Читать книгу "Сингулярность"

Что касается восьмой зоны, то там не всё так плохо, или это я просто стараюсь мыслить более оптимистично с тех пор, как живу там с восьми лет. Мы с мамой переехали туда после того, как всё окончательно пошло не так. Если представить социальную лестницу, то мы на третьей ступени с конца. Ниже только те, у кого нет постоянного жилья, и те, кто живёт в карантинных секторах. Это значит, что у тебя есть крыша над головой, но нет гарантий. Ни на завтра, ни на послезавтра.

Дожди идут там триста двадцать дней в году. Настоящие, тяжёлые, с ветром, который забивается под кожу. Из-за них постоянные перебои с электричеством, линии не выдерживают, подстанции заливает, оборудование ржавеет быстрее, чем его успевают менять. Но дело не только в погоде. Хотя для меня главный недостаток именно в ней. За двенадцать лет я поняла, насколько сильно ненавижу дожди.

Проблемы с поставками. Перекрытия маршрутов. Приоритет всегда у центральных районов, а окраины ждут. Иногда неделями. Поэтому даже те же медикаменты получить весьма тяжело.

Есть ещё одна зона. Отдельная. Нулевая. Она как будто существует вне общей системы координат. Там живут только члены правящих семей и приближенные к ним, в том числе и некоторые Творцы, остальные же вольны жить, где им захочется. Правда, я не видела ещё ни одного Творца, живущего в моей зоне. Только дурак решился бы там добровольно жить. Также есть Разлом, это кое-что отдельное…

Именно в нулевой зоне я жила первые восемь лет своей жизни. Вместе с родителями.

Мир, где не отключали свет, где дождь был просто дождём, а не угрозой, где двери закрывались не потому, что опасно, а потому что так положено.

Иногда мне кажется, что именно это и делает всё происходящее особенно мерзким. Я знаю,как может быть. И знаю, как легко тебя из этого вычеркивают. Чем выше ты забираешься, тем больнее будет удар при падении.

– Родители… – я делаю вдох чуть глубже, продолжая. – Мама есть. Она осталась дома. Одна.

И это правда. Абсолютная, кристально чистая правда. Я не вру, просто не уточняю всего, что касается моих родителей.

– Братьев и сестер нет, как и остальных родственников.

В этот момент заходят ещё группа людей, похоже остальных либо как-то собирают, либо дают время немного прийти в себя, после отводят сразу сюда.

Тори вскакивает со своего места и машет рукой высокому парню, одежда которого частично в крови.

– Джаспер! Иди сюда!

Парень откликается не сразу. Я замечаю его ещё до того, как он делает шаг в нашу сторону, прослеживая за взглядом седьмой. Высокий, широкоплечий. Где-то под метр восемьдесят пять, может, больше. Он двигается осторожно, с той скупой экономией движений, которая появляется либо у людей с боевым опытом, либо у тех, кто уже успел понять, что здесь любое лишнее движение может стоить дорого.

Внешне они с Тори похожи. Одинаковый разрез глаз, тёмные брови, тот же оттенок кожи. Но если Тори это сплошная энергия, мимика, голос, жесты, то Джаспер будто вырезан из другого материала. Лицо жёстче, черты грубее, челюсть напряжена даже в покое. Парень даже выглядит постарше своих лет.

Форма на нём частично в крови. Не свежей, уже подсохшей, тёмной. В некоторых местах ткань влажная, но не так, будто он был в воде, скорее пятнами, словно снег таял прямо на нём, пропитывая одежду, а потом снова замерзал. Рукав у локтя потемневший, край куртки тяжёлый от влаги.

Подойдя ближе, парень бросает на Тори проверяющий и цепкий взгляд. На секунду напрягается, будто ожидая увидеть её раненой. Только убедившись, что с ней всё в порядке, немного расслабляется. Совсем чуть-чуть. Потом его взгляд скользит вниз и останавливается на мне.

Оценивает.

Спокойно, без интереса, но внимательно.

