Текст книги "Amor. Автобиографический роман"

«Я бы могла любить её… – говорит себе Ника. – Но любила бы она меня? Боже мой! – так взывает – не о себе, может быть… в первый раз о другом, – и я хотела это воплотить в поэму… Но ведь нет таких слов! И – но… – она бьётся об какую-то мысль и ей не находит названия. – Это иметь! Знать своим! И от этого – отрываться… Какой же силы зов в новые бездны имеет в себе тот, кого эта женщина любит! А ты? – спрашивает её кто-то, – после того полёта, в котором прошла твоя юность и часть зрелости, – как же ты вошла в эту, чужую же тебе, бездну, в душу этого человека? Он же ранит тебя каждый день, в нём нет той „высокой ноты“, которая тебя звала от рождения (тебя и всех героинь книг, которых ты любишь, ты же – не одна!..). Нет в нём? – отвечает она смятенно. – Почему же как только я хочу от него оторваться – он предстаёт опять Кройзингом, героем „Испытания под Верденом“? Почему же бьюсь о него как о стену – и не ломаю себе на этом крыльев, – ращу их? Да разве оттого я не оставляю его, что мне что-то в нём надо? Не за его ли душу я борюсь в смешных рамках этих поэм-повестей? Не его ли душе служу, не её ли кормлю – в страхе, что вдруг оступится в какие-то бездны, где возомнит себя – дома? Не для того ли зову его к ответу за каждую не ту интонацию? Господи Боже мой…»

Она, как в детстве, в слёзном пароксизме кидает о стол голову, но глаза сухи, ей кажется – больше нет сил. Ночь тиха. Смолкла Москва, все звуки утихли…

«А ты – спишь?» – спрашивает она немыми губами – ту.

Глава 13
Мыльные пузыри

Ника была на краю отчаяния: только что Мориц ей рассказал, что написал жене, чтобы она больше не слала ему посылок, не лишала детей нужной им еды. «Я сыт, – сказал он, – а Ольге, после тринадцати (!) операций глаз, запрещена глазная работа, и она работает в две смены с лотком Моссельпрома. На последней фотокарточке она стала неузнаваема. Я отказался от помощи…»

Вертя арифмометр, она думала о том, что ей делать… Но ничего придумать было нельзя, кроме – письма Ольге, опровергавшего его письмо. Умолить её не прекращать посылок, без которых погибнет он, так сжигающий себя на работе, ведь ночью не прекращает новых и новых способов в заявлениях излагать своё дело, настаивать на ошибочности обвинения…

Но последняя капля, переполнившая его чашу, – было письмо его дочки, Бэллы, девочки пятнадцати лет. «Папа, – писала она, – не пиши длинных заявлений, мне сказали – их никто не читает…»

Письмо Бэллы вызвало его письмо к её матери – он начинал терять веру в правосудие его страны, он решил пустить ладью свою по течению – но его письмо к Ольге вызвало к жизни решительное письмо к ней – Ники. «Ольга Яковлевна, – писала она, – не верьте мужу. Ему нужно усиленное питание. До меня он – неразумно, нелепо всё ставил на общий стол. Я это прекратила. Жиры я превращаю – на кухне – в печенье. Ни одна капля пользы не минует его…» Далее шла просьба прислать свой портрет и Юры – сына, она их повесит в его шкафчике, так что как только откроет – увидит.

Стук арифмометра, как вьюга, заметал всё.

Мориц проходил по комнате с копией накануне отосланной в Управление сметы, когда его окликнула Ника. Он подошёл. Молча, незнакомым ему – чуть повелительным и одновременно как бы просящим – движением она подвигала к нему тетрадку. Молча он открыл её. Это были стихи. На первой странице стояло: «Мыльный пузырь». Его брови поднялись: что-то родное. Как она могла знать? Они с братом в детстве, задолго до первой войны, увлекались этим делом. Брат искусно пускал их из особо свёрнутой газетной бумаги, он же отстаивал метод «трубочный» – из заграничной настоящей трубки, лёгкой, как застывшая морская пена (или кто-то сказал, что так, и они верили…).

