Читать книгу "Прометей № 6"

Члены Hackney branch отделения коммунистической партии Великобритании принимают участие в демонстрации.

Сентябрь 1952 г.

По ряду причин наша работа как историков в целом сильно не пострадала от современного догматизма. Во-первых, нужно помнить: даже в самый догматичный сталинский период одобренные версии марксистской истории касались подлинных исторических проблем и считались серьезной историей, если не принимать во внимание случаи, когда затрагивался политический авторитет большевистской партии и подобные вопросы. Такое обсуждение, скажем, истории Советского Союза оборачивалось пустой тратой времени (кроме поиска новых цитат, которыми следовало приукрасить официальную истину), что оставляло значительные возможности для подлинного анализа большей части человеческого прошлого. Действительно, в такую полемику вполне можно включить работы советских историков, а некоторые более ранние (например, работа Е. А. Косминского о феодальной Англии) или опубликованные в те же годы (например, исследование Б. Ф. Поршневым народных восстаний во Франции) труды пользовались уважением и влиянием за пределами марксистских кругов даже в случае неприятия последних. Более того, интеллектуалов-коммунистов поощряли (если они нуждались в какой-либо поддержке) изучать тексты Маркса и Энгельса, а также Ленина и Сталина; и (по мнению самого Сталина) было необязательно принимать их все за прописную истину. Словом, общепринятая ортодоксальность как исторического материализма, так и исторической интерпретации – за исключением некоторых конкретных тем, касающихся главным образом XX века, – не считалась несовместимой с подлинной исторической работой.

Во-вторых, на протяжении большей части британской истории «партийная линия» отсутствовала, а то, что происходило в СССР, оставалось для нас по большей части неизвестным, если только не считать заумные дискуссии о «торговом капитале», сопровождавшие критику М. Н. Покровского. Таким образом, мы и не подозревали, что с начала 1930-х годов «азиатский способ производства» получил в СССР резкое неодобрение, хотя его отсутствие в «Кратком курсе» Сталина мы отметили [8]. Существовавшие общепринятые интерпретации исходили в основном от нас самих – эссе Хилла 1940 года, «Исследования Добба» и т. д. – и поэтому мы оставались гораздо более открытыми для свободных дискуссий, чем в случае следования линии Сталина или Жданова.

В-третьих, главная задача, которую мы и партия ставили перед собой – критика немарксистской истории и её реакционных выводов, где возможно, противопоставление её старым политически более радикальным интерпретациям. Что, скорее, расширило, нежели сузило наш кругозор. И мы, и партия считали себя не сектой истинно верующих, несущей свет среди окружающей тьмы, а лидерами широкого прогрессивного движения, подобного тому, что происходило в 1930-х годах [9]. Мы знали, что небольшая группа учёных-марксистов обособлена. Сама такая изоляция усиливала в нас определённый несектантизм, поскольку многие из наших коллег слишком охотно готовы были отвергнуть нашу работу как догматическое упрощение и пропагандистскую тарабарщину, если бы мы как историки не доказали свою компетентность способами, какие они признают, и на языке, какой они понимают. Вне партии тогда не существовало интеллектуальной среды, которая серьёзно относилась бы к марксизму или принимала, или хотя бы понимала нашу техническую терминологию. Но мы знали, что в период «холодной войны» изоляция была искусственной и временной. Как написал один из нас в тот период в статье, пытаясь обобщить наше отношение:

Марксисты… верят, что только их метод обеспечивает преемственность старым «либерально-радикальным» взглядам на британскую историю, – метод, который основан на научных принципах, который в то же время рисует гражданам страны последовательную картину нашего национального развития и даёт ответы на их вопросы. Немарксисты, вероятно, согласятся: такая новая точка зрения должна испытывать влияние марксизма и должна быть обязана ему. [10] В каком-то смысле мы считали себя продолжателями главной национальной традиции истории, и многие немарксисты чувствовали готовность присоединиться к такой задаче вместе с нами.