Я мысленно отмечаю очевидное, что мы с ним выглядим здесь самыми… использованными. Самыми грязными. У кого-то форма почти стерильная, у кого-то сухая, без следов. А мы с кровью, разрывами, следами того, что отборочный контур был не просто бегом от одной точки к другой.

– Это Дэл, – тут же начинает Тори. – Мы разговорились, пока тебя не было. Она из восьмой зоны… У неё была пустыня с гидравлическими ловушками, ну, теми, помнишь? Которые были в том году у одного из игроков? Его еще разрезало. Дэл повезло, в отличии от другой, её..

Джаспер хмурится ещё сильнее, переводя взгляд с меня обратно на сестру.

– Я укушена, Джас. Абстрегейский комар. Мне ещё минут сорок, максимум час, и всё пройдёт, обещаю. Я стараюсь, правда, – брат выдает кивок, а седьмая задает ему вопрос. – Что у тебя было? Ты странно мокрый.

– Снежная зона. Видимость почти нулевая. Холод такой, что пальцы перестаёшь чувствовать через минуту. Нужно было расправиться с медведем.

– С настоящим?

– Да. Мутировавший. Крупнее обычного. Пришлось убить.

– Ты ранен?

– Лишь царапины, – он хватается за живот и опускается на лавку рядом со мной, где сидела его сестра, а та тут же садится на корточки перед ним. – Всё в порядке. Это после переброса… Еще до конца не отошел. Я, конечно, слышал, что будет мутить после этого в первые разы, но не думал, что настолько.

Я кидаю взгляд на его запястье, отмечая, что он двадцать первый.

– А мне что-то вкололи, уже полегче, хоть я и некоторое время лежала. А ты как, Дэл?

– Уже лучше, – отзываюсь я и пока, седьмая не продолжила говорить, то теперь я решаю задать вопросы. – Знаете, что будет дальше? Какой следующий контур?

Тори переводит на меня взгляд и едва сдвигает брови, а Джаспер поворачивает голову. Отвечает именно девушка, похоже парню действительно плохо.

– А ты не знаешь? Это же… всем должно быть известно. Или что-то поменяли в этом году?

– Я просто не очень увлекалась играми раньше, поэтому мало, что знаю.

– И решила всё равно пойти?

– Так сложились обстоятельства, – похоже, мой ответ пока устраивает девушку или ей просто не терпится выговориться, пока действует укус комара.

В этот момент заходят ещё прошедшие игроки.

– Теперь у нас будет три дня отдыха после отборочного контура, всех игроков посчитают, вернее, уже это делают, отведут по комнатам. За это время мы сможем по-настоящему подготовиться к первому контуру, на котором, вероятно, отметется сразу половина от прошедших. Дальше снова отдых на протяжении трех дней, следующий – второй. И так далее… до самого конца. Покидать пределы Периметра, – так называется место в первой зоне, где мы находимся, – нельзя. Да и никто не допустит этого.

– А следующий контур… Уже известно, что это будет?

Седьмая морщит нос и встает с корточек, поэтому я приподнимаю голову, чтобы взглянуть ей в глаза.

– Нет. Никогда не известно. Это часть системы. Если бы участники знали заранее, половина бы готовилась точечно. А так универсальный стресс, – девушка хмыкает. – Иногда это может быть территория с ограниченными ресурсами. Иногда зона, которая медленно убивает: токсичный воздух, радиационный фон, температурные скачки. Были годы, когда игроков загоняли в города-призраки, где ловушки были важнее самих людей.

– Или лабиринты, – вдруг глухо добавляет Джаспер, не открывая глаз. – Сдвигающиеся. Живые.

Тори кивает.

– Да. Или контур на выносливость. Когда никто никого напрямую не убивает, но слабые просто… не выдерживают.

Она делает неопределённый жест рукой, будто стирает кого-то из списка.

– Но первый контур всегда массовый, – добавляет она уже серьёзнее. – Не один на один. Не дуэли. Там задача простая, также, как и в отборочном контуре, убрать максимум игроков. Быстро. Эффективно. Без лишних затрат времени.

– Значит, резня, – тихо говорю я.