Её стихи? Собачьим чутьём ощутив, что момент этот для неё – особенный, он вложил тетрадь в ведомость сметы – неучитываемое мгновенье засомневался, не надо ли что-то сказать, решил сомнение – отрицательно и отошёл к своему столу. Все кругом работали. Щёлкали арифмометры, счёты, и у кого-то лёгким, родным со школьной скамьи звуком, воздушным, только уху чертёжинскому слышным, скрипел рейсфедер о гомеопатические ворсинки полуватмана, отдалённо напоминая полёт норвежских коньков по льду. Это были стихи, ему посвящённые. Это обязывало? Этого надо было ждать…

Что-то хмуро легло у его рта. Незаметно ему порой сдвигались брови. Стихи были неровны, но несколько было хороших. Были портретные. Лирика. Риторика. Мимолётно он удивился в себе – отсутствие наблюдательности. Что-то понимая, не анализируя, он шёл мимо этих предчувствий. Ника же, женщина, несмотря на ум, несомненный, и надо же было, всё же… Не предполагал, не предвидел. Лёгкая тень досады сжала что-то внутри. Осложнение и без того неблагоприятной ситуации?

В юности он не любил идти по натёртому паркету. Сходное балансирование предстояло теперь. Неприятности в Управлении. Срочная работа. И нет вестей из дому! И это…

Он читал со смешанным чувством досады и удовольствия. Прочёл и перечёл вновь.

Мориц читает стихи Ники. Это был для неё момент большой важности. Но, преодолев первый миг, – морщины его лба – она сразу сошла с подмостков – лёгкой ногой… В этом миг Элеонора Дузе могла бы позавидовать ей.

Ника была совершенно спокойна. Точно дело шло не о ней. Она видела его наклонённую голову, сейчас он её подымет, дочитав последнюю строку. Он, конечно, не будет знать, с чего начать, учитывая её волнение. А этого волнения – нет! Испарилось. За это она так любила «Дым» Тургенева, дым от огня. Дым, испарение огня, пар, в облако уходящий… В ней было любопытство. Сознание юмора минуты. Ответственность за совершённое. Холодила – или грела – непоправимость. Безвыходность положения их обоих! И – и дружеское участие к нему и, конечно, немного иронии. Большое переполняющее чувство достоинства – именно тем, что оно ею так сознательно было попрано, давало ей ощущение горького счастья.

Он дочитывал листки, когда уже начался перерыв, и поднял глаза.

– Нет, – сказал он по-английски, – с одним я не согласен – с названием. Это не мыльный пузырь, нет!

– О! – сказала она иронически. – А что же это?

– Это? Это – тут есть очень грациозные вещи, обаятельные…

Он перелистывал тетрадку.

– Какое вам нравится больше? – немного лениво, холодно спросила Ника.

– Вот это хорошо, – сказал Мориц и стал читать, пропуская многие строчки, – стихи «Сон», – кое-где кошачьим чутьём останавливаясь, чтобы не прочесть дальше. Обходя капканы…

 
…Рука засыпала, и пальцы, беспечно
Играя летейской струёй,
Роняли страницу…
 
 
…Во сне и стихов
Ты уже не алкал.
Рука разомкнулась,
И томик упал.
 
 
…Стою, занемев на запретном пороге. —
Неможно глядеть, уходи…
О римлянин юный, не тяжестью ль тоги
Уснуло сукно на груди.
 

– Грациозно, – сказал Мориц, – и это:

 
У век, у висков – выраженье оленя,
Что ранен. Недуга насмешливый гений
Качает твою колыбель…
 
 
…Бессилье глотая
Пьянящим клубком,
С ковра поднимаю
Уроненный том.
И тению к двери.
А томик – в руках.
Открыт, как упал он,
На этих строках…
 

– И вот это хорошо тоже:

 
Струился от строк этих
Горестный гул.
На этих словах он,
Быть может, уснул…
 

Ника смотрит, как Мориц читает её стихи, и в ней – отдалённо, – будто кто-то со стороны читает, звучит одно из стихотворений, ею Морицу посвящённых:

 
Ваша улыбка насмешлива, даже когда
Вы в рассеянности
Уж позабыли о ней. Даже когда Вы – больны.
В играх с собакой, с котёнком ещё
Ваши губы посмеиваются,
А уж глаза отвлеклись. Дали какой глубины
Тою параболою, что теряет концы в бесконечности,
Меряет всё ещё суженный лёгкой улыбкою взгляд,
Шёлковый в ней холодок – в
Вашей мальчишьей застенчивости,
В самой любезности Вашей,
Столь льстивой (сладчайший яд!).
Я не дивлюсь, что так тёмны, так смутны ходящие слухи,
Вы клеветою обвиты, словно лианами лес,
Бой мой за Вас – ежечасный. Но люди – и слепы и глухи,
Ларчики их так просты! Так желанны им мера и вес!..
 