Вот почему историки-коммунисты – в данном случае действовавшие намеренно не как партийная группа – последовательно пытались навести мосты между марксистами и немарксистами, с коими у них были общие интересы и симпатии. Наверное, первая крупная попытка такого рода – серия «Прошлое и настоящее» в «Исследованиях по истории цивилизации», продолжавшаяся – «процветавшая», пожалуй, слишком сильное слово – в течение нескольких лет после войны под редакцией Бенджамина Фаррингтона (при поддержке Гордона Чайлда, Бернарда Дж. Стерна из американского марксистского журнала «Наука и общество» и Сиднея Герберта из Аберистуита). Там публиковалась исключительно интересная и подзабытая серия небольших книг как марксистских, так и немарксистских авторов [11]. Не могу припомнить какого-либо участия группы как таковой в этом проекте. Несколько лет спустя, в совершенно неблагоприятной атмосфере 1952 года, покойный Джон Моррис принудил некоторых членов группы выпустить обзор «Прошлого и настоящего» как специально созданного форума, объединившего марксистов и немарксистов, историков-специалистов и неспециалистов. Гордон Чайлд, Добб, Хилл, Хилтон, Хобсбаум и Моррис вместе с двумя выдающимися учёными-немарксистами, покойными профессорами А. Х. М. Джонсом и Р. Р. Беттсом, сформировали ядро команды, которая положила начало одному из ведущих исторических журналов в мире, и уже к 1956 году заложили основу своей позднейшей репутации. Немарксисты сопротивлялись сильному давлению и попытке выдавить их из состава редакции (чему поддался по крайней мере один выдающийся немарксист), и мы хотели бы выразить особую благодарность тем немарксистским историкам, которые, зная взгляды большинства редакторов, тем не менее, были готовы противостоять бойкоту времён «холодной войны», внося вклад в его ранние выпуски [12]. Серия «Прошлое и настоящее» никогда не находилась под контролем группы или под руководством партии, и прилагались значительные усилия, чтобы поддерживать её независимый статус, ни разу не оспоренный партией. Короче говоря, мы были настолько несектантскими, насколько это было возможно в те годы.

В-четвертых, официальное руководство партии, занимающееся «культурой», относилось к нам очень хорошо, отчасти, несомненно, потому, что наша лояльность и воинственность не вызывали никаких сомнений до 1956 года, отчасти потому, что группа процветала, но ещё и потому, что заинтересованные функционеры, в частности, Эмиль Бернс, Джеймс Клагманн, Дуглас Гарман и Сэм Ааронович искренне интересовались нашей работой и активно поддерживали её. Наконец, стоит упомянуть некий старомодный реализм, который никогда не покидал Коммунистическую партию Великобритании. Таким образом, вместе с другими коммунистами того времени мы обсуждали теорию растущей пауперизации рабочего класса (6 июня 1948 г.).

«Абсолютную пауперизацию» тогда решительно поддержал Юрген Кучинский (чья «История условий труда» в первом издании вышла во время войны в Британии), но Морис Добб публично подверг её сомнению. Хотя мы и не решались критиковать точку зрения, которая многим казалась авторитетной благодаря самому Марксу, кажется очевидным, что большинство из нас считали невозможным – в отличие от французской компартии тех лет – утверждать, что рабочие вели войны реже, чем в 1850 году, и, будучи марксистами, не видели в том необходимости. Не могу припомнить, чтобы партия возражала против нашей точки зрения. Что, кстати, не помешало нам резко раскритиковать оптимистические взгляды на последствия промышленной революции начала XIX века, которые тогда набирали силу. Фактически «дебаты об уровне жизни», теперь хорошо известные историкам во всем мире, возникли из решения группы повторно обратиться к этому вопросу. Автора настоящей статьи и Джона Сэвилла попросили подготовить подходящую статью, хотя в конечном итоге роль Сэвилла ограничилась критическими комментариями к проекту, за который Хобсбаум несёт ответственность и который увидел свет на страницах журнала Economic History Review в 1957 году.

III

1930–1940 годы стали периодом притягивания к марксизму способных интеллектуалов, вследствие чего Коммунистической партии посчастливилось заполучить ряд многообещающих историков. Когда в 1954 году Лоуренс и Уишарт опубликовали сборник статей в честь Доны Торр («Демократия и рабочее движение», под ред. Джона Сэвилла, по совету Джорджа Томсона, Мориса Добба и Кристофера Хилла) [13], задуманный как своего рода витрина работ членов группы, результаты ни в коем случае не затрагивали нашу честь. Если к помещённым там трудам Хилла, С. Ф. Мейсона, Рональда Мика, Генри Коллинза, Джона Сэвилла, Дафны Саймон, Э. Дж. Хобсбаума и Виктора Кирнана добавить работы, опубликованные в других местах, – Э. П. Томпсона, Родни Хилтона, А. Л. Мортона, Джорджа Руда, не говоря уже о наших стариках, баланс британской марксистской истории следует расценить как более чем удовлетворительный. В «Библиографии», выпущенной группой (1956?) нет различий между марксистскими и «околомарксистскими» работами, но краткий анализ её 18 страниц показывает результаты, которые говорят сами за себя.

