Читать книгу "Сингулярность"

Глава 2

Меня выкидывает на жесткий пол и практически тут же рвёт. Я выблевываю те остатки пищи, которую принимала… Сколько часов назад?

– Первые перемещения в сознании всегда заканчиваются таким образом, – раздается голос неподалеку, и я заставляю себя с трудом поднять голову, так как ещё мутит.

Девушка стоит прямо напротив меня в медицинском халате и даже выдает неловкую улыбку. Больше, кроме неё, тут никого нет в темном и достаточно мрачном пространстве.

Это кабинет или что-то такое, по размеру точно, как он, только со множеством экранов за её спиной.

– Встать можешь? Или нужно время?

Я вытираю остатки слюны с примесью чего-то ещё, чего знать не хочу, и только тогда ей отвечаю:

– Смогу.

Она не в курсе, но это не первое моё перемещение. Но первое за последние двенадцать лет. Поэтому организм адаптируется.

Сначала упираюсь ладонями в холодный, жёсткий, без единой царапины пол, будто его только что вымыли, и только потом, пережидая очередную волну тошноты, заставляю себя встать на колени. Голова всё ещё гудит, тело ватное, но я держусь. Медленно выпрямляюсь, стараясь не делать резких движений.

Только теперь замечаю помещение.

Стены и потолок обиты чёрными, матовыми, поглощающими свет панелями, из-за чего пространство кажется меньше и глубже одновременно. Ни окон, ни привычных углов, всё слегка скруглено. Экранов много. Слишком много. Они мерцают за спиной девушки, переливаются графиками, линиями, цифрами, смысл которых я пока не хочу понимать. Да и не вижу, что-то пока со зрением. Последствия перемещения.

– Отлично. Ты, кстати, неплохо справилась.

Неплохо.

Я едва сдерживаю смешок, который застревает в горле.

– Я Лианна, – представляется она, делая шаг в сторону и складывая руки в карманы халата. – Медицинский координатор. Не волнуйся, формальности. Сейчас мы проверим твои показатели, а потом за тобой придут.

– Придут? – голос звучит хрипло, вероятно, из-за песка, которого я вдоволь наглоталась.

– Да. Отведут в общий зал. К остальным, кто прошёл первый этап. – Она делает паузу, подбирая слово. – Мы называем это… отборочным контуром. Так звучит мягче.

Мягче.

Я стискиваю зубы.

Лианна кивает в сторону платформы, на которой я оказалась после перемещения.

– Встань, пожалуйста, в сканирующую рамку.

Это не капсула. Скорее вертикальная арка из тёмного металла, с тонкими светящимися линиями по внутреннему контуру. Она выглядит почти невесомой, но от неё веет чем-то стерильным и опасным одновременно.

Я подхожу и становлюсь внутрь.

Свет оживает, а Лианна начинает что-то нажимать на клавиатуре, отворачиваясь от меня.

Тонкие полосы проходят сверху вниз, затем обратно, скользят по коже, под одеждой, будто ощупывают изнутри. Воздух вибрирует, в ушах появляется слабый писк.

Сжимаю челюсть так сильно, что она начинает ныть.

Перед глазами всплывает одно имя.

Милли.

Вот же дрянь.

Знала.

Понимала, что делает.

Отправила меня не просто в ловушку, на чёртовы игры, где выживание считают развлечением, а смерть… статистикой.

Но как? Как ей удалось это провернуть? Да, её родители входят в правление в нашей зоне, но… чтобы настолько. Похоже, я так и не вернулась домой.

– Лианна, какое сегодня число?

Если девушка и удивляется моему вопросу, то вида не подает, спокойно отвечая:

– Третье.

Да. Вчера я возвращалась после смены и…

Не помню.

В голове всплывает путь домой, пустынные улицы. Похоже, кто-то меня перехватил и… И что? Как меня запихнули сюда без моего согласия?

Моя подруга Дарси ярая фанатка игр. Чтобы попытать удачу стать Творцом, даже хотела сама записаться, но здравый смысл всё же взял над ней вверх. Ведь тут нельзя просто «проиграть» и выйти из игры. Одна ошибка, проигрыш – смерть. Выход только такой.