Сейчас он встанет и положит листки на стол.

Он встал. Положил на стол листки. Полувопросом:

– Вы мне не оставите их?

– Нет.

Листки мягко ложились, очертания их были легки. В комнате висело молчание, тревожное, как метнувшаяся и затихшая летучая мышь. Мориц прошёлся по комнате.

«Он сейчас уйдёт! – подумала Ника. – Отлично!»

– Я вам говорил, – сказал он по-английски, проходя мимо стола, за которым она сидела (по комнате шли люди, говорили, кидали дверь в тамбур), – что я не заслуживаю вашего отношения. Вы делаете из меня какое-то подобие вашего идеала, хотя вы несколько раз и отмечали мои дурные черты. Я иногда бываю совсем пуст от всякой душевной жизни. Живого во мне всегда только одно: это моя работа. Я очень ценю хорошее отношение к себе, больше, может быть, чем кто-либо, и это понятно. Но мне…

«Когда придёт „но“?» – созерцательно, но несколько нетерпеливо думала Ника.

– …Люди чаще враждебны, чем дружественны, потому что я никому не спускаю, не кланяюсь и не лгу. Но…

«Наконец?»

– Я очень трудный человек, Ника…

В её сознании метнулось: «Маленький человек!..» Она бы, кажется, ему простила: и то, что он равнодушен к её душе, возьми он человеческий, тёплый тон, назови он вещи их именами, хоть только по-братски. Он снял бы с неё половину её тяжести. Но он отступал, отклонялся, отнекивался. Он думал о роли. Не о существе дела! Он думал не о ней, – о себе. Человек, не способный быть даже братом, – что же это за человек? «Даже братом». Но это же очень много, это же драгоценнее – так многого…

Но он говорил, надо было слушать.

– Вы сказали, что я жесток. Может быть. Человек не сделан из мрамора… Когда узнаёшь, что человек тебя… – он поискал слово и, неволимый тем, что за спиной кто-то вошёл, и, может быть, потому, что английский язык в данном пункте был пластичней русского, – «likes you» (глагол «нравится»), удачно избегнув «loves» («любит»).

– Вы однажды спросили меня, два ли во мне человека. Я думаю, во мне много людей… Я не чувствую, чтобы я был мистер Хайд, но ведь я и не доктор Джекиль… Всё – проще. Вы преувеличиваете меня!

Ей было немного стыдно, как за провалившегося на экзамене сына. Она сказала вежливо:

– В ваших словах – противоречие. И «всё проще», и «не два человека, а – много». Это же выходит сложней, по вашему Евтушевскому!

И пока он возражал, что-то умное, ловкое (по Евтушевскому!) и, может быть, даже – тоже по Евтушевскому – верное, она погружалась в мысль, что, может быть, в нём ничего не было особенного – казалось! Разве не было способов тонко, умно и сердечно вести себя с человеком! Способы – были, если б была глубина! Неужели её не было? И в то время, как он начинал какую-то фразу: «Enough, прошу вас, довольно!» – сказала она очень быстро и очень насмешливо, взяв листки, она шла к двери. Кто-то выходил, она вышла вместе, и по мосткам застучали шаги. Мориц постоял с минуту, прислушиваясь, идут ли шаги в молчании, с облегчением – услышал голоса, она с кем-то шла, разговаривая. Он прошёл по комнате, закурил – и вышел на крыльцо. Те уже – скрылись. Вечер был сырой. Он вошёл в дом и сел за газеты.