Работы историков, связанных с группой, 1946–1956 годы

Очевидно, такой подсчёт не может служить для оценки работы группы как таковой. Некоторые из её наиболее активных членов работали учителями и писали мало или вообще не писали, тогда как в другие занимались краеведением и деятельностью, напрямую связанной с рабочим движением. Что просто указывает на сложившееся в группе энергичное ядро тех, кто пытался воплотить её марксистские дискуссии в исторические исследования и публикации. Последнее привлекает некоторый интерес к дебатам, в которых участвовала группа и которые для большинства членов того времени стали по преимуществу памятными событиями.

Учитывая академические и образовательные интересы основной массы членов, естественно, что первоначально группа организовала свои дискуссии вокруг конкретных книг или проектов будущих изданий – таких, как история Мортона и труды уже упоминавшихся Коула и Постгейта. Нас продолжали привлекать значительные научные работы, которые, пожалуй, требовали специального обсуждения. Так, книга Повика «Король Генрих и лорд Эдуард», судя по всему, обсуждалась секцией средневековья 21–22 июля 1947 года – в партийных залах Сент-Панкрас в Кэмден-Тауне, а выход в свет «Дворянства» Х. Р. Тревор-Ропера и «Членов “длинного парламента”» Пеннингтона и Брантона сподвигли секцию XVI–XVII веков организовать специальное заседание по этим работам 3–4 апреля 1954 года. Но в силу своей природы группа и её секции предпочитали обсуждать большие и общие темы.

Неполнота отчётов группы и печальная привычка не датировать все её документы не позволяют восстановить хронологический порядок различных обсуждений. Похоже, классики и медиевисты рано объединились для изучения упадка античности и перехода к феодализму (январь 1947 года и вновь 24–26 сентября 1948 года), тогда как вопросы о природе феодализма и его распаде побудили провести конференции, первоначально основанные на исследованиях Добба (21–22 июля 1947 года) и затем (март – июль 1952 года) активизированные известным спором Добба и Суизи 1950 года (опубликован Джеком Линдсеем в 1954 году с позднейшим обменом мнениями и дополнениями Такахаши, Хилла и Хилтона). Однако основные диспуты затрагивали в первую очередь XVI–XVII века. Состоялось два крупных совещания по проблеме абсолютизма с представлением тезисов и контртезисов, переводов соответствующих советских дискуссий, и подробно запротоколированные (1947 год – январь 1948 года), что в конце концов привело к появлению официального изложения взглядов членов группы в «Коммунистическом обозрении». Другая конференция была посвящена аграрным проблемам в Англии XVI и XVII веков (сентябрь 1948 года) с докладами Хилтона, Э. Керриджа, М. Э. Джеймса, Аллана Мерсона и К. Р. Эндрюса. Дебаты об английской буржуазной революции и идеологии – тема, близкая сердцу Хилла в то и более позднее время, – стали поводом для серии диспутов, начатых в сентябре 1949 года (статей Добба, Хилла и С. Мэйсона) и продолженных в марте 1950 года в направлении науки и сравнительного анализа протестантизма. Что, в свою очередь, повлекло за собой проведение конференции по Реформации (сентябрь 1950 г.). В последующие годы деятельность этого отдела стала, по-видимому, менее активной или менее документированной.

Другая крупная секция – секция XIX века – всегда была менее интернациональной и не отличалась разнообразием точек зрения. Её работа практически ограничивалась Британией и, главным образом, рассмотрением некоторых хорошо проработанных вопросов, представляющих собой вариации на тему природы и корней реформизма в британском рабочем движении. Проблема «абсолютной пауперизации», как отмечалось, обсуждалась довольно рано (1948), и, получив, к нашему удовлетворению, решение, перестала нас волновать.

