Текст книги "Запрещаю тебе уходить"

Эпилог

Настя

Весь конец августа в этом году шёл дождь. Начинался рано утром, ненадолго затихал, а потом заряжал снова. Но вечером тридцать первого небо стало проясняться, а первый день осени оказался по-летнему солнечным. Перед тем, как зайти на территорию школы, я в последний раз проверила, всё ли в порядке.

– Мам, отстань, – вывернулся Никитка. Пригладил волосы и добавил недовольно: – У меня всё хорошо. Ты уже десять раз посмотрела.

У Миши тоже всё было отлично. Я взяла было его за руку, но тут взгляд упал на рубашку Жени.

– Иногда мне кажется, что нужно следить не за детьми, а за тобой, – я перестегнула пуговицу на груди. Поправила галстук.

Мимо нас, держа гладиолусы, пионы и пёстрые букеты, проходили родители с детьми. За оградой, окружённая деревьями и давно отцветшими кустами сирени, красовалась новая, построенная четыре года назад школа. Только недавно я узнала, что построена она была по распоряжению моего мужа в самом начале его пребывания на посту мэра. Два четырёхэтажных корпуса, соединённые коридором на уровне второго этажа. Множество студий, музыкальные классы и собственный спортивный зал для ребят постарше. Нехотя Женя признался мне, что лично контролировал все этапы строительства, чтобы не произошло финансовой утечки. Итог говорил сам за себя – три однотипные школы в разных районах города, считавшиеся едва ли не лучшими в Москве, несмотря на их доступность, были построены и открыты.

– Все готовы? – Женька посмотрел на каждого из сыновей. На обоих были белые рубашки и костюмы тёмно-синего цвета. За плечами – ранцы.

– Готовы, пап! – ответил за обоих Никита. – Я точно готов. – Он посмотрел на брата. – И он готов.

Иван достал из машины цветы и подал было мне, но я показала на мальчиков.

– Мой этот, – Мишка опередил Никиту. Длинные бледно-розовые гладиолусы были чуть ли не в половину его роста, но он держал их очень уверенно.

– Ну и забирай, – раздосадованный, Никита взял белые. – Я бы вообще без цветов пошёл. Цветы для девочек.

– А ничего, что у тебя учительницу Юлия Владимировна зовут? – приподнял Женя бровь. – Цветы для неё, а не для тебя.

Сын насупился. С утра он, в отличие от брата, был не в духе. Признаться не позволял характер, но и так было ясно – переживает. Мишка же наоборот с интересом наблюдал за всем, что происходило вокруг, и, пока мы ехали, не переставая, расспрашивал, что и как. За эти три года он вырос так, что теперь был немногим ниже Никиты, несмотря на разницу в год. К тому же, он значительно опережал сверстников в развитии. Это и позволило им с Никитой пойти в один класс.

Женя взял за руку Никитку, я – Мишу, и мы наконец оказались за воротами. Пятачок возле школы пестрил цветами и школьными ранцами, солнце отражалось в блестящих окнах, в украшавших причёски девочек заколках.

– Нам туда, – показала я на табличку.

Не спрашивая, Никита высвободил руку и рванул вперёд. Окрикнуть его я не успела. Миша потянул меня, и мы ускорили шаг.

Время до начала торжественной линейки пронеслось быстро, сама она – ещё быстрее. Шум детских голосов, короткая речь директора школы – всё, как один миг.

– Давайте, – шепнула я перед тем, как сыновья вместе с будущими одноклассниками пошли за учительницей в школу. Присела и крепко обняла каждого. Поцеловала в щёку Мишку, потом Никитку.

Женька тоже опустился рядом.

– Не позорьте меня, бойцы. Драки не устраивать, девчонок за косички не дёргать, ясно?

– Тут нет девчонок с косичками, – мгновенно заявил Миша. – Только с хвостами.

– За хвосты тоже не дёргать.

Мишка деловито кивнул. С каждым днём я всё чаще замечала в нём черты родного отца и верила, что сейчас, наблюдая за нами откуда-то сверху, Женька улыбается.

Расставленные по двое, первоклашки зашагали стройной шеренгой. Табличка с обозначением класса покачивалась из стороны в сторону сигнальным флажком. В какой-то момент оба сына, как по команде, обернулись. Никита махнул мне. Я тоже приподняла руку и, только сыновья скрылись из вида, сжала в кулак. Боком привалилась к Жене. Он обнял меня за талию.

– До сих пор не могу понять, зачем он это сделал, – сказал Женя тихо, когда флажок «1Б» оказался у самого входа в школу.