Как? Но прошли сутки. Снова был вечер и перерыв. Шли мысли: «И зачем я его прервала тогда, когда он говорил о стихах и что он не из мрамора? – сказала себе Ника. – На полуслове оборвала! Единственное, может быть, что вообще стоило запомнить – из всего, что он скажет когда-либо! Убила не для себя только (от гордости, что – мало!), но и для него убила его впечатление о стихах…»

Несколько дней спустя, в час отдыха, Ника сказала Морицу:

– О жене вы дали кое-что. Дайте другие женские типы.

– Хорошо, – ответил Мориц, пожав плечами, – только трудно говорить так – по заказу.

Он подавляет раздражение. И Ника слушает, как некая женщина, увиденная им впервые, после ванны в Кисловодске, очень сильно накрашенная, особенно глаза, – против краски губ он ничего не имеет, это красит и что-то придаёт лицу (жене своей он всегда привозил из заграничных поездок отличные губные карандаши), – но эта женщина была накрашена не в меру. На ней была красная шёлковая косынка на светлых волосах, голубые глаза. Она в том кругу была известна тем, что незадолго до этого её муж покончил с собой. Бегло набрасывает он, видимо, против воли свой роман с этой женщиной (её имя Женни, запоминает она), отчаяние жены, гордо ею от него скрываемое, желание Женни его женить на себе. Он переломил себя, заглушил страсть – работой. В десятидневный срок. Работал до изнеможения.

– Это хороший способ, между прочим, – говорит он.

(«Не мне ли он его рекомендует? Чтобы я завтра сделала целый том калькуляций!»)

– Это была единственная ваша страсть?

– Нет, я много раз увлекался. Но это чувство стоит особняком…

Мориц рассказывал:

– За год до встречи моей в Кисловодске с Женни я был в Баку. У человека, который теперь уже умер, я увидел черноволосую смуглую девушку лет двадцати двух. В ней была какая-то насмешливость – в то же время – спокойствие. Она была хороша – свежестью юности. Южный тип лица. Нас познакомили. Она работала переводчицей с французского. Мне она понравилась.

Я пригласил её к себе. Я жил в гостинице. Она приняла моё приглашение, и потому я был склонен думать, что если девушка соглашается прийти к человеку в номер – он делает из этого выводы, которые обычно делают в таких случаях. Я приготовил ужин, вёл себя вполне корректно, но когда у нас сам с собой завязался разговор на интимные темы, она совершенно спокойно сказала мне: – «Я понимаю, что вы думаете, как и любой на вашем месте подумал бы, что – раз я пришла, я, после небольшой борьбы, для приличия, брошусь к вам в объятия. Но знайте, что этого не будет». Я был несколько пристыжён и, конечно, заинтересовался. Мне это понравилось. Она высоко поднялась в моих глазах. Я, немедля, поднял брошенную перчатку – ах так? – и перешёл на откровенный, дружеский тон – сражаться её же оружием. Говорили мы долго, как старые товарищи. В конце у меня вырвалось: «Знаете что? Мне очень хочется – просто вас поцеловать!» Она сказала: «И мне тоже». Мы поцеловались – дружески, скорее, – и я её проводил домой. На другой день мы с ней слушали «Паяцев», потом «Севильского цирюльника». На прощание снова поцеловались. Накануне её отъезда мы пробродили всю ночь, – было начало осени, говорили без конца. Много раз целовались. И – расстались. У меня было ощущение свежести, новизны, целомудренности. И вот, находясь по делам в Гродно, я получил от неё открытку – дружескую, и вместе с тем смущённую и лукавую: «Я, пожалуй, делаю глупость, что пишу Вам, потому что Вы, конечно, меня забыли» (она знала, что слишком много было в те годы у меня встреч с интересными женщинами). Я ответил тотчас же и очень горячо. И мы начали переписку. Постепенно менялся тон этих писем – от строгого, даже на «Вы» – к интимному, перешли на «ты» – и так длилось полтора года. Я любил её.

Мориц затянулся – курил не трубку, как Евгений Евгеньевич, лицо его не исчезло, как на миг исчезало лицо того, а стало вдруг туманным, точно ушло вдаль.