С другой стороны, несколько лет спустя секция вернулась к теме Бирмингемской конференции по радикализму XIX века, а также к проблеме «рабочей аристократии», уже обсуждавшейся в 1948 году, – на сей раз в контексте различных дискуссий о реформизме и империи, которые перенесли её в область рабочей идеологии, событий 1875–1918 годов. Другой вопрос, который, по-видимому, занимал эту секцию, затрагивал развитие современного государственного аппарата как в центре (1950), так и на местах. Что касается ничейной территории между двумя наиболее процветающими участками группы, то у нас просто не было никого, кто обладал о ней достаточным знанием, пока Джордж Руд, одинокий исследователь, не отважился начать изучение эпохи Джона Уилкса. (Возможно, он взял на себя инициативу, заставив нас организовать единственную конференцию по Британии XVIII столетия.) Хилл иногда осмеливался выходить за рамки XVII века, Генри Коллинз вынужденно отвлекался от изучения Справедливых Обществ 1790-х годов; но лакуна не исчезала.

Tower Hill, Лондон – коммунисты, вооруженные дубинками, борются с полицией во время демонстрации против безработицы.

6 марта 1930 г.

Тем не менее, самые амбициозные усилия группы мобилизовали представителей всех секций, кроме классиков. То был проект всей истории развития британского капитализма, давно подготовленный и разрабатывавшийся на протяжении недели интенсивных занятий в Нетервуде в июле 1954 года. Судя по всему, его предложила донья Торр, которая следила за ним, как великодушная настоятельница. В разное время около 30 членов группы принимали участие в обсуждении 17 статей, с привлечением, как минимум, двух авторов со стороны – Рэймонда Уильямса и Бэзила Дэвидсона – приглашённых из-за их опытности. (Эта и другие работы заставили нас признать, что мы оказались особенно слабы в истории империи и колониальной эксплуатации, истории Шотландии, Уэльса и Ирландии, а также «роли женщин в экономической жизни».) Если судить по имеющимся у меня газетам, мы приложили огромные усилия к проведению этой конференции. [15] В каком-то смысле то была систематическая попытка увидеть, чего мы добились за 8 лет работы и куда марксистская история должна идти дальше.

Прошло почти четверть века с тех пор, как мы решились очертить карту капиталистического развития, в том числе её белые пятна, и за период с 1954 года как история, так и марксистская история претерпели трансформацию. Неудивительно поэтому, что споры того времени давно завершились. Когда А. Л. Мортон представил свою новаторскую работу «Роль простолюдинов в истории британского капитализма» (она вызвала большое восхищение), мы вряд ли могли подозревать, что 20 лет спустя «история снизу» станет одной из наиболее развивающихся областей исследований.

Наши знания намного расширились, поэтому мы обсуждали промышленную революцию, по существу, на основе исследований, проведённых в период между мировыми войнами или даже до 1914 года, поскольку эта тема тогда привлекала на удивление мало внимания. С тех пор открылись целые новые области истории – городская история, историческая демография, не говоря уже о модной «социальной истории». История труда только начинала – во многом благодаря работе коммунистических историков нашего поколения – продвигаться далее точки, достигнутой Коулом в 1939 году. И так далее.

Тем не менее, оглядываясь назад на эти теперь уже стародавние документы и протоколы, поражаешься тому, как много наших вопросов лежат в центре марксистских или даже общеисторических дискуссий. Последнее отчасти связано с тем, что основные вопросы Маркса остаются центральными для любого исторического анализа капиталистического развития: в начале 1950-х годов историки-антимарксисты предпочли бы исключить из истории промышленную революцию, но такого просто не могло случиться. Другая часть причин состоит в том, что мы, марксисты, избегали отрезать себя от остальной исторической науки: исследования Добба, которые дали нам основу, стали новаторскими именно потому, что они не просто восстанавливали или реконструировали взгляды «классиков марксизма», но и воплощали выводы постмарксовой экономической истории в марксистском анализе. Таким образом, в некотором смысле изолированные и провинциальные историки стали одними из тех (правда, не все), чьи работы были подхвачены в Великобритании в антимарксистских целях, в то время как мы, несмотря на разногласия, стали частью общего движения против «старомодной» политико-конституционной или повествовательной истории. «Намиеризм», с которым мы полемизировали, обладал огромным авторитетом в кругу наших британских академических коллег, но автор настоящей статьи помнит, как Фернан Бродель отвел его в сторону во время первой встречи в 1950-х годах и спросил: «Скажите, кто именно этот Намиер, о коем всё время говорят мои английские посетители?» Третье преимущество нашего марксизма – мы во многом обязаны им Хиллу и очень заметному интересу некоторых членов группы к литературе, и не в последнюю очередь самого А. Л. Мортона, – никогда не сводить историю к простому экономическому детерминизму или детерминизму «классовых интересов» либо же недооценивать политику и идеологию [17].