– Именно, – без колебаний соглашается Тори. – Потом уже начинаются более интересные этапы. Когда остаётся меньше людей и за каждым можно следить отдельно.

Я замолкаю на секунду, прокручивая это в голове.

– А в перерывах между всеми испытаниями, мы предоставлены сами себе. Можем тренироваться, проверять реакцию, выносливость. Некоторые пытаются набрать союзников. Кто-то ищет слабых, чтобы заранее понять, кого убрать первым. Кто-то просто спит и ест, – седьмая пожимает плечами. – Все по-разному справляются со страхом. В этом году всё будет сложнее и интереснее.

– Почему?

– Ты даже это не знаешь, Дэл? У вас там в восьмой зоне всё настолько плохо с информацией?

– Отчасти. Так, что ты имеешь в виду?

– В этом году будет участвовать член правящей семьи, – поясняет Тори, – это известно уже, как пару дней. В принципе, когда участвует кто-то из правящих, то это всегда выставляется на всеобщее обозрение. Поэтому с Джаспером мы хотели пропустить этот год, когда узнали, но… уже было поздно, заявка отправлена. Чёрт, придется побороться.

– Кто будет участвовать? – спрашиваю я, а мой взгляд автоматически перемещается на остальных игроков, которых здесь уже собралось не меньше сотни.

– Андер Морроу…

На остальных словах Тори я некоторое время не фокусируюсь, потому что знакомое имя и фамилия заставляют сжать пальцы в кулаки, и это не укрывается от двадцать первого.

Чёрт.

Ну, что ж… Полагаю, теперь мои ничтожные шансы к выживанию и вовсе ушли в минус.

Как я могла не знать об этом? Что Андер участвует в этом году? Дарси точно что-то говорила, должна была или… специально не стала, чтобы не напоминать. Я не знаю. Впрочем, это уже ничего не исправит.

Я не вижу его среди всех прошедших игроков. Может быть, мне хоть раз повезет и… он не пройдет? Мне хочется нервно рассмеяться от собственной мысли.

По правилам игр кто-то из правящих не обязан участвовать каждый год. Достаточно одного победителя от семьи, наследника или любого другого родственника по прямой линии, чтобы семья сохраняла полный доступ к власти и право управлять зонами. Один. Всего один раз и на протяжении нескольких лет, возможно, даже десятков об этом вопросе можно позабыть.

Землёй управляют не отдельные политики и не правительства в привычном смысле. Формально зоны курируют консорциумы, то есть надзональные управляющие структуры, что-то среднее между советом, корпорацией и военным штабом. Именно они следят за ресурсами, распределением, безопасностью, передвижением между зонами.

Но консорциумы подчиняются правящим семьям.

Их всего четыре. Уошберны, Огилви, Ланкастеры и Морроу.

Вся власть специально рассредоточена между ними, так как после последних мировых войн стало очевидно, что единый центр управления всегда заканчивается катастрофой. Поэтому семьи ограничивают влияние, перекрывая решения, блокируя инициативы.

Даже браки между членами правящих семей запрещены. Любые. Без исключений. Чтобы никогда, ни при каких условиях, власть снова не собралась в одних руках.

От Уошбернов участвовала лет пять назад Калиста, которая пока ещё не вступила в полноправное правление, но когда её мать уйдет, то Калиста займет ее место. На данный момент девушке двадцать четыре.

Бывает так, что дети правящих семей погибают на играх, и это совершенно нормально, поэтому есть множество других родственников. Кузены, сестры и так далее. Однажды было так, что в правящей семье не осталось совершенно никого. Это было очень давно, когда игры только появились, тогда семью просто заменили, то есть путем выборов выбрали новую. Так что – незаменимых нет. Сдохнут все – найдут новых.

У Морроу всего два сына. Это считается мало, так как в остальных семьях насчитывается по пять детей в среднем.

Кейн и Андер.

Кейн старше Андера на пятнадцать минут. Смешно и одновременно абсурдно, но именно эти пятнадцать минут решают всё. По закону наследование идёт по старшинству, и именно Кейн будущий глава семьи.

Три года назад он участвовал в играх.