– В принципе, всё отлично, – сообщает Лианна, оборачиваясь ко мне и кивая, а я выхожу из этой арки. – Пульс зашкаливает, но это нормально с учетом того, что ты пережила.

– Ты видела?

– Конечно.

И в её глазах появляется блеск. Не сочувственный. Не профессиональный. Заинтересованный.

Она поворачивается к экранам, скользит взглядом по данным, будто пересматривает запись снова и снова, не потому что нужно, а потому что хочется.

– Пятьдесят восьмую, разумеется, жаль, – говорит девушка почти небрежно, пожимая плечами. – Но… – пауза выходит выверенной, – это было ожидаемо. Отборочный контур всегда самый грязный. Паника, импульсивные решения, неправильная траектория, – она переводит взгляд на меня. – Ты сделала почти всё правильно. Кроме того, что попыталась спасти её. Она же всё-таки твоя соперница. Обычно, на начальных этапах, когда игроки попадают в один и тот же контур, наоборот, стараются избавиться друг от друга. Твое поведение… было странным.

Конечно, черт возьми, странным, потому что я не игрок! И никогда не собиралась им становиться!

Лианна протягивает руку и нажимает кнопку на панели сбоку. Где-то в глубине помещения раздаётся глухой щелчок, не громкий, но отчётливый.

За мной скоро придут.

– Ты знаешь, как меня зовут? – спрашиваю у неё, пока ещё есть время.

Она поворачивается обратно, чуть склоняя голову, словно вопрос её позабавил.

– Пока нет, – улыбка лёгкая, почти дружелюбная. – Сейчас ты тринадцатая. Номер важнее имени. Идентификация будет позже, когда объявят всех оставшихся. Одновременно. Чтобы, знаешь… – она делает неопределённый жест рукой, – создать эффект.

Тогда понятна её сговорчивость. Если бы она узнала, кто я, то, вероятно, даже слово бы мне не сказала.

Что ж…

– А… – голос подводит, приходится вдохнуть глубже. – Как именно меня сюда доставили?

Вопрос повисает в воздухе тяжелее предыдущих.

На секунду, всего на секунду, Лианна задумывается. Не потому что сомневается, а потому что перебирает формулировки.

– Точно сказать не могу, – честно отвечает она. – Я работаю с теми, кто уже здесь, кто прошел отборочный контур. А что? Все же приходят добровольно.

Не все.

В голове всплывает обрывок воспоминания: пустынные улицы, путь домой, вечер, который должен был закончиться дверью квартиры. Я напрягаюсь, пытаясь ухватиться хоть за что-то ещё, но там пусто.

– Но вас перемещают в контур в бессознательном состоянии, если тебе интересно, это, чтобы…

– Чтобы не рвало.

– Да. Вот видишь, кое-что ты знаешь. Отборочный контур плохо переносится в сознании. Ты исключение. Уверена, что другим координаторам так не повезло, как мне с тобой. Тех игроков, наверное, ещё в чувство приводят…

Пока Лианна продолжает болтать, то я вспоминаю Дарси. Как она захлёбывалась словами, рассказывая про этапы, про зрелище, про то, как «интересно смотреть реакции». Я никогда не слушала до конца. Никогда не смотрела. Никогда не думала, что это может стать… личным.

Если я доберусь до Милли, то сверну шею на глазах у её родителей и пусть будет, что будет. Сейчас мне на это наплевать.

Дверь отъезжает в сторону, прямо в стену, и в проходе появляются двое мужчин, старше меня лет на десять, которые тут же встречаются с моим взглядом.

– Она готова? Идти сможет или тоже придется тащить? – задает вопрос один из них, обращаясь именно к Лиане, а меня полностью игнорируя.

Слепые идиоты.

Я схожу с платформы, когда Лианна открывает рот и подхожу прямо к ним, произнося:

– Я готова, – голос ровный, холодный. Я приподнимаю одну бровь, глядя прямо на них, и добавляю с явным удовольствием: – И если кто-то из вас попробует меня «тащить», я сломаю ему колено.