И всё же абсурдно предполагать, что сегодня наши дискуссии 1954 года представляют собой нечто большее, чем просто интересные документы в интеллектуальной истории британского марксизма. Идеи диспутов воплотились в последующих работах (и, возможно, под влиянием) некоторых из тех, кто принимал в них участие, а ряд более поздних тем и взглядов тех, кто опубликовал работы, о коих они тогда даже не помышляли, восходят к незервудской школе.

Два наших вывода с тех пор принесли очевидные плоды: «Существовали некоторые спорные вопросы, в решение которых мы могли бы внести свой вклад, например… взгляд Хайека на раннюю промышленную революцию» и «Мы в состоянии пролить новый свет и предложить новый синтез по тем или иным проблемам, например, простолюдинов». Другие этого не сделали. 1956 год помешал нам, прежде чем мы сумели продвинуться дальше в нашем проекте по выпуску сборника статей под предлагаемым названием «Марксистский вклад в изучение британского капиталистического общества», и пересмотр марксистских взглядов на английскую буржуазную революцию в форме более крупной работы коллективно не проводился, хотя большое число работ Хилла теперь дополняет относительно небольшое количество книг, выпущенных в 1954 году. План проводить обучение историков-марксистов «каждые несколько лет» не пережил 1956 года. С другой стороны, перспектива, намеченная в 1954 году, – «вынести дискуссии за рамки партии» и вовлечь историков-немарксистов в дискуссии с историками-марксистами, несомненно, реализовалась, хотя и способами, которые мы тогда не предсказывали. Вероятно, сегодня трудно представить, чтобы в ходе своей обычной деятельности какой-нибудь историк-немарксист не обсуждал ни Маркса, ни работы какого-либо историка-марксиста, и, учитывая рост числа марксистов, избежать с ними обсуждения истории сегодня труднее чем, когда Черчилль и Эйзенхауэр правили англоязычным миром. В некоторой степени это, безусловно, связано с работой группы: из примерно 30 историков, принимавших участие в дискуссиях в Незервуде, со временем, как минимум, наверное, 25 написали книги или, по крайней мере, участвовали в их редактировании.

IV

Затем настал 1956 год. Группа пережила бури того катастрофического года и потерю многих – возможно, большинства – особо преданных и наиболее известных своих членов (например, подавляющего большинства сторонников демократии и рабочего движения), но в действительности более позднюю историю нельзя сравнивать с ситуацией 1946–1956 годов, тем более, что потребовалось много лет, прежде чем новое поколение историков-марксистов в каком-то числе вновь пришло в ряды коммунистической партии. Здесь не место для описания кризисов и конфликтов, которые потрясли британскую компартию в 1956–1957 годах, тем не менее, на один вопрос необходимо ответить: почему историки-коммунисты, независимо от того, вышли ли они впоследствии из партии, оказались столь заметными критиками официальной партийной позиции того времени? Ибо нет сомнения, что так оно и было. Комитет группы (заседавший 8 апреля 1956 года, через несколько дней после того, как съезд британской партии завершился без какого-либо публичного обсуждения вопроса о Сталине) в полном составе восстал против официального представителя, посланного к ним с обращением, и принял несколько резких критических резолюций [18]. После чего, насколько я помню, группа больше не выражала никаких коллективных мнений, и фактически всё больше раскалывалась, однако то, что многие из наиболее горячих критиков принадлежали к числу её членов – документально установленный факт. Три самых драматичных эпизода «противостояния» – публикация письма группы интеллектуалов в «New Statesman» и «Tribune» и «Доклад меньшинства о партийной демократии» на XXV съезде КП Великобритании – имели связь с историками-коммунистами (Сэвиллом, Томпсоном, Хилтоном, Хиллом, Хобсбаумом и другими), за что и подверглись публичным нападкам со стороны разного рода ортодоксальных приверженцев. Эти споры сами теперь часть истории, и нет необходимости здесь их возобновлять.

