая на поцелуй. Язык к языку, губы к губам.

– Я люблю тебя, Настя, – оторвавшись от меня, Женя посмотрел мне в глаза. Пропустил сквозь пальцы мои мокрые волосы. – Всегда любил. Даже когда думал, что ненавижу.

– И я, – отозвалась я тихо. – Даже когда думала, что ненавижу. И сейчас. – Я потянулась к нему. – Люблю. Ничего нет сильнее любви, Женя. Моей любви к тебе.

– Есть, – он слегка прикусил мою нижнюю губу. Я посмотрела на него из-под ресниц, когда он снова отстранился от меня. – Моя любовь к тебе. Запомни это.

– Надолго?

– Навсегда.