И занял первое место. То есть стал Творцом. Да, кто-то из семьи должен им стать в любом случае, формальность, не более, плюс способность в виде приятного бонуса ко всей власти.

После этого вопрос о власти был закрыт. Их отец до сих пор формально у руля, но всем известно, что это вопрос времени.

А Андер…

Андер должен был участвовать тогда же. По крайней мере, так говорили. Второй сын, запасной вариант,на всякий случай. Но вместо игр он оказался в закрытой клинике. Психиатрической. По какой причине? Официально – нервный срыв или нечто такое. Неофициально – он был крайне нестабилен, опасен и неуправляем.

Три года.

Три года он не появлялся на публике, и вот теперь участвует. Зачем? Если Кейн и так уже освободил его от "подобной участи". Существует ещё один вариант, когда старший наследник отказывается участвовать в играх и отрекается от власти, тогда попытать удачу может любой другой член семьи, и если пройдет, займет первое или второе место, то есть обязательно станет Творцом, тогда будет у власти.

Поэтому участие Андера ничего не изменит, уже нет. Если только… он тоже хочет стать Творцом.

От последней мысли по коже бегут мурашки, а внутри поднимается глухое, неприятное напряжение.

– … ты хоть видела игру с участием Кейна, Дэл?

– Нет, – отвечаю на вопрос седьмой, а она качает головой. – Но мне рассказывали.

– Тогда ты многое потеряла. Это было невероятно! Собранный, спокойный, стратег. Его даже комментаторы называли «идеальным наследником». Холодная голова, минимум эмоций, всё по правилам. А Андер… если он правда всё это время провёл в клинике, – Тори понижает голос, но всё равно не может удержаться от выразительной мимики, – то у нас у всех дела паршивые. Серьёзно. Это же не реабилитационный центр с разговорами о детстве. Это закрытая психиатрия для тех, кого нельзя выпускать к людям. Я слышала, что он… ну, отбитый. В плохом смысле. Не просто холодный или высокомерный, как большинство из правящих, а реально… – она крутит пальцем у виска, – без тормозов. Если такой человек идёт в игры не по необходимости, а по собственной воле, то это не к добру. Мы с Джаспером это другое. Мы хотим выбраться из дерьма, как и остальные тут, а он… родился с золотой ложкой, всё есть. И все же он здесь.

Я отвожу взгляд.

Вот в этом и вся суть.

Андера считают таким не потому, что знают его, а потому что так удобнее.

Сколько бы я не пыталась избегать информации, она всё равно преследует. Трансляции, новости, Дарси, слухи, разговоры, поэтому я всё равнознаю. На фоне Кейна Андера действительно выставляли психом, возможно, так оно и есть. Прошло слишком много лет.

Но единственное, с чем я не согласна, то, что Кейн – ангел.Нет. Никогда им не был. Он просто научился носить маску раньше и лучше.

Они оба… я не знаю, кто из них сейчас хуже. И честно, не хочу знать.Но раньше, в детстве, я боялась именно Кейна. Того, чьей невестой я считалась практически с момента рождения и до восьми лет. Того, за кого должна была выйти замуж… как раз по наступлению двадцати лет.

Стоит только об этом подумать, как я поднимаю взгляд, переставая слушать Тори, и смотрю прямо в одну из множества камер, что висят высоко над нашими головами и транслируют всё, что здесь сейчас происходит.

Жаль, нельзя отмотать время вспять. Тогда бы… всё было по-другому.

Глава 3

Проходит ещё два часа, и седьмая замолкает. Похоже, она сама этому рада, поэтому просто сидит рядом с братом и наблюдает за другими игроками. Как и я, впрочем.

Сейчас тут точно больше ста пятидесяти человек. Я пыталась посчитать, но каждый раз сбивалась из-за постоянных перемещений игроков.

Главное – Андера я так и не вижу.

Пока я выделила десятку тех, от кого стоит держаться подальше, на мой взгляд. Не только не вступать с ними в конфликт, но и по возможности не попадать в один контур на испытания.

Семеро парней и три девушки. Все выглядят не просто мощно, но… на их фоне я выгляжу мелкой букашкой. Их номера я не увидела, только у двоих, но запомню позже.