Без сомнения, историкам, – как, наверное, самой активной и наиболее процветающей группе коммунистических интеллектуалов, которые, в отличие от учёных-естественников не испытали потрясения от дела Лысенко и, в отличие от литераторов, были лишь незначительно задетые дебатами вокруг Кристофера Кодуэлла – следовало включиться в полемику. Они ощущали себя главной мишенью для нападок на неуравновешенных и сомневающихся интеллектуалов, начавшихся сразу после XX съезда КПСС и осуществляемых некоторыми официальными представителями и верными сторонниками; что было несправедливо, поскольку в подавляющем большинстве группа историков состояла из тех, кто пережил массовое бегство лиц, временно примкнувших к коммунистам после 1939 года, и распад после 1945 года. Чувство негодования нашло своё выражение на собрании 8 апреля 1956 года, но это не объясняет, почему критика получила более широкое распространение у историков, нежели в других группах.

Дело в том, что историки неизбежно противились ситуации не только как частные лица и коммунистические активисты, но и, так сказать, в своём профессиональном качестве, ибо важнейший вопрос о Сталине имел буквально историческое значение: что именно случилось и почему произошедшее оказалось скрытым. Более того, как сразу стало ясно из дискуссии, утаивание советской истории невозможно было отделить от вопроса, почему не затрагивались другие части современной истории – не в последнюю очередь такие горячо обсуждаемые эпизоды в истории британской компартии, как «Третий период» и 1939–1941 годы. (Оба вопроса поднимались на встрече 8 апреля.) На самом деле – и что ещё более важно – такие неудачи ставили вопрос первостатейной важности о том, как марксистам следует реагировать на события современной истории и реальности. Как выразился один критик на том же заседании: «Мы воспринимаем советские статьи о современной истории так, как не воспринимали их в предыдущие столетия. Мы перестали быть историками по отношению к истории КПСС или текущих событий, или стали циничными… Мы должны стать историками и в том, что касается современности». Более того, отказ от исторического подхода не обращён только в прошлое. Как утверждал другой критик, недостаточно просто приветствовать то, что КПСС сотворила на XX съезде: «Мы не знаем, мы можем только одобрять политику, но историки опираются на факты». И, как выразился главный критик, нападки Хрущёва на «культ личности» – это не анализ самого явления. Мы даже не знали, было ли правдой то, что говорилось о Сталине, ибо сказанное воспринималось только на веру.

Штаб-квартира Коммунистической партии Рондда в Уэльсе.

В окнах плакаты американской политической активистки Анжелы Дэвис. 1972 г.

Конечно, то были вопросы не просто профессиональной добросовестности, хотя, естественно, важные для историков. Они оказались в центре дискуссий, ибо исторический анализ лежит в основе марксистской политики. Можно предположить, что столь многие оказались среди критиков, поскольку реакция партийного руководства – по-видимому, неизбежная – заключалась в отрицании. Естественно, партийные лидеры – и не только в Британии – испытывали соблазн свести к минимуму потрясения, с которыми столкнулись их партии, преуменьшив значение кризиса. Дела должны идти своим чередом, и настолько близко к обыденности, насколько возможно. Кардинально ничего не изменилось, разоблачения Хрущёва необходимо «придержать на будущее», и, если бы партии удалось сохранить самообладание и преодолеть это последнее из многих потрясений тех лет, она продолжала бы развиваться [20].

И даже если бы историки оценили резоны партийного руководства и, возможно, кое-где даже признали краткосрочную обоснованность их тактики, всё равно её трудно поддержать. Конечно, как отметил главный критик на первом собрании – более чем за шесть месяцев до того, как Daily Worker сообщила, что партию охватил кризис, – то была «самая серьёзная и критическая ситуация, в которой партия оказалась со времени её основания»? Неужели мы переживали переломный момент в истории коммунистического движения? Конечно, каким бы ни было ближайшее будущее, долгосрочные перспективы движения требовали предельно откровенного и самокритичного анализа того, что пошло не так, включая наши ошибки как британских коммунистов, чего официальная тактика снова избегала, но что теперь казалось осуществимым, возможно, лишь на короткое мгновение? Неужели речь шла не просто о событиях в Восточной Европе, а о будущем коммунистической партии и социализма в Британии?