– Мы решили провести вместе наш отдых. Это было как раз то лето, когда я встретил Женни. Я подъезжал к Кисловодску и так волновался, что не знал, что делать с собой. Я переоделся, обдумывал, как буду держать себя, – я страшно хотел её видеть! Но когда я увидел её на перроне – она ждала меня, – я сразу понял, что всё потеряно. Было что-то в углах её рта. Вы знаете, я не могу до сих пор понять, что это было, – может быть, это была любовь не к ней, a к воображаемому образу – и образ дрогнул? Я сделал счастливое лицо и был рад видеть её. Она была по-настоящему счастлива. Она остановилась у своей знакомой, певицы Ирмы Яунзем. Я настоял, чтобы она переехала ко мне, у меня было совершенно отдельное помещение. И через день нашей совместной жизни – я понял, что так не могу. Я не могу лгать, я не чувствовал любви к ней. Сначала она не понимала, она боялась себе сознаться – потому что она безгранично меня любила. У меня же любовь – прошла.

– Как у императора Тита к Беренике? – спросила Ника про героев фехтвангеровских «Сыновей».

– Не совсем так. Ведь у них связь была уже, а у нас её позади не было. За эти полтора года она увлеклась человеком, который оказался мерзавцем, она очень много перестрадала. Я мучился: как сказать ей правду? Как быть? Она из-за меня изменила весь план своего отдыха (она должна была ехать к сестре). Я знал, что денег она от меня не возьмёт. Я же был после зимних работ страшно измучен, и врачи советовали мне бросить безрежимную гостиничную жизнь и переехать в санаторий. За это я ухватился, как утопающий за спасательный круг. Я сказал ей. Тогда она сразу всё поняла. Произошло трагическое объяснение. Я сказал, что во всём, конечно, моя вина. Что ни слова лжи в моих письмах не было, но что они были написаны не ей. И что мне до боли жалко этой потери.

Ника молча отметила – не её жаль, а своего переживания. Запомним!

– Вы жестоки! – сказала она ему.

Мориц вспыхнул.

– А по-вашему, лгать было лучше? Я всегда говорю правду в этих вещах!

– Я не сказала это в виде упрёка, вы напрасно сердитесь, – ответила Ника, – я просто констатирую факт.

Мориц прошёлся по комнате. Ритм рассказа был сломан, и хотелось ему обобрать его. Он с наслаждением бы ушёл. Но и это было не лишено смешного. Что смешней – уйти или продолжать, – он не знал. Трудно сейчас было. И то и другое. Ника, понимая всё это, молча следила за ним, не нападая больше – и не уступая. (Как хочет!..)

– Во-от… – сказал Мориц, волей шагая через душный затор. – Она поняла. Сказала, что поедет к сестре, в Москву. Я дал ей много писем к моим влиятельным друзьям, прося её там устроить. В глубине души я таил надежду, что это наваждение у меня пройдёт – и что мы опять будем вместе…

Уезжала она с большой внутренней тяжестью. Не от того ли, что она не очень старалась, – с Москвой ничего не вышло, и я получил от неё отчаянное прощальное письмо. Оно на меня произвело потрясающее впечатление. Я ей ответил как мог, – но что могут слова – тут?

– А вы знаете, на кого вы всё-таки похожи? Это не современно, а вы же очень современный человек… И – всё-таки вы напоминаете Печорина. Как её звали?

– Звали? – Мориц наморщил лоб – и чуть начал краснеть. – Позвольте, как же её звали?

– Вот это действительно неожиданно! Ах, Мориц…

Он глядел вверх, резко подняв голову, негодующе и смущённо:

– Я не помню её фамилию…

– Вы её по фамилии звали? Товарищ такая-то? – веселилась холодновато Ника.

– Вы не правы, – сказал Мориц, – это совсем не характерно.

– И эту женщину вы любили меньше, чем вашу накрашенную Женни…

– Её звали Сусанна! – сказал Мориц. – А Женни, – Мориц чуть помолчал, – Женни была самым сильным чувством в моей жизни. Это была просто болезнь. Но я не уважал её и не верил ей. Она хотела стать моей женой.

– А разве это так плохо?

– Она знала, что я женат! И разгласила по всей Москве о нашей связи.

– И всё-таки вы любили её больше, чем Сусанну.

Нике было так бесконечно грустно… И она вдруг очень устала – точно ей прибавилось лет!..