Я дождалась, пока класс окажется в здании. Я поняла, о чём он. Точнее, о ком. О Жене. Зачем? Наверняка это знал только сам Женька. И всё-таки, мне думалось, что я знаю ответ.

– Он хотел, чтобы я продолжала кататься, – сказала я негромко, провожая взглядом уже другую табличку. Когда скрылась и она, я вздохнула и посмотрела на мужа. – Ты бы не дал мне этого сделать. Для него было важно, чтобы я реализовала себя. А когда он узнал, что ты сделал…

– Понятия не имею, откуда он узнал про Степанова, – бросил Женя с досадой и прижал меня крепче. Потом поставил перед собой.

– Я тоже. Но это не имеет значения. Он ведь мне так и не рассказал, что ты сделал. Он… Он до последнего оставался твоим другом, Жень.

– Да, – взгляд мужа стал тяжёлым, суровым. – Я понял это уже давно, Насть. Какой бы сукой ни была жизнь, она всегда давала мне лучшее: друга, жену, детей. Так что, – усмешка тоже вышла мрачная, – я счастливый сукин сын, чёрт подери. Растить Женькиного парня для меня честь.

Он прижал меня к себе, поцеловал в волосы. Втянул носом воздух у макушки. Я уткнулась ему в шею, скрывая затаившуюся на губах улыбку. Легонько коснулась губами кожи. Благо, стояли мы в отдалении, у самых кустов сирени.

– Он хотел, чтобы я была счастлива. Ведь ему тоже пришлось уйти из спорта не по своей воле, так что он знал, что это такое. Я не оправдываю его. Но, как знать, что бы было с нами, если бы не он. Если бы я узнала…

– Ты бы узнала. – Женя снова поцеловал меня в макушку и отпустил. – Теперь я понимаю это. Всё тайное рано или поздно становится явным. Если нет – это точит изнутри. Как чернота. – Он подтянул меня чуть ближе. – Я думал, в моей персональной черноте виновата ты. – Его губы изогнулись в горькой усмешке. – Нет, Настька. Виноват был я сам.

– Но теперь этой черноты нет? – спросила я с надеждой.

Он отрицательно качнул головой, глядя мне в глаза.

Я улыбнулась. Так же – только кончиками губ, но теперь глядя на него. От школы донёсся детский возглас, смех. Народу на асфальтированной площадке стало в разы меньше. Только родители всё ещё стояли – кто по двое, кто, разбившись на группки. Мы с Женей пошли к выходу. Я обернулась на соединённые стеклянным переходом корпуса школы. Обычная общеобразовательная школа, построенная по распоряжению мужа, для обычных детей из обычных семей. Иногда я жалела, что не настояла на том, чтобы он остался хозяином этого города. Он бы мог сделать многое. Хотя и сейчас он делал куда больше, чем можно было вообразить.

Уход с поста мэра не означал уход из политики. После отставки он занял место в министерстве туризма и спорта. За эти три года благодаря ему была открыта ещё одна школа фигурного катания в Санкт-Петербурге и два детских спортивных центра в регионах. А сколько всего было восстановлено и отреставрировано… Он не любил говорить об этом.

* * *

– Домой? – спросил Иван, когда мы сели в машину.

– Отвези нас на каток, – попросила я. Перехватила вопросительный взгляд Женьки и, выразительно посмотрев на него в ответ, спросила: – Что?

– Разве мы собирались на твой каток?

– Не собирались. Но кто нам мешает? Тем более, он такой же твой, как и мой.

Женька с подозрением прищурился. Я придвинулась к нему, положила ладони ему на плечи и быстро поцеловала. Только он попробовал удержать, подалась назад. Он хмыкнул. Надавил мне на спину. Пришлось поддаться. Солнце коснулось щеки сквозь стекло, а следом Женя коснулся её губами. Мягкий, щекочущий нежностью поцелуй. Ещё один – без намёка на продолжение. Хотелось замурлыкать от удовольствия.

– Представляешь, – шепнула я, устраиваясь в руках мужа, – наши мальчики пошли в первый класс. Жень…

– Да… – он спрятал меня в уют объятий. – Спасибо, Насть

– За что? – я повернула к нему голову, не понимая, о чём он. Всмотрелась в лицо. – За что спасибо?

– Без тебя этого дня не было бы.

Только я хотела возразить, он приложил кончики пальцев к моим губам. Убрал руку, перед этим очертив контуры рта, и я, так ничего и не сказав, снова прильнула к нему.