Они одновременно сдвигают брови, будто не ожидали, что объект вдруг заговорит. Один бросает быстрый взгляд на Лианну, второй на меня, оценивающе, с раздражением.

Секунда напряжения. Потом один из них хмыкает.

– Оружие, – говорит он, протягивая руку. – С собой нельзя.

Ну надо же. Не совсем идиоты.

Я медленно и демонстративно вытаскиваю нож, протягивая им, когда один из них, тот, у которого козлиная бородка, забирает его.

Меня выводят из кабинета.

Узкий, тёмный коридор, без окон, без опознавательных знаков. Не обит панелями, как у Лианны, но стены такие же глухие, матовые, будто свет здесь не отражается, а вязнет. Шаги отдаются гулко, чуждо. Кроме нас никого. Ни голосов. Ни движения. Словно весь этот уровень существует только для того, чтобы проводить.

Мы сворачиваем раз, второй, третий. Мимо закрытых дверей без табличек. Без ручек. Просто гладкие плоскости, за которыми, вероятно, такие же кабинеты.

Лифт.

Двери разъезжаются с тихим шипением. Мы заходим, и я отмечаю, что до этого находилась на минус первом этаже, а теперь мы едем на два этажа выше.

Двери открываются, и свет бьёт в глаза резче, чем солнце в пустыне. Здесь всё иначе, ярко, стерильно, почти ослепительно. Белые коридоры, гладкие стены, ровный свет без теней. Как будто меня вытащили из чрева зверя и вывалили на операционный стол.

Чёрт!

Приходится часто моргать, чтобы глаза быстрее адаптировались.

Вообще мне хочется хотя бы умыться, но мне никто не даст этого сделать. По крайней мере, сейчас.

Мы останавливаемся напротив двух массивных дверей, рядом с которыми стоят стражники или охрана по-другому, такие же, как и те, что ведут меня. Вооружённые.

Одеты в белоснежную форму с жёсткими накладками на груди и плечах, идеально подогнанную, будто они не люди, а манекены. Белые ботинки, перчатки, шлемы под мышкой. Чистота до абсурда. До издевательства.

Они даже не смотрят на меня, только на сопровождающих. Короткий кивок.

Двери открываются вовнутрь на этот раз, и я делаю три шага, оказываясь в большом сером пространстве с полукруглым потолком.

Зал огромный. Не холодный, но и не тёплый, стерильно-нейтральный, как всё здесь. Пол серый, матовый, слегка пружинит под ногами. Потолок полукруглый, высокий, будто купол, и в нём нет ни единого шва, ни лампы, ни решётки. Свет идёт отовсюду сразу, равномерный, без источника и без теней. Это первое, что бросается в глаза. И второе, окон здесь совсем нет.

Прямо напротив меня, то есть входа, прозрачное поле. Не стекло, не воздух, что-то между. Оно слегка искажает пространство за собой, как марево. За ним помост… что-то вроде аккуратной, геометрически выверенной возвышенности, и в самом центре помоста закрытая дверь.

Чуть в стороне, левее, уже без защитного поля находится ещё одна дверь.

Здесь уже есть люди, такие же участники, как и я. Хотя нет. Не такие. Они все добровольцы, а я… здесь не по своей воле, только вот это никому не объяснишь. Всем насрать, и никто с этим разбираться не будет, тем более, когда узнают, кто я. Вернее, кое-кто уже знает, тот, кто сейчас наблюдает за нами через камеры. Они здесь тоже есть, я вижу их наверху, парящими в небе. Всё те же маленькие круглые и стеклянные шарики.

Всего, не считая меня, десять человек. В основном парни, почти все моложе двадцати пяти. Старше сюда не берут, я это помню. Одно из базовых правил, которое даже Дарси повторяла с особым энтузиазмом. Две девушки, со мной – три.

По краям зала, вдоль стен, тянутся длинные лавки, не отдельные сиденья, а сплошные, гладкие поверхности. Кто-то уже сидит там, кто-то полулежит, кто-то просто уставился в пол, будто боится поднять взгляд.