– …В Париже, на обратном пути из Америки, я встретил товарища, который мне сообщил, что Сусанна работает в Баку секретарём редакции. Я тотчас же пошёл на телеграф и послал ей телеграмму в сто пятьдесят слов, где я говорил, что я её помню, что я её никогда не забуду. Моя телеграмма осталась без ответа. Простите! Ещё до моей заграничной поездки я увидал её – она была проездом в Москве… Смотрела влюблёнными глазами. Я узнал, что она была несколько месяцев в психиатрической лечебнице. Ни слова не было сказано о прошлом. Моё чувство вины было так велико, что я скоро простился и ушёл. После этого она уехала на Восток…

Через год я опять её встретил – она впервые пришла в мою московскую квартиру. Жена с дочкой были за границей. Мы провели вместе ночь. В эту ночь мы нашли вновь то, что-то такое, что было между нами за четыре года до того, – необычайное душевное соответствие… Надо полагать, ей в этом было исцеление от чего-то, с чем она тогда не могла справиться. И хотя это был конец, она знала, что это более никогда не повторится, – но круг был завершён. Гармонически.

– Почему же всё должно было кончиться? – тихо спросила Ника.

– Она увидела мой быт. Портреты жены и дочери. Уйдя, она прислала мне последнее письмо. Незабываемое. Часть его я помню до сих пор: «Мориц, милый, любимый, Вы дали мне самое большое чувство, которое может дать человек. Всё горе, испытанное из-за Вас – Вы в нём не виноваты, – позабыто за нашу последнюю встречу. Я люблю Вас… Я люблю всё, что Вас окружает, всё, что любите Вы. Наша встреча больше не повторится». Я больше её не встречал. В моей жизни она стоит особняком. Самое ароматное, самое нежное и – трагическое. Когда на душе бывало пусто – я любил перечитывать её письма, – я окунался в свежую целительную ванну…

«Банальное слово!» – тайным раздражением отзываются эти слова в слушающей Нике. Ей казалось, она бы нашла другие слова…

– Сусанна была человеком, которому ничего не надо было, кроме меня, и она нашла в себе силу и волю…

– …Силу и волю отойти от вас? – докончила Ника. Она думала, что он уходит, но он не уходил почему-то. Мориц стоял.

– Кто мог умереть за меня из этих трёх женщин? Конечно, Сусанна. Кто больше страдал от разлуки? Она.

– А кто был тот, другой человек, из-за которого, вы как-то сказали, она много страдала?

– Не знаю, я её не спросил.

Он стоял. Он не шёл на работу! Этого ещё ни разу не видела Ника.

– Я никогда не интересуюсь, что было у женщины – к другому. Мне важно её отношение ко мне…

Их прерывают. «Одно странно, – думает Ника, – почему он всегда в бюро мне рассказывает? Не позовёт пройтись хоть по зоне – в выходной? Чтобы не увидели – вместе?»

Был час перерыва. Так случилось, что никого не оказалось ни в рабочей, ни в жилой комнате. Ощущение одиночества и возможности действовать пронзило Нику. Не рассуждая, она бросилась к Морицеву, сейчас закрытому, шкафчику, отомкнула крючок, державший с верхнего конца крышку, – и быстрыми лёгкими пальцами, двумя английскими булавками – больше нечем было! – крепко-накрепко прикрепила к краешку верхней полки вынутый из только что полученного письма Ольги её фотопортрет. Но в руках скользила маленького размера фотокарточка сына Юрочки… Тихо, никто не идёт. Она кинулась в соседнюю комнату, к своему столу, нащупала под сердцебиение скрепку и только успела скрепить ею облик мальчика с фигурой матери, как наружная дверь – стукнула, за нею – скрип внутренней двери – на пороге стоял Мориц.

Взгляд – молчание – всё во мгновенье поняв, он понял и то, как быстро и молча Ника вышла из жилой комнаты, – точно ему показалось, точно и не входила, – он стоял и смотрел на обожаемую жену, на подросшего, полузнакомого сына…

Ещё раз стукнула наружная дверь – это Ника спешила уйти из барака по мосткам – к себе, в женскую – скорее, полнее оставить его с семьёй, с отступившим, оставленным, с тем, от чего судьба оторвала непонятно, – насладиться лицезрением – судьбой же! – руками Ники протянутого подарка – в этот нежданный, редчайший час одиночества, драгоценного отсутствия всех…