Читать книгу "Стоянка. Кровь на руле"

Три файла. Которые могут посадить или спасти.

Я вставил флешку в ноутбук и открыл запись с камеры у ворот. Ту, которую ещё не смотрел. «Солярис» заезжает: два сорок семь. Номер виден, чёткий. «Солярис» выезжает... нет. Не выезжает. Стоит. До сих пор.

Но. Камера у ворот записала ещё кое-что. Два пятьдесят одна. Через четыре минуты после «Соляриса». На дороге за воротами, на обочине, стоит машина. Серый «Патриот». Тонированный. Стоит минуту. Потом уезжает. Медленно.

Кто-то ждал. Кто-то смотрел, как она бросает машину и уходит к вокзалу. Кто-то на сером «Патриоте» убедился, что «Солярис» на стоянке, и уехал.

Она говорила: «Кровь не моя.» И я ей поверил. Не потому что она хорошо врала, а потому что кровь на руле была расположена так, как если водитель кровил из лица, сверху вниз. Капли на рычаге, мазок на спинке, как будто откинулся. Тот, кто сидел за рулём до неё, истекал кровью. А она села после и рулила, и кровь перешла на её руки.

Она не врала про кровь. Но она врала про всё остальное.

Я вытащил флешку. Положил в карман. Потом достал. Положил в ящик стола. Потом достал из ящика и сунул обратно в карман.

Чистяков вернётся. Чистяков не из тех, кто забывает. Он принесёт бумагу с печатью, и я покажу ему вчерашнюю запись, потому что эту запись не спрятать, она в системе, и он это знает. Но запись трёхмесячной давности, та, на флешке, та, где она вытирает кровь с рук...

Эту запись Чистяков хуй увидит.

Я сел перед монитором. Открыл архив. Нашёл вчерашнюю запись: Лена приходит на стоянку, заходит в будку, выходит с сумкой, уходит. Чисто. Нормально. Женщина забрала свои вещи.

Потом нашёл в системе ту ночную запись, трёхмесячной давности. Оригинал. Который хранился не тридцать дней, а дольше, потому что я расширял память сервера полгода назад и старые файлы не перезаписались.

Палец на кнопке «удалить».

Если удалю оригинал, останется только копия на флешке. Моя копия. Моя страховка.

Если не удалю, Чистяков вернётся с бумагой и техником, и техник найдёт файл, и Чистяков увидит, как она вытирает кровь с рук, и для неё это конец.

Пальцы замерли.

Я думал. Думал о ней, о том, как она стояла в дверях будки с рюкзаком на плече и смотрела мне в лицо, и врала, и знала, что я вижу ложь, и всё равно врала, потому что правда была хуже.

Думал о том, как она кивнула на рисунки. «Это кто рисует?» И обвела стену взглядом, за секунду пересчитав все тридцать семь за одну секунду. Бухгалтер. Считает всё. Людей, деньги, рисунки на стене.

Думал о том, что мне тридцать семь лет, что дочь приходит по воскресеньям, что квартира пустая, что холодильник полупустой, что единственный человек, который со мной разговаривает больше трёх предложений подряд, это тётя Валя с пирожками.

И думал, что всё это не имеет значения. Потому что не моё дело.

Нажал.

Экран мигнул. «Файл удалён.»

Решил.

В кармане лежала флешка с копией. Единственная копия. Которая теперь была единственным доказательством того, что Елена Дмитриевна Соколова, она же Горькова, три месяца назад приехала на стоянку с чужой кровью на руках.

Моя копия. Моя страховка. Мой ход.

Я налил чай. Откусил пирожок. Тесто тонкое, капуста правильная. Надо будет сказать тёте Вале.

На мониторе шестнадцать квадратов. В одном из них, на месте восемьдесят семь, стоял серебристый «Солярис». Пыль, листья, кровь внутри.

Она врала. Я это видел. И удалил запись, которая это доказывала.

Зачем?

Пальцы не двигались.

ГЛАВА 3.

Отдел уголовного розыска занимал второй этаж кирпичного здания за площадью. Я поднялась по лестнице, держась за перила, и на каждой ступеньке повторяла про себя: порезался, уехал в командировку, не вернулся, волновалась, машину бросила, уехала к матери. Порезался, командировка, не вернулся.

Дверь кабинета открылась раньше, чем я постучала.

– Елена Дмитриевна?

Чистяков стоял в дверях, сухой, подтянутый, с блокнотом в руке. Волосы русые, с сединой, коротко стрижены. Складки у рта глубокие, как у человека, который давно не улыбался и не собирается начинать.

– Проходите. Чай будете?

– Нет. Спасибо.

– Садитесь.