Один из парней, тот, что широкоплечий, с коротко остриженными светлыми волосами, кожа тёмная, выжженная солнцем, будто он родился под ним. Пустыня или соляные равнины, девятая или шестнадцатая зона, там, где жара не отпускает даже ночью. Он стоит, расставив ноги, будто пол под ним может внезапно исчезнуть, и это не поза, а привычка. Руки в шрамах, не свежих, старых, таких, что не скрывают, что он дерётся давно и регулярно.

Рядом с ним девушка, сухая, почти худая, с острыми скулами и короткими, почти белыми волосами. Глаза слишком спокойные. Не пустые, а именно спокойные. Лесная или горная зона, где учат выживать тихо, не тратя лишних движений. Она сидит, скрестив руки, и почти не шевелится, будто экономит силы даже сейчас.

Ещё один высокий, с узкими плечами и длинными пальцами. Он выглядит странно, форма на нём сидит неестественно аккуратно, словно её подогнали специально, а движения слишком плавные. И почему-то этот меня пугает ещё больше, чем тот светловолосый.

Есть ещё две девушки, красивые, даже их волосы уложены так, словно они вышли только что из салона, а не прошли контур. Сестры? Вряд ли. Даже не похоже. Если не подруги, то те, кто решил на время объединиться.

И я.

Бледная.

Слишком бледная.

Триста двадцать дней дождя в году делают своё дело. Когда-то моя кожа была другого оттенка… тёплого, живого. Теперь она словно выцвела, и на фоне загорелых или обветренных игроков это бросается в глаза. Впрочем, я заметила тут же ещё троих таких же бледных, как и я. Только у нас все же есть отличия. Мои волосы – если их не красить, то они будут иметь серый, в некоторых местах почти белесый оттенок, не такой, какой бывает у альбиносов. У них он хотя бы красивый, а у меня… будто я постарела раньше времени. Что это? Не знаю. Маме говорили, что у нас в семье, по всей видимости, когда-то были такие люди. Просто передалось по наследству, конечно же, именно мне. В детстве я ходила так, некоторые подшучивали, не упускали возможности, а с четырнадцати лет я раз в месяц крашу их в черный цвет, подкрашивая корни.

Проходит ещё около получаса. Людей становится больше, шум плотнее, а воздух тяжелее. И именно тогда я чувствую это раньше, чем вижу.

Как будто кто-то потянул за внутренний нерв.

Я поднимаю голову.

Открывается другая дверь. Не та, что за прозрачным полем, не та, через которую заводили нас. Боковая, которую я заметила ещё тогда, когда заходила.

Оттуда выходит Андер.

Дыхание перехватывает так резко, что я на мгновение забываю, как именно дышать. Сердце делает глухой, неправильный удар, будто спотыкается.

Форма такая же, как и у всех. Та же ткань, тот же крой. И единственное отличие делает её почти невыносимой для взгляда… она чистая. Ни пыли, ни песка, ни разводов, ни крови. Будто он не проходил отборочный контур вовсе. Но это невозможно.

Он прошёл. Просто… для него это, похоже, ничего не стоило.

Чёрные волосы коротко пострижены. Лицо вытянулось с детства, стало резче, взрослее, но я всё равно узнаю его сразу. Высокий. Слишком высокий. В детстве, когда мне было восемь, а ему одиннадцать, мы были почти одного роста. Теперь между нами пропасть и не только в росте.

Конечно, я знаю, как он выглядит, как и Кейн. Все благодаря цифровым портретам всех четырёх семей, их голограммы, официальные изображения, выверенные до пикселя.

Несмотря на это, в живую Андер другой.Живой. И от этого куда страшнее. На его губах появляется улыбка, не широкая, не открытая. Уголок рта слегка приподнимается, будто он видит что-то забавное, понятное только ему. В этой улыбке есть что-то… неправильное. Не только безумие, но и осознание.