* * *

Если бы меня спросили, каким должен быть дворец в представлении современной Золушки, я бы провела задавшего вопрос по носящей моё имя школе. Она действительно напоминала дворец, только не с роскошными спальными и кроватями под тяжёлыми балдахинами и бесконечными винтовыми лестницами, а ледовый. Ко входу вела удобная лестница, сбоку от которой находился пандус, огромные окна по обеим сторонам от дверей позволяли видеть пространство перед ними. Но главными были три катка, находившиеся внутри, несколько хореографических и тренажёрных залов, в каждом из которых, не мешая друг другу, могли заниматься несколько человек.

– И зачем мне это? – спросил Женя, когда я, переобувшись сама, подала ему коробку с новенькими коньками.

– Буду тебя учить. Сегодня же первое сентября, поэтому… – я сама сняла крышку и показала ему на коньки. – Надевай. Твой старший сын скоро будет кататься лучше меня, даже Мишка на коньках стоять умеет. А ты…

– Должна же быть в стаде паршивая овца.

Одарив его красноречивым взглядом, я ещё раз указала на коньки. Включила встроенный музыкальный центр. Над катком полилась музыка. Плавная нежная мелодия, в которой звуки клавишных сплелись с плаксивой скрипкой и нежным женским голосом. Вернувшись, я увидела, что Женя так и не достал коньки. Коробка стояла на бортике, из неё в разные стороны торчала бумага.

– Жень, – настроение стало стремительно портиться.

Должно быть, он понял это. Коснулся моего лица, погладил по скуле. Убрал руку и открыл дверцу.

– Там твоё место, – сказал он, взглядом указав на каток. – Это твой оплаченный билет. А моё… – взгляд на первый ряд. – Покатайся для меня, Насть.

– Давай покатаемся вместе, – попросила я, но он отрицательно качнул головой.

Взял меня за руку и заставил подойти ко льду. Я поддалась. Ступила на каток, и Женя выпустил мои пальцы. Но на трибуну не сел. Выключил музыку и показал мне в центр катка. Я не двинулась с места.

– Что ты делаешь?

И тут из колонок по периметру катка зазвучала другая композиция. Та, под которую я должна была катать произвольную программу на Олимпийских играх.

Наши с Женей взгляды встретились на мгновение. Я сглотнула. Он занял место в первом ряду, я выехала в центр и взмахнула рукой, вспоминая движение за движением. Столько лет прошло, а я всё ещё помнила эту программу. Невесомую, как первый снег, пронзительную и наполненную ожиданием прекрасного.

Стремительный перебор клавиш, и я, изогнув спину, ухватила лезвие конька. Подтянула к голове и закружилась прямо напротив Жени. Один оборот, два… Трибуны заполнялись невидимыми зрителями. Невидимые камеры фиксировали каждый жест, невидимые судьи делали заметки. В воздух взмывали невидимые флаги. Я кружилась по катку, взмывала в воздух и, оставляя на льду линии судьбы, устремлялась вперёд. Самый сложный элемент: каскад. Не такой, как когда-то, но воздух взорвали неслышимые овации. Олимпийский лёд дрожал, сердце билось безумно часто. Перебор клавиш, последний аккорд, и я, застыв в финальной позе, устремила взгляд на единственного зрителя.

Поднявшись, Женя захлопал в ладоши. На лёд летели невидимые цветы и игрушки, а я смотрела на мужчину, ставшего для меня и болельщиком, и зрителем, и судьёй. Но главное, ставшего для меня мужем и отцом моих детей. Слёзы текли по лицу, а я стояла на льду и улыбалась. Пусть не миллионам, а ему одному, но это не делало меня другой.

– Я был прав, – сказал Женя, когда я подъехала к нему.

– И в чём?

После проката дыхание было сбивчивым. Я облизнула губы. Женя открыл бортик и накинул мне на плечи пиджак, словно это была толстовка с олимпийской символикой.

Сунув руку в карман, он вытащил монетку с дырочкой посередине. Взял ленту, которой была перевязана коробка с коньками и вдел в неё. Подошёл и повесил ленточку мне на шею.

– Если бы за любовь давали медали, я бы взял все золотые, – сказал он. – Если бы медали давали за преданность, я бы отдал все до единой тебе. Спасибо, что ты такая, Настя.

– Так в чём ты был прав? – повторила очень тихо.

– В том, что могу любить только тебя, – ответил он после недолгого молчания и, взяв меня за руку, сплёл наши пальцы. Положил ладонь мне на спину, склонился и завладел губами: нежно и страстно, напористо и бережно, трепетно и жадно. Так, что у меня не осталось сомнений: если бы за любовь давали медали, он бы получил золото.

Всё золото, какое только возможно.