Читать книгу "Осеннее преступление"

Глава 13
Осень 2017 года

Когда Анна в начале 2000 года проходила курс по следовательской работе, занятия у них вел старый опытный легавый из убойного отдела. Он говаривал, что для следователя опаснее всего решить все для себя с самого начала. Мозг тут же начинает автоматически подгонять любую информацию под результат. Информация, которая ведет к другим выводам, иногда попросту отметается.

“Внимательность к сомнениям, – наставлял он. – Умение смотреть на вещи непредвзято. Вот что отличает хорошего следователя от плохого”.

Фреска отлично вписывалась в эту систему рассуждений. Если решить, что на ней изображено темное озерцо, окруженное лесом и крутыми скалами, то так оно и будет. Можно сколько угодно отдаляться и приближаться – не увидишь ничего, кроме отражений в воде. Но как только поймешь, что там есть что-то другое, силуэт под темной поверхностью, то смотреть на картину и не видеть этой фигуры уже невозможно.

Анна и Агнес все утро проговорили о фреске, о Карле-Ю и Симоне Видье. Агнес так увлеклась, что не спросила о взломщике (которого Анна, может быть, вообразила), и Анну это вполне устроило. Ей совсем не хотелось, чтобы Агнес не чувствовала себя в безопасности в собственном доме, особенно теперь, когда они наконец нашли способ сблизиться. Обрели общий интерес. Они уже решили при первой же возможности еще раз попробовать отыскать каменоломню, чтобы Агнес могла сфотографировать ее. Одна только мысль о вылазке приводила Анну в хорошее расположение духа, несмотря на трагический контекст.

Утро следовало бы посвятить подготовке к разговору с полицеймейстером лена. Но Анна налила себе кофе, закрыла дверь кабинета и щелкнула по ссылке на статью Википедии – ссылку только что прислала ей Агнес, прямо из поезда.

Карл-Ю родился в 1943 году в Мальмё. Настоящее имя – Карл-Юхан Петтерсон. Учился в Королевской академии изящных искусств в Стокгольме, потом еще пара стипендий в Париже. Его ранние работы представляли собой улицы, такси и Сакре-Кёр, освещенный сзади. По мнению многих – многообещающий старт. В 1971 году двадцативосьмилетний Карл-Ю неожиданно заключил в ратуше Лунда брак с двадцатиоднолетней Элисабет Видье, с которой познакомился всего за несколько месяцев до этого. Может быть, он думал, что “Петтерсон” – это слишком обычно, потому что по какой-то причине пара стала носить не его фамилию, а фамилию Элисабет. В том же году у них родился сын, Симон. Даты в статье не было, но заключение брака и рождение ребенка в одном и том же году, вместе с гражданской церемонией, указывали на некоторую вынужденность свадьбы.

В начале семидесятых Карл-Ю писал очень мало. Возможно, между ним и живописью стояло отцовство, или он утратил вдохновение. В 1975 году он снова взялся за кисть, но стиль радикально изменился. Поросшие перелеском пригорки, шведские луга и леса, всегда с налетом меланхолии и мечтательности. Новый стиль принес Карлу-Ю огромную известность, его картины теперь где только не появлялись.

Анна защелкала по ссылкам на картины, и перед ней несколько раз открылся уже знакомый мотив. Вид из Табора. Утро, день, ночь. Анна нашла еще несколько темных озер, но, как и говорила Агнес, ни одно из них не походило на озерцо с фрески. Краски тоже были другие. В семидесятые-восьмидесятые Карл-Ю писал светло и энергично. Его картины становились все лучше, и к концу восьмидесятых он начал приобретать международное признание. Выставлялся в Берлине, Лондоне и Нью-Йорке, с отличными отзывами. А потом, как и рассказывала Гуннель из магазинчика, все обрело гораздо более мрачный оборот.