Он даже идет по-другому, сразу видно, кто именно он такой, вернее, чей сын. Перед ним инстинктивно расступаются. Даже те, кто секунду назад казались непробиваемыми. Правда, вскоре это изменится. Его захотят убить. Почему? Если сразу убрать одного из самых сильных игроков, то дальше игра будет проще.

Я чувствую, как прижимаюсь спиной к стене сильнее, будто могу в неё влиться, раствориться, стать частью панели. Исчезнуть.

Пока он меня не видит. Возможно, я очень на это надеюсь, что он меня не узнает. Хотя бы до тех пор, пока нас не представят официально.

Андер останавливается неподалеку, но не садится на лавку, а к нему тут же подходит какая-то девушка, начиная что-то говорить.

Парень слушает. Или делает вид, что слушает.

Я дышу, но слишком поверхностно, словно любое более глубокое движение грудной клетки может выдать меня, обозначить моё присутствие в этом пространстве, где я сейчас меньше всего хочу быть замеченной. Пальцы сами собой вжимаются в край лавки, холодный металл под кожей кажется почти спасительным, он реальный, осязаемый, в отличие от того внутреннего напряжения, которое расползается по телу, медленно, вязко, как яд.

В этот момент Тори наклоняется к нам.

– Фу… – тихо выдыхает седьмая, глядя в ту сторону. – Вот дерьмо. Это он, да? Морроу.

В её голосе нет восхищения. Только раздражение, смешанное с нервозностью.

– Даже стоит, как будто ему тут всё должны, – добавляет она, скривившись сильнее. – Ненавижу таких. Особенно когда они действительно могут себе это позволить.

Джаспер медленно поднимает голову, прослеживает направление её взгляда и хмурится. Усталость на его лице никуда не делась, но теперь к ней примешивается холодный, трезвый расчёт.

– На первом контуре его попробуют убрать, – говорит он негромко, но уверенно, констатируя факт и точно озвучивая мои собственные мысли. – И не один человек. Если есть шанс избавиться от сильнейшего сразу, им воспользуются.

Сглатываю, чувствуя, как эти слова ложатся где-то под рёбрами тяжёлым грузом.

– Или он избавится от них, – тихо добавляю я, прежде чем успеваю себя остановить.

Теперь они оба смотрят на меня, когда седьмая моргает, потом нервно усмехается.

– Вот именно. И это, знаешь ли, не добавляет оптимизма.

Я не смотрю на Андера напрямую. Пока нет. Вместо этого ловлю его отражение боковым зрением, в стеклянных панелях, в глянце пола, в движениях людей вокруг. Он остановился неподалёку, достаточно близко, чтобы я чувствовала его присутствие, как чувствуют приближение грозы, ещё без грома, но уже с давлением в висках.

Внутри что-то сжимается, почти болезненно. Потому что они говорят о нём как о хищнике, как о фигуре, о проблеме, которую нужно решить… а я помню мальчика с чёрными волосами и слишком внимательным взглядом.

– Главное, – добавляет седьмая уже тише, – не оказаться рядом, когда всё начнётся. Ты как, Дэл, согласна с нами? – киваю, но она не совсем правильно расценивает этот жест. – Отлично. Тогда будем держаться вместе.

Пространство разрезает резкий звуковой сигнал. Короткий, сухой, без предупреждения, такой, от которого вздрагивает тело раньше, чем приходит осознание. Разговоры обрываются почти мгновенно, словно кто-то одним движением выкрутил громкость мира на ноль.

Дверь, ведущая на импровизированную сцену, открывается, и оттуда выходят двое.

Мужчина и женщина, оба в одинаковой серой форме без опознавательных знаков, кроме тонких тёмных линий на вороте и плечах. Они двигаются синхронно, шаг в шаг, как если бы тренировались всю жизнь. Останавливаются почти у самого края платформы и одновременно касаются панелей на груди, чуть сбоку, у плеча.

Щелчок.

Их голоса разлетаются по залу, отражаясь от стен, перекрывая даже собственные мысли.

– Нас зовут Мадлен и Барнс, – берет слово именно женщина лет сорока на вид. – Поздравляем, участники, если вы слышите этот сигнал и находитесь в этом зале, значит, вы прошли предварительный отбор.