В дальнем углу группа из четырёх человек. Стоят вместе, слишком близко друг к другу, явно уже сбившись в мини-альянс. Они переговариваются вполголоса, наклоняясь друг к другу, жесты резкие, нервные. Не смеются. Обсуждают. Оценивают. Планируют или просто думают, что планируют.

На всех та же форма, что и на мне. Обтягивающая, функциональная, без опознавательных знаков и без имён.

У кого-то она выглядит так, будто её только что выдали… чистая, сухая, без единого следа.

А у двоих… форма насквозь мокрая. Ткань потемневшая, липнет к телу, с них до сих пор капает на пол. Волосы влажные, лица бледные. Похоже, им не повезло оказаться в воде. Судя по их взглядам и внешнему виду, то это было не лучше, чем песок.

Как только за мной закрываются двери, то разговоры затихают, и на меня обращают внимания.

Конечно.

Оценивают.

Хоть внутри меня и трясет, но я стараюсь не показывать этого внешне.

Взгляды скользят по мне, по форме, по лицу, по пятнам крови, которые мне даже не удалось убрать. Кто-то задерживается дольше. Кто-то тут же отводит глаза. Один из парней на лавке слегка напрягается, будто инстинктивно отодвигается.

Я чувствую это почти физически.

Должна заметить, что следов крови я больше ни у кого не замечаю, как и разорванной формы. У меня то куска нет прямо на животе, потому что я оторвала его прямо оттуда.

Я заставляю себя начать шевелиться и направляюсь в сторону, сажусь на лавку и облокачиваюсь затылком о холодную стену, а разговоры тем временем продолжаются. Они уже потеряли ко мне всякий интерес, просто отметили, что прошел ещё один игрок. Чем больше игроков в начале, тем тяжелее будет дальше. Это понимают все.

Теперь у меня есть время подумать.

Милли так сильно разозлилась из-за придурка Джека, что тот бросил её, что решила отправить меня сюда.

Ладно, признаюсь, на такое даже я не рассчитывала. Отлично сработано. Я думала, что у неё кишка тонка что-либо мне сделать, поэтому и поцеловала Джека на её глазах, а он… как истинный придурок бросил её. Чёрт, конечно, я была рада позлить её, но тот уже напридумывал себе в голове что-то, что мы будем встречаться и прочую чушь.

Милли не просто взбесилась.

Она решила.

Я почти вижу это: истерика, крики, слёзы, а потом резкий обрыв. Холод в голосе. Тот самый момент, когда она перестаёт быть обиженной девчонкой и становится дочерью людей, у которых есть доступ.

Она пошла к родителям. А те в свою очередь пошли на поводу дочери, они всегда сдували с неё пылинки, как-то меня даже перевели в другой класс из-за неё. Если судить по мере всех зон, её родители далеки от верха в пищевой цепочке, но именно в восьмой зоне они занимают верхнее место, поэтому связи у них есть.

Они заплатили кому-то, чтобы меня похитили, аккуратно что-то вкололи, вероятно, быстродействующее снотворное. Контактный седатив. Что-то, от чего ты просто… выключаешься. Поэтому шея и не болит. Поэтому нет синяков. Поэтому в памяти лишь провал, а не боль. А после доставили прямо в «сортировочный центр», это я так называю то место, потому что нас людей отсеивают там, как мясо. Меня спокойно провезли, заполнили анкету за меня со всеми данными, которые не так сложно узнать и взяли образец крови, чтобы убедиться, что я «чиста», то есть нет никаких болезней. После доставили в первую зону, откуда прямиком забросили в отборочный контур.

Вот так вот.

Медленно выдыхаю через нос.

Насколько в хреновой ситуации я оказалась? Хуже не придумать.

Это не просто игры на выживание, это игры со смертью.

Шанс выиграть также ничтожно мал, как и научиться человеку дышать под водой.