Верны или ошибочны эти взгляды и в какой степени, больше они не вызывают жгучего интереса – время само дало ответ на некоторые из этих вопросов. В любом случае, здесь не место для всеобъемлющего расследования того болезненного года в истории Коммунистической партии Великобритании. Тем не менее, когда всё закончилось, группа историков перестала существовать. Но, как отмечалось, основная масса покинувших в тот период компартию (а, значит, и группу) продолжила работать как историки-марксисты, в отличие от большинства блестящих, а ныне чрезвычайно заслуженных и влиятельных молодых историков, покинувших в тот же период ряды Французской Коммунистической партии. И, к счастью, дружба и товарищество, существовавшие до 1956 года, пережили конфликты и споры того времени, равно как и более постоянные политические разногласия. 1956 год стал концом истории группы историков как организованной единицы внутри коммунистической партии, но не пресёк развития марксистской истории в Великобритании и не порвал личных уз тех, кто без сожаления оглядываются на свои годы в группе, что бы с ними ни случилось впоследствии.

V

Чего добилась Группа за первые 10 лет своего существования? Многие из её повседневных внутренних мероприятий не представляют больше никакого интереса, если не считать специалистов по истории одного из периодов Коммунистической партии Великобритании: заседания комитетов, отчеты и другая организационная работа, отнимавшие так много времени политических деятелей, но оправданные только результатами, достигнутыми организацией. Тем не менее, эти труды не должны оставаться незамеченными, хотя бы ради справедливости по отношению к тем, кто, подобно Дафне Мэй и другим, принял на себя их основную тяжесть. От них зависела работа группы. Опять же, многое из того, что мы делали, пропитывало ткань партийной жизни и деятельности, и фактически неотделимо одно от другого: брошюры, статьи в партийной печати, пропаганда, выступления на собраниях и конференциях и т. п. Именно такой была бо́льшая часть работ историков: брошюра Э. П. Томпсона о свободе прессы, лекция и брошюра о Робин Гуде Родни Хилтона, материалы для школы по истории труда в Тиссайде, написанные редактором «Бюллетеня краеведения». Такие вещи могли иметь, а могли и не иметь какого-то конкретного влияния – на местную кампанию, на развитие отдельных активистов – но пытаться отследить его, даже если бы это было возможно, столь же бессмысленно, как попытаться вычленить влияние лопаты одного человека или полива огорода в течение дня. И все же, возможно, чего-то удалось добиться. Так, Хилл спустя какое-то время написал:

Думаю, что торжества в честь 1640-го и особенно 1649 годов что-то сделали для партии, придав ей уверенность в традиции, основанной на постепенности, до такой степени, что молодому поколению, возможно, это трудно осознать.

Остаются плоды трудов группы, которые можно идентифицировать, хотя, как очевидно, в большинстве случаев измерению они не поддаются: их влияние как на членов, так и – посредством их индивидуальной и коллективной работы – на интерпретацию и преподавание истории через их индивидуальную и коллективную работу. Личностный и коллективный аспекты неразделимы, поскольку группа историков 1946–1956 годов – редкое, возможно, уникальное явление в британской историографии, группы, подлинно коллективистской, члены которой проводили свою зачастую весьма индивидуальные исследования путём постоянного обмена мнениями среди равных. То не была «школа», построенная вокруг влиятельного учителя или книги. Даже самые уважаемые в группе не считались авторитетными лицами и отношение было иным, по крайней мере, со стороны численно доминирующего ядра марксистов 1930-х годов или более ранних поколений. Никто из нас не пользовался репутацией или уважением вследствие своего профессионального признания, полученного на стороне, – даже Добб, чьё положение в академическом мире было обособленным. К счастью, партия не наделила никого из нас ни идеологическим, ни политическим влиянием. Нас объединяли не общий предмет изучения, не стиль, не мировоззрение, а только желание быть марксистами. И все же, каждый из нас, как историк, как любитель или профессионал, как преподаватель или писатель, несомненно, несёт отпечаток нашего десятилетнего «семинара», и без него никто сегодня не стал бы современным историком.