Барнс продолжает, не меняя выражения лица:

– Всего к следующему этапу допущено сто семьдесят восемь человек.

По залу прокатывается едва уловимый шум, кто-то выдыхает, кто-то шепчет, кто-то нервно усмехается. Слишком много. Значит, первый контур действительно будет предельно жестоким.

– В данный момент вы находитесь в Периметре, в первой зоне, – говорит женщина. – Это нейтральная зона между отборами и контурами. Здесь действуют базовые правила безопасности. Подчёркиваем:базовые.

Её взгляд скользит по нам, как сканер, без интереса и без каких-либо эмоций.

– Любые конфликты, приведшие к смерти любого игрока до начала любого контура, будут караться немедленной дисквалификацией… – мужчина делает короткую паузу, – …если только это не предусмотрено сценарием.

То есть смертью. Можно умереть не только в контуре.

В зале становится ещё тише.

– В течение следующих трёх дней, – продолжает Мадлен, – вы будете находиться здесь. То, что будет происходить в самом Периметре, как вы знаете, не транслируется, – рукой она указывает на камеры, – только здесь и в контурах. В перерывах между испытаниями вы можете заниматься, чем посчитаете нужным. Есть общие тренировки, они проходят в одно и то же время, любой желающий может присутствовать там. Ну, а если вы самоуверенны, то можете тренироваться самостоятельно или не тренироваться вовсе. Подробнее об этом вы узнаете уже завтра. Сейчас вы будете распределены на группы, вас проводят и покажут то, где будете размещены.

– Все будут жить в общих комнатах или у кого-то будут особые привилегии? Например, у тех, кто родился с золотой ложкой в заднице?

А вот и первый очевидный намек в сторону Андера.

То, что происходит в Периметре – мне неизвестно. Как они и сказали, то тут не снимают, поэтому если про контуры есть хоть какая-то информация, то про эти три дня между ними – тишина.

Не могу точно сказать, кто это произнес, так как даже не вижу из-за количества людей того человека. И этот кто-то явно решил проверить границы или просто выплеснуть злость, пока ещё можно.

Мадлен и Барнс переглядываются.

Они не отвечают сразу. Не потому что не расслышали, потому что не спешат. В этой задержке есть что-то намеренное, выверенное, словно они сознательно оставляют пустоту… и позволяют кому-тодругому её заполнить.

И он это делает.

Андер медленно поворачивает голову.

Не всем телом, совсем немного, лениво, будто его отвлекли от чего-то незначительного. Теперь я вижу его профиль. Резкую линию скулы, тень от ресниц. Уголок его рта приподнимается сильнее, и на коже возле губ проступают мелкие морщинки, признак не улыбки, а кривого, насмешливого выражения, которому не нужно усилий.

– Если тебе так важно, где я буду спать, – говорит он негромко, но его голос разносится лучше любого усилителя. Низкий, ровный, с едва уловимой хрипотцой, – то могу тебя успокоить. Я не привередлив. Мне подойдёт любое место. Пол, койка, угол… всё, что угодно, даже рядом с таким сбродом, как ты. Разницы нет. Всё равно вы здесь все ненадолго.

Из-за слов Андера в воздухе что-то моментально меняется. Люди вокруг перестают шевелиться, разговоры обрываются, даже дыхание становится громче. Кто-то сжимает кулаки. Кто-то, наоборот, отступает на полшага, инстинктивно, не отдавая себе в этом отчёта.

– Не принимай на свой счёт, – добавляет Андер, чуть склонив голову, словно проявляя фальшивую вежливость. – Просто статистика. Большинство из вас… расходный материал.

Он наконец смотрит прямо в зал. Не на кого-то конкретного, сразу на всех.

Это плохо. Очень плохо.

По позвоночнику пробегает дрожь, а ладони непроизвольно потеют. Не потому, что он сказал что-то новое или неожиданное, нет. А потому, как именно Андер это сделал. Спокойно. Уверенно. С явным удовольствием от реакции.

Он их провоцирует.

Сознательно. Методично.