Я села на стул, жёсткий, привинченный к полу. Рюкзак на коленях, руки на рюкзаке. Чистяков сел напротив, за стол, и открыл блокнот. Бумажный, с ручкой. Я подумала: в каком году этот человек живёт?

– Елена Дмитриевна, давайте по порядку. Ваш муж, Дмитрий Валерьевич Горьков, тридцать пять лет. Директор ООО «СтройАльянс». Верно?

– Верно.

– Когда вы его видели в последний раз?

– Три месяца назад.

– Точнее?

– В ночь с двадцать третьего на двадцать четвёртое. Он уехал. Я легла спать. Утром его не было.

– Куда уехал?

– В командировку. На объект. У него стройка в области.

Чистяков записывал. Быстро, мелко, не поднимая взгляда. Я считала, сколько строк он исписал: семь, восемь, девять. Привычка. Считаю всё.

– Машина. Серебристый «Хёндай Солярис», две тысячи девятнадцатого года. Зарегистрирован на него. На стоянке у вокзала стоит три месяца. Вы в курсе?

– Да. Я её туда поставила.

– Зачем?

– Мне нужно было уехать к маме. На автобусе. Машину оставила на стоянке.

– Почему не у дома?

– Паркинг платный. Стоянка дешевле.

– Стоянка тоже платная. Сорок пять тысяч долга.

– Я знаю. Я заплачу.

Чистяков поднял взгляд и посмотрел на меня. Тихо, без давления, но с таким вниманием, от которого хотелось отодвинуться вместе со стулом.

– В машине кровь, Елена Дмитриевна. На руле. На рычаге. На спинке водительского сиденья.

– Я знаю.

– Знаете. И три месяца молчали.

– Это не моя кровь.

– А чья?

– Дмитрия. Он порезался. Перед отъездом. Стеклом.

– Стеклом.

– Да. Стакан разбил на кухне. Порезал ладонь. Сильно. Я предлагала в травмпункт, он отказался. Потом сел за руль и уехал.

– С порезанной ладонью? На стройку?

– Он упрямый.

Чистяков записал. Перевернул страницу.

– Елена Дмитриевна, а почему в машине ваш паспорт на девичью фамилию?

Вот оно. Я ждала этого вопроса с момента, когда вошла. Готовилась. Репетировала.

– Не успела поменять.

– Паспорт выдан четыре года назад. Замуж вышли три года назад. Три года не находили времени?

Пауза. Я сжала лямку рюкзака и посмотрела на стену за его спиной. Стена бежевая, краска облупилась, на ней плакат с номером горячей линии.

– Откладывала. Не было срочности.

– Не было срочности. А зачем возили его с собой? В машине мужа?

– Лежал в сумке. Всегда лежал.

– Два паспорта в одной сумке, Елена Дмитриевна?

– Я его не меняла. Старый остался в сумке, новый дома. Это не запрещено.

– Не запрещено. Но интересно.

Он смотрел на меня, и я видела, как он складывает в голове: паспорт на девичью, машина с кровью, муж пропал, жена сбежала к матери. Он не верил ни одному моему слову. Но вслух ничего не говорил, давал мне довраться, чтобы потом одним вопросом уронить всю конструкцию.

– Елена Дмитриевна, ваш муж заявлен в розыск. Его работодатель, точнее, партнёр по бизнесу, подал заявление три недели назад. Горьков не выходит на связь, не появляется по месту регистрации, не пользуется банковскими картами. У вас есть предположения, где он может быть?

– Нет.

– Вы пытались с ним связаться?

– Звонила. Номер не отвечает.

– Три месяца не отвечает, и вы не обратились в полицию?

– Мы... Мы в процессе развода. Я думала, он не хочет разговаривать.

– В процессе развода. Заявление подавали?

– Нет. Устно. Между собой.

– Устно.

Чистяков закрыл блокнот. Положил ручку сверху, ровно, параллельно краю стола. Точный, аккуратный жест.

– Елена Дмитриевна, я буду честен. Кровь в машине, пропавший муж, жена с паспортом на девичью фамилию. Картина складывается определённая. Я не говорю, что вы что-то сделали. Я говорю, что мне придётся проверить. Машину мы изымем на экспертизу. Кровь проверим. Если это кровь вашего мужа, а не ваша, это подтвердит вашу версию. Если нет...

– Это его кровь.

– Проверим.

– Когда?

– Когда будет готово. Я вас вызову. Не уезжайте из города.

– Я не собиралась.

– Хорошо. И ещё, Елена Дмитриевна. «СтройАльянс». Вы там работали. Бухгалтером.

Не вопрос. Утверждение. Он знал. Уже знал.

– Да. Уволилась.

– За два дня до исчезновения мужа.

– Совпадение.

– Совпадений в моей работе не бывает. Всего доброго, Елена Дмитриевна. До встречи.