Их устраивают уже сто десять лет. Слишком долго, чтобы что-то менять. Все участники или игроки, как их называют – добровольцы. Они есть всегда, каждый год набирается нужное число, иногда даже бывает перебор, поэтому время, чтобы попытать «удачу» ограничено. Два дня. Вот сколько дается на то, чтобы заполнить анкету и успеть вовремя. Похоже, за меня успели. Не удивлюсь, если она уже заранее была готова. Самое страшное то, что добровольцев не становится с каждым годом меньше, я бы даже сказала… наоборот. С тех пор, как всё это начали транслировать и показывать все преимущества, то их становится только больше. Конкуренция есть ещё до отборочного контура.

Почему все так стремятся сюда попасть?

Всё до банальности просто. Деньги. Во все времена всегда важны были только деньги. Если они у тебя есть, то тебе плевать на войны, на катаклизмы, на хаос и на всё остальное. С ними ты можешь если не построить собственное государство, то по крайней мере, купить себе безопасность. Купить стены. Купить людей. Купить тишину. И тот, кто говорит, что не в деньгах счастье, слишком беден или слишком глуп, потому что, повторюсь, давно счастье приравнено к валюте, которая за столько тысяч лет всячески менялась.

Но есть еще кое-что.Статус Творца. Не просто гражданина Земли, поделённой теперь на двадцать пять зон, каждая со своими законами, квотами и уровнями доступа.

А того, кто стоитнад этим делением, то есть почти на одном уровне с членами правящих семей.

После десятилетий войн, обычных, ресурсных, биологических, мир перестал быть прежним. Вирусы, утечки, мутации. Появлялись не «суперлюди», как мечтали в старых книгах, а уродливые искажения: нестабильные, опасные, неконтролируемые. Мутанты, от которых шарахались даже те, кто их создал.

Тогда начались эксперименты.

Сначала, чтобы исправить. Потом, чтобы усилить. А затем просто потому, что стало возможно.

Человечество доэкспериментировалось.

Теперь способность – это не миф и не случайность. Это процедура. И это единственное, что нельзя купить за деньги, хотя насколько я слышала, на начальных этапах, то есть сто лет назад, было не так. Её, как раз именно продавали. Сейчас же ты можешь получить статус Творца только одним путем – если станешь первым или вторым среди остальных пяти победителей. То есть три получают – деньги, остальные два – статус Творца.

Способность не одна на всех. Она не выдаётся «по списку». Она формируется под человека, под его психику, реакцию, пределы.

У кого-то это может быть работа с гравитационными полями, у другого – управление материей, третьего – телепатия и так далее.

То, о чём раньше даже мечтать не смели, потому что за одну мысль о таком могли расстрелять или сжечь вместе с лабораторией.

Творцы это те, кому разрешили шагнуть дальше. Всё. Это единственное отличие от людей. Живут они столько же, убить их можно точно также легко, если, конечно, нет способности с заживлением или самоисцелением. Большинство, то есть простые смертные, не знают всей этой информации. А я знаю. Откуда? Всё очень просто. Мой отец был Творцом. Когда он отправился на игры, то моя мама уже была беременна мной. Они жили в нищете, и это был единственный вариант выбраться из неё. Он хотел занять одно из трех мест, но даже не рассчитывал на первое или второе. В молодости он использовал удачу по максимуму, и ему слишком много раз везло, где другие погибали – он проходил. И так, в свои двадцать, то есть в том возрасте, в каком сейчас нахожусь я, он прошел игры и занял второе место. Почти в те же дни на свет появилась я, и он забрал мою маму и меня… в новый дом, который ему выделили, а немногим позже мы перебрались в другое место.

Способность моего отца никогда не звучала эффектно на фоне остальных. Он чувствовал напряжение. Если более подробно, то ощущал распределение сил в окружающей среде: давление конструкций, пределы прочности материалов, точки излома. Он знал, где стена рухнет, если её тронуть, а где выдержит взрыв. Где платформа даст трещину через секунду, а где простоит ещё год. Это не было управлением материей, не было гравитацией, скорее, тонкое, почти интуитивное считывание скрытых напряжений мира, в том числе и естественных природных явлений.

Вместе с появлением Творцов почти сразу появилось ещё одно изобретение, не менее важное, но куда менее известное. Хотя, полагаю, сейчас люди уже должны о чем-то догадываться, а не как было, к примеру, пятьдесят лет назад.