И я почти физически ощущаю, как в нескольких футах от меня нарастает глухая, тёмная и опасная злость. Кто-то обязательно захочет доказать обратное. Кто-то решит, что лучшего момента, чтобы броситься на него, просто не будет.

Я замечаю все взгляды, какие на него кидают, в том числе и Джаспер с Тори. А Андеру, похоже, плевать.

Что ж… Если он хочет свести счеты с жизнью, то выбрал отличное место для этого. Но зачем так заморачиваться? Скинулся бы пошел просто с крыши и дело с концом.

– Вопрос закрыт, – произносит спокойно Мадлен, когда больше никто ничего не говорит, но в её тоне появляется сталь. – Никаких особых условий проживания не предусмотрено. Все участники размещаются в стандартных жилых блоках Периметра.

Барнс кивает, подключаясь:

– Группы будут смешанными, – то есть мужчины с женщинами будут спать в одном месте. – Намеренно. Это часть процесса. И да, – его взгляд скользит по залу, – мы настоятельно советуем вам привыкать к этой мысли уже сейчас.

– Сейчас на ваших браслетах появится обозначение группы. Следуйте за проводниками, – Мадлен взмахивает рукой, и через ту дверь, откуда все мы заходили, появляются сразу несколько сопровождающих. Восемь. То есть где-то по двадцать два человека в каждой группе.

На браслете действительно появляется цифра. Тройка.

– Какая у вас? – тут же спрашивает Тори, глядя на браслет брата и мой. – У меня – первая. Чёрт… у вас обоих третья. Везёт же.

И правда. У двадцать первого тоже третья группа.

Те, кто до этого сидел, как мы, начинают вставать, а другие просто подходить к сопровождающим, которые выстроились в линию. Вот у них на форме написана цифра, вероятно, чтобы не создавать шума и не задавать одни и те же вопросы.

Тори встает со своего места, Джаспер вслед за ней, а я… ещё сижу. Жду, пока пройдет Андер.

– Ты не идешь, Дэл? Не думаю, что лучше кого-то заставлять ждать.

– Да, сестра права, – как только Джаспер договаривает, то делает то, что я не ожидаю… протягивает мне руку ладонью вверх.

Самый обычный жест. Ничего особенного, просто помочь встать. Но внутри всё сжимается, будто мне предлагают не опору, а выбор. Принять, значит позволить себе быть слабее хотя бы на секунду. Отказаться, значит привлечь внимание. А внимание сейчас хочется меньше всего.

Я стискиваю челюсть.

Возьми себя в руки.

Это просто чертова рука.

Моя ладонь ложится в его, холодная, чуть влажная от напряжения. Джаспер уверенно сжимает пальцы, без лишнего давления, и тянет меня вверх. Я поднимаюсь слишком быстро, почти рывком, пытаясь сократить этот момент до минимума. Кожа к коже. Короткое, реальное соприкосновение.

И именно в этот момент за его спиной проходит Андер.

Слишком близко.

Джаспер, делая шаг назад, чтобы пропустить поток людей, задевает его плечом. Неловко, краем, но достаточно, чтобы это заметили оба. Контакт длится долю секунды, и этого хватает.

Андер останавливается.

Останавливается и девушка рядом с ним.

Я не вижу его сразу, только чувствую, как пространство вокруг сжимается. Джаспер мгновенно оборачивается, и в следующую секунду я оказываюсь наполовину скрыта за его спиной. Не специально. Случайно. Тори стоит рядом с братом.

– Осторожнее, ты не у себя дома в своей захудалой зоне или… откуда ты там вылез, – раздается голос Андера всё с тем же высокомерием.

– Это было случайно, – отвечает Джаспер спокойно, почти ровно. В его голосе нет извинений, но и вызова тоже нет. – Людей много. Такое бывает, когда помещения создаются для сотни человек, а не для одного единственного.

Андер усмехается.

Медленно. Лениво. Так, будто услышал что-то ожидаемое и потому особенно скучное. Я не вижу отсюда, но уже представляю, как уголок его рта снова приподнимается, на щеке обозначается тень, а взгляд становится чуть острее.