Единственный ребенок Карла-Ю и Элисабет, Симон, скончался осенью 1990 года – произошла трагедия, он утонул недалеко от родного дома. В том же году у Карла-Ю диагностировали наследственное заболевание, пигментный ретингит – болезнь глаз, которая со временем приводит к полной слепоте. И хотя популярность Карла-Ю продолжала расти и в нем видели одного из самых выдающихся художников своего поколения, в 1990-е и 2000-е годы он не выставлял новых работ, и неизвестно, были ли вообще завершенные работы. В 2010 году представитель семьи объявил, что Карл-Юхан страдает болезнью Альцгеймера и окончательно оставил живопись.

Стекла в окнах задребезжали от глухого грохота. Анна пока еще не привыкла к звуку взрывов во владениях “Glarea”. От грохота завибрировал пол, вибрация передалась кофейной кружке. По темной поверхности пошли маленькие круги.

Ровно в пять часов Анна закончила рабочий день. От Агнес пришло сообщение; дочь писала, что ее подвезли до дома и Анне не нужно ехать на вокзал. Интересно, кто ее подвез, подумала Анна. Кто-то из вчерашних девочек или их родителей, ответственных за встречу чада из школы? Какое-то время она боролась с побуждением позвонить и дознаться, но куратор ясно дал понять, что Агнес нуждается в личном пространстве, так что Анна неохотно отказалась от этой мысли.

Она порылась в базе, надеясь найти что-нибудь про Симона Видье, но, как и ожидала, ничего не нашла. В 1990 году систему еще не компьютеризировали, так что, если она хочет почитать материалы расследования, придется спуститься в архив. Однако Анна решила, что ее внимания требуют более важные вещи.

Например, что твой адвокат до сих пор не позвонил, прошептал Хокан. Мы оба знаем, что это значит. Что внутреннее расследование продолжается, что оно еще не закончено.

Что побег не помог…

Чтобы заткнуть Хокана, Анна решила пройтись по участку, поболтать со служащими. Ни на Йенса Фриберга, ни на его вызывающую раздражение коллегу Анна не наткнулась, но довольно быстро поняла, что слухи о вчерашнем инциденте уже начали распространяться. Полицейские постарше откровенно ухмылялись при ее появлении, но младшим во всяком случае хватило тактичности отвечать на ее вопросы нейтрально-вежливо. Надо в ближайшую же неделю разработать стратегию. Найти способ продемонстрировать, кто здесь отдает приказы.

По пути домой Анна настолько погрузилась в эту проблему, что с ней едва не приключилась беда. На одном из неявных поворотов, которых на холмах было множество, ей попалась встречная машина. Анна поздно обнаружила, что машина несется по ее полосе, и вильнула в сторону в последний момент. Оба правых колеса оказались на краю асфальта, брызговики предупреждающе хлопнули по ним, прежде чем Анна вернула колеса на асфальт. Она бросила взгляд в зеркало заднего вида и успела заметить задние огни белого пикапа с эмблемой “Glarea” и чем-то вроде телескопического крана на крыше; потом машина скрылась за следующим поворотом. Склоны по обеим сторонам дороги были крутые, поросшие могучими деревьями. Если бы Анна вылетела за обочину, последствия могли бы оказаться очень серьезными. Она пообещала себе впредь быть внимательнее.

Когда она свернула на площадку перед Табором, на ее обычном месте стояла чья-то машина. “Лендровер”, лет двадцать пять, а то и больше. Зеленый лак, бледный от солнца, на жести в нескольких местах заплатки. И все же машина не была рухлядью, как заметила Анна, подойдя ближе. В салоне убрано, обивка без дыр, чистая. Кому бы ни принадлежала машина, этот кто-то о ней заботился. Анна открыла дверь, шагнула в дом и услышала из кухни голоса. Рядом с ботинками Агнес стояли высокие резиновые сапоги; на миг ей показалось, что это сапоги Клейна, но потом она сообразила, что для Клейна они маловаты. Горел огонь в дровяной печи, на кухне было тепло и приятно пахло домом. Агнес сидела за столом с чашкой чая в руке. Напротив нее – худенькая женщина лет семидесяти в больших очках, волосы прикрыты шарфом. Дождевик женщины напоминал дождевик Клейна, но этим сходство не ограничивалось. Выражением лица женщина тоже походила на Клейна. Сдержанность, самообладание. Контраст между этой пожилой женщиной и Агнес – драные джинсы, розовые волосы, обилие косметики на лице – просто бросался в глаза. И все же эти двое, похоже, неплохо поладили.

– Это Элисабет, – сказала Агнес. – Она меня и подвезла.

Женщина встала и протянула худую руку с отчетливыми синими жилами на тыльной стороне ладони.

– Элисабет Видье. Я владелица дома. – Слова выходили у нее изо рта медлительно, как у сконских аристократов из старых фильмов. – У вас чудесная дочь.

– Спасибо, – сказала Анна. – И спасибо, что подвезли ее.

– Не за что. Мы случайно столкнулись на вокзале. Табор мне по пути.

Элисабет Видье сидела на стуле глубоко, чашку подняла высоко, словно ей не хотелось тревожить вещи без нужды. Голос был ясным, она не спрашивала, а утверждала.

– Агнес рассказала, что хочет стать фотографом. Что папа поощрял ее. Ведь ваш бывший муж умер?

– Да. – Анну поразила и прямота женщины, и то, что Агнес так разоткровенничалась перед чужим человеком. В то же время она не смогла подавить раздражения – Хокан, как обычно, оказался героем рассказов Агнес.

– Как он умер?

– От рака, – коротко сказала Анна. Ей удалось не споткнуться на слове.

– Соболезную. Мой отец умер примерно в том же возрасте. Инфаркт. – Старуха повернулась к Агнес. – Он тоже считал образование очень важным делом. – Она отпила чая. – Его величайшей мечтой было, чтобы мы с моей старшей сестрой Эббой учились в Лунде. Чтобы из нас что-то вышло.

– А вам этого хотелось? – спросила Агнес. – Учиться в Лунде?

Элисабет Видье склонила голову к плечу, рот сжался и стал еще уже. Анна готова была увести беседу от личных вопросов. Сделать незначительное извиняющееся движение – мол, Агнес еще слишком юна, чтобы владеть искусством светского общения. Но к ее удивлению, Элисабет Видье опередила ее.

– Мне нравилось учиться, – ответила она. – Я хорошо успевала в школе. Эббе учение давалось хуже. Учеба была не для нее, и она вышла замуж за Бенгта Андерсона. Предпочла, чтобы о ней заботились. Эбба из таких женщин. Проблемы с нервами, если вы меня понимаете.

Старуха сделала недовольное лицо.

– Сама я начала изучать юриспруденцию. Но отец умер, кто-то должен был позаботиться о матери, Эббе и усадьбе. Иногда все оборачивается совсем не так, как хотелось бы, верно?

Элисабет Видье отпила чая.

– Вы – преемница Хенри Морелля. – Еще одно утверждение.

– Да. Официально приступаю в следующий понедельник.

– Хорошо. Полагаю, он настраивал вас против меня. Вытащил ту старую историю с охотой и сказал, что у меня не все дома. Нет-нет, отвечать не обязательно. Я знаю, что он думает.

Элисабет Видье подняла свободную руку.

– Мы с Хенри Мореллем знакомы с юности. Он человек умный, да и обаятельный, когда захочет. Хенри и мой зять Бенгт Андерсон, безусловно, сделали много хорошего для поселка, многие ими восхищаются. – Старуха сузила глаза. – Скажем так: я не принадлежу к толпе их почитателей, и у меня есть на то причины. Но дело не в олене. – Казалось, Элисабет Видье собирается сказать что-то еще. Но она взглянула на Агнес, и ее мысли, похоже, приняли другое направление.

– Совсем забыла. У меня же в машине маленький подарок для вас. На новоселье. Агнес, будь добра, принеси его?

– Сейчас! – Агнес поднялась и вышла в прихожую.

– Не буду ходить кругами, – заговорила Элисабет Видье, едва за Агнес закрылась дверь. – Мой сын погиб в 1990 году – может быть, вы уже слышали?

Анна кивнула.

– Хорошо. Это сбережет нам время. Расследование быстро постановило, что его гибель – несчастный случай. Сама я в это не верю.

– Почему?

– Прежде всего потому, что даже если за расследование отвечал старый начальник участка, решения на самом деле принимал Хенри Морелль. Понимаете… – Элисабет Видье перегнулась через стол, – сын самого Хенри был в тот вечер на каменоломне.

– Алекс?

– Значит, вы с ним уже знакомы?

– Он на днях заходил в участок с Хенри.

Старуха сжала губы.

– Это не случайность. Хенри умен и хитер. Он представил вас кому-нибудь из троицы? Бруно или Мари? Карине Педерсен?

– Да-а… или… я познакомилась с Бруно, но о его жене только слышала. Хенри приглашал меня пообедать в местном ресторанчике.

Элисабет Видье нагнулась еще ниже.

– Анна, смерть Симона – не несчастный случай. В тот вечер произошло кое-что другое. Что-то, по поводу чего Хенри, мой зять Бенгт Андерсон, а может быть, и крошка-ресторатор Сорди договорились помалкивать.

Они услышали, как открылась дверь. Вошла Агнес. – Хенри Морелль манипулирует вами, – прошептала Элисабет Видье. – Может быть – с той самой секунды, что увидел вас в первый раз. Возможно, Хенри потому и цепляется так за свою должность все эти годы, что хочет быть уверен: правда о том, что случилось с Симоном, никогда не выплывет наружу. Но я хочу, чтобы вы, Анна, ее узнали. Выяснили, что на самом деле произошло в ту ночь, когда умер мой мальчик. Обещаете?

Глава 14
28 августа 1990 года

Мари нетерпеливо дожидалась Симона в начале сортирного пути. Она видела, как Бруно, а за ним Карина поднимаются по склону.

– Что случилось? – спросила Мари, потому что Карина явно была злая как черт, но Карина только мотнула головой и скрылась в палатке.

– А теперь – купаться, – заорал Алекс и прибавил громкости. Опять тяжелый рок. Она ненавидит тяжелый рок.

– Пош-ли поговорим, – сказала Мари и схватила Симона за руку, едва он успел ступить на плато. В голове у Мари стоял туман, губы не слушались, некоторые слова стали тягучими, языку приходилось с усилием выталкивать их изо рта, но это было неважно.

Симон поискал взглядом Карину и стряхнул руку Мари.

– Мари, не сейчас.

– Нет, сейчас! – Мари загородила Симону дорогу и крепко ткнула его в грудь. Она была выше, пальцы сильные.

– Ай! Перестань!

– Сам перестань! – Она снова ткнула его пальцем, на этот раз сильнее. Симон оттолкнул ее руку.

– Какая муха тебя укусила?

– Какая муха тебя укусила? – передразнила она.

– Ну хватит. Мари, ты под кайфом!

– Да, я под кайфом. В кои-то веки. Под кайфом, пьяная и злая как собака. Да как ты… – Она сплюнула, облизала губы. От злости туман в голове начал рассеиваться. – Как ты можешь просто взять и уехать? Мы должны были уехать вместе. Квартира, Лунд.

Симон отвел глаза.

– Все решилось только сегодня.

– Но ты все равно знал. Что у тебя другие планы.

Симон промолчал.

– Мы же с детского сада друг друга знаем. Мы как брат и сестра. – Голос у нее