Я встала, взяла рюкзак и вышла. По коридору, мимо дежурной части, мимо стенда с ориентировками, мимо мужика в наручниках на лавке, который проводил меня взглядом и присвистнул.

На улице я остановилась и долго стояла, глядя на площадь. Ноги шли сами, и я не выбирала направление, просто шла, и через двадцать минут поняла, что стою перед серым забором из профнастила и полосатым шлагбаумом.

Стоянка.

Зачем я пришла сюда? Не знаю. Не к кому больше идти.

В будке горел свет. Миха сидел перед монитором, в серой куртке, с кружкой чая. Увидел меня через окно, но не встал, не позвал. Просто ждал.

Я вошла.

– Можно?

Он кивнул на стул тёти Вали. Я села. Стул скрипнул. Маленький, низкий, я утонула в нём, и колени оказались выше стола.

Миха встал, налил чай, поставил передо мной. Белая кружка, без надписи, горячая. Я обхватила её ладонями, и тепло от фаянса пошло по ладоням, по запястьям, вверх по рукам. Первое тепло за весь день.

Мы молчали. Минуту, две, пять. Он смотрел на монитор. Я смотрела на стену.

Тридцать семь рисунков. Кнопки. Ровненько. Дом, солнце, кошка, стоянка, шлагбаум, человечек с ушами. Я считала: тридцать семь рисунков, значит, тридцать семь воскресений, значит, почти десять месяцев. Каждое воскресенье девочка приносит рисунок, и он вешает его на стену сторожевой будки.

– Она каждое воскресенье рисует?

– Каждое.

– Ни одного пропуска?

– Ни одного.

– Это много. Для ребёнка.

– Она старается.

Тишина. Чай обжигал язык, но я пила, потому что тепло было нужнее, чем вкус.

– Я была у Чистякова.

Он не обернулся. Только пальцы на кружке чуть дёрнулись.

– И?

– Он знает про кровь. Знает про паспорт. Знает, что я работала в «СтройАльянсе». Знает, что уволилась за два дня до... до всего.

– Что ты ему наплела?

– Соврала.

– Поверил?

– Нет.

– Ну и?

– И ничего. Вызовет ещё раз. Машину заберут на экспертизу. Кровь проверят.

– Кровь чья?

Пауза. Длинная. Я отпила чай и уставилась на рисунок с кошкой. Кошка была фиолетовая, с зелёными усами.

– Дмитрия.

– Мужа?

– Мужа.

– Как его кровь попала на руль?

Ещё одна пауза. Он не давил. Не торопил. Сидел и ждал, и я понимала, что могу встать и уйти, и он не остановит. Но я осталась. Потому что уходить было некуда.

– Его ударили. Ночью, дома. Двое пришли. Разбили лицо. Он сел за руль и поехал. Кровь капала с лица на руль. Я сидела рядом, пыталась зажать полотенцем.

– Двое?

– Двое. Здоровый и рыжий. На сером «Патриоте».

Миха повернулся ко мне. Впервые за весь разговор.

– «Патриот». Тонированный?

– Да.

– Номер?

– Не запомнила. Ночь, темно, мне было не до номеров.

– Кто они?

– Не знаю. Дмитрий знал. Я нет.

– Почему они его ударили?

– Деньги. Он кому-то должен. Много. Сколько, не говорил. Но я видела его лицо, когда они уехали. Не кровь, не нос, а лицо. Он был... словно ему объявили дату смерти.

Я поставила кружку на стол. Чай кончился. Тепло кончилось.

– На заправке он вышел. «За сигаретами». Пятнадцать минут, двадцать. Я вышла, обошла заправку. Его нет. «Патриот», который стоял рядом, тоже исчез. Он сел к ним и уехал. Без меня.

– К тем, кто его бил?

– Или к тем, кто ждал. Не знаю. Уехал. Бросил. Мне плевать, к кому.

Я вцепилась в пустую кружку так, что побелели костяшки. Не от злости. От того, что если отпущу, руки начнут жить своей жизнью, и я не знаю, что они сделают.

– Я доехала до вокзала. Бросила машину. Уехала к матери. Три месяца. Ты позвонил, я вернулась. Вот и вся история.

– Не вся.

– Вся. Которую я могу рассказать.

Он повернулся к монитору. Пальцы потёрли друг друга, быстро, привычно. Я смотрела на это движение и думала: он считает. Как я. По-другому, но считает.

– Ладно, – и налил мне ещё чай.

Мы сидели и молчали, и это молчание было другое. Не тяжёлое, не враждебное. Тёплое, как кружка в ладонях. Два одиноких человека в будке два на два метра, среди рисунков девятилетней девочки и шестнадцати квадратов на мониторе.