Якорь. Искусственно созданный камень, не природный минерал, а результат сложного синтеза, выросший на стыке физики полей и биологических резонансов. Он не подавлял способности Творцов полностью, ведь это было бы невозможно. Но он гасил воздействие на носителя.

Если у тебя при себе был якорь, не важно, где, в кольце, браслете, вшитом в ткань, ты становился «глухим» к способностям.

Телепат не мог читать твои мысли. Манипулятор материи не чувствовал твоё тело так, как должен был. Тот, кто работал с полями, натыкался на пустоту, на сопротивление, словно его способность соскальзывала, не находя точки приложения.

Не защита мира.

Личная защита.

Его создали почти одновременно с первыми Творцами, не из заботы о людях, а из страха. Потому что очень быстро стало ясно… если дать способности без противовеса, баланс рухнет. И рухнет окончательно.

Большинство простых смертных даже не подозревают, что такое существует. Они думают, что Творцы неуязвимы. Что от них невозможно скрыться.

Это неправда.

Просто доступ к якорям такой же закрытый, как и доступ к правде. Насколько мне известно, то эти якоря есть у членов правящих семей, они давно используются в качестве украшений, после есть почти у всех Творцов. Они используют их против других, таких же, как они, при этом их способность никак не блокируются. Ну и конечно – у богачей, но не просто людей с деньгами, но и со связями. У родителей Милли точно не было якорей. Один из таких камней когда-то держал в руках мой отец. Не для себя, для нас. Он никогда не носил его постоянно. Но мама… мама без него из дома не выходила.

Да… Раньше были другие времена. Мы жили лучше. Без нищеты, без страха завтрашнего дня.

И всё это он получил в двадцать лет. В том же возрасте, в каком сейчас нахожусь я.

Мысль об этом холодно оседает внутри.

Дверь снова открывается и появляется ещё один прошедший контур, человек. Парень. Моего возраста на вид и с потрепанной формой, как будто… она горела у него. Он вообще ни на кого не обращает внимания и садится неподалеку от меня.

В течение следующего часа людей значительно прибавляется, но вид у всех не то, чтобы помятый, не самый лучший. Похоже, они плохо перенесли перемещение. Прошли, возможно, контур сразу или быстрее, чем я, но приходили в себя после перемещения. Некоторых сюда даже затащили, как говорили стражники.

На данный момент – сорок два человека.

Это уже слишком много. Для меня – уж точно.

Я не боец и не игрок. Большинство из участников, тех, которые не совсем отбитые на голову, готовятся годами, так как знают, куда и зачем идут. А я… у меня есть лишь те немногие навыки, которые помогали мне выжить с тех времен, как мы с мамой остались ни с чем. Например, я могу красть, быстро бегать, немного драться и обращаться с ножом. Всё. На этом мой список заканчивается. А… и ещё – голодать, то есть несколько дней без еды спокойно продержусь. Этого категорически недостаточно. Мой отец хотя бы отлично владел разными видами оружия и дрался не на жизнь, а на смерть.

Единственное моё преимущество перед другими – информация о Творцах. Но, к сожалению, она мне никак не пригодится, если я не выиграю. Чёрт… Да я банально не в курсе всех этапов игр. Почему? Потому что я никогда не смотрела их, только в далеком детстве, лет до восьми, а после того, как мой отец был убит, то я старалась стереть всю информацию из головы о Творцах и играх. Пока другие обсуждали это, делились впечатлениями, я старалась абстрагироваться, в школе даже пропускала занятия по тем предметам, которые частично касались тех самых игр. В общем, делала всё то, чтобы не думать об этом. Только Дарси периодически напоминала и всё-таки делилась со мной своими эмоциями от просмотра игр. Сейчас я отчасти ей благодарна, хоть она этого и не знает. Но уже знает, что я здесь, как и моя мама. Не представляю, что она сейчас чувствует… Не просто переживает, вероятно, проживает свой персональный ад заново, ведь когда-то на моем месте был отец, её муж, человек, которого она любила и который впоследствии её предал.

Мне не дадут связаться с ней или с подругой до тех пор, пока я не выиграю или… не сдохну. В последнем случае свяжутся вместо меня и сообщат о смерти.

Я перевожу взгляд на запястья парня, того самого, что не обращает ни на что внимания, и понимаю, что он сто тридцать восьмой. Числа на наших запястьях, как выразилась Лианна, вместо имен. Пока что. То есть никто, в том числе и зрители, не знают кто мы и откуда, но уже скоро это изменится. За прошедшие контуры нам будут начисляться очки или баллы по-другому, но ещё это смогут сделать и люди, зрители, тоже внести свой вклад в наш прогресс. У каждого ведь есть свой «любимчик», как в любой другой игре. Есть фигура, которой кто-то отдает предпочтение, так и здесь также. Иногда некоторых участников спасала именно любовь зрителей. Мой отец поначалу был в этом числе.

Со мной этот вариант точно не сработает, как только станет известно, кто я. Если бы тут можно было зрителям отнимать заработанные очки у игроков, то я бы оказалась в большом минусе.

Пока другие как-то налаживают контакт, то я отношусь к числу молчаливых наблюдателей. Да. Мне известно, что на первых контурах лучше именно объединяться с кем-то, так будет проще, а уже в конце, если повезет до туда добраться, то каждый будет сам по себе.

Что ж… Я пыталась объединиться, но человека практически разрезало пополам, так что пока больше желанием не горю.

Именно в этот момент понимаю, что прямо рядом со мной опускаются на лавку, поэтому перевожу взгляд, когда девушка с ярким макияжем протягивает мне руку. Как у неё продержался макияж и даже не размазался?

– Привет, я седьмая… Пока что. А так меня зовут Тори, – представляется она и улыбается.

Я перевожу взгляд с ее лица на руку, понимая, что она ждет от меня того же. Не могу сказать, в какой момент она здесь появилась, то есть вошла в зал, почему-то я уже перестала на это обращать внимания.

По-хорошему, чтобы не выглядеть полной сукой, я должна представиться. Хотя, если быть честной, в этом месте словодолжна вообще теряет смысл.

Я не знаю, подходила ли Тори уже к кому-то ещё.Седьмая… я мысленно поправляю себя. Не Тори, а седьмая. Здесь нет очередности в привычном смысле, нет друзей и союзников в том значении, к которому люди привыкли. Есть только временные пересечения траекторий. Одна из тех вещей, которые отец повторял мне ещё в детстве, тогда, когда думал, что я слишком мала, чтобы понять. А потом это же говорила Дарси, слово в слово, словно читала из одного и того же внутреннего устава: «Не привязывайся. Здесь это убивает быстрее всего».

Но отказать сейчас, значит сразу поставить на себе метку, а метки здесь долго не живут.

Я всё же поднимаю руку и вкладываю пальцы в её ладонь. Слегка сжимаю и даже позволяю себе сдержанную улыбку. Кажется, девушка едва выдыхает и чуть расслабляется.

– Тринадцатая, – говорю я, прежде чем она успевает что-то добавить. – Дэл.

Я почти уверена, что это временно. Что через день, два максимум, она сама перестанет со мной разговаривать. Или я перестану. Или одна из нас просто не дойдёт до следующего контура. Так здесь обычно заканчиваются знакомства. Думаю, это понимает и Тори. Нужно быть совсем наивной, чтобы мыслить иначе.

Но сейчас… сейчас полезно знать хоть что-то. Кто она, откуда, что видела, что прошла. Любая информация это шанс, иногда куда более ценный, чем очки.

Если уж я здесь, то сделаю всё, чтобы выжить. Не только потому, что мама останется одна, данная мысль находится где-то глубоко, но я стараюсь не давать ей всплыть.

И не только потому, что я не собираюсь стать ещё одной строкой в статистике.

А потому что есть дрянь Милли, до которой я даю себе мысленное обещание добраться.

– Что у тебя было, Дэл? – спрашивает Тори, а после от неё сыпется тьма информации, в том числе и вопросов. – Из какой ты зоны? Мне попался лес, могло быть и хуже… но это хищные животные с мутациями, – её передергивает, – вообще настоящий ужас. Я тут, кстати, с братом. Джаспер… но его пока ещё нет, но он точно пройдет. Джаспер такой. Если он задастся целью, то дойдет до конца. Мы, кстати, из двенадцатой зоны.

Наверное, девушка замечает, как выражение моего лица постепенно меняется, как у меня банально мозг не успевает уследить за всей информацией.

– Извини, много говорю, да? Это всё из-за укуса абстрегейского комара… он…

– Заставляет тебя без умолку болтать, – договариваю за неё, вспоминая, что это за насекомое такое. Безобидное, если сравнивать со всеми остальными, но после его укуса на протяжении нескольких часов человек буквально держится из последних сил, чтобы не говорить. В чем опасность? В том, что на шум всегда приходит более крупный хищник.

– Да, да. Я могу отвлечься, когда слушаю… по крайней мере, это помогало. Меня даже, когда откачивали после броска, – это она так называет перемещение, – на протяжении двадцати минут я не на минуту не замолкала. Вот видишь… опять…

– Я из восьмой зоны, – перебиваю её и только тогда Тори облегченно выдыхает. Не знаю, на самом деле, как это работает, может быть, у неё есть какой-то внутренний стоп. Похоже, она и сама устала. – У меня была пустыня и какие-то гидравлические ловушки. Там была и пятьдесят восьмая, но… ей не повезло.

Замолкаю буквально на секунду, но этой секунды вполне хватает, чтобы Тори начала говорить:

– Ой, да, я видела в том году репортаж из пустыни, поняла, что ты имеешь в виду под ловушками. У тебя кровь… это пятьдесят восьмой, да? – киваю. – Ты пыталась ей помочь? – ещё один кивок. – Это похвально. Мне кажется, здесь никто не станет помогать друг другу по возможности, конечно, если они не братья и не сестры, как я с Джаспером. Сколько тебе?

– Двадцать.

– А мне двадцать один, а Джасперу двадцать три. Как тебе в восьмой зоне? Я слышала, у вас там проблемы с электроподачей? А работа? Ну, раз ты пришла сюда, то, наверное, тоже все плохо. У нас неплохо… но, скажу тебе по секрету, – Тори понижает голос и даже слегка наклоняется ко мне. Яркая красная помада на её губах совсем немного стерлась, – мы с Джаспером хотим стать Творцами. С самого детства, но болезнь отца держала нас… Он умер в том году, и мы сюда записались. Не то, чтобы мы рады, но он был ещё тем сукиным сыном. Столько раз хотелось его оставить, но чертова совесть не позволяла. А что на счет твоих родителей? У тебя кто-то есть? Братья, сестры? Другие родственники…

Приходится вновь вмешаться, иначе седьмая так и продолжит. Не потому, что болтливость раздражает, нет, в этом даже есть что-то успокаивающее, а потому что за её словами я перестаю успевать думать.

– В восьмой зоне… по-разному. Да, с электроподачей бывают проблемы. Особенно за пределами центральных районов. Работа есть, но не та, которая даёт ощущение, что ты куда-то движешься. Скорее просто… выживаешь.

Я не добавляю, что пришла сюда не по своей воле. Это никому не нужно знать. Пока что.

Всего на Земле двадцать пять зон, и это не значит, что первая – самая лучшая, а двадцать пятая – худшая. Нет. Все они разбросаны в разных уголках планеты, как лоскуты одного и того же мира, но сшитые грубо и без попытки сделать края ровными. Каждая зона живёт по своим правилам, со своим климатом, уровнем контроля, доступом к ресурсам, медициной, образованием и даже тем, что считается нормальной жизнью.

Где-то это вечные морозы и подземные города, где солнце видят пару раз в год. Где-то выжженные территории, где вода ценнее человеческой жизни, почти, как пустыня, куда меня сегодня забросило. Вероятно, если бы я шла, то дошла до шестнадцатой зоны. Есть зоны с тропической влажностью, где всё гниёт быстрее, чем успевает вырасти, и зоны с идеальным климатом, но тотальным надзором, где ты дышишь только потому, что тебе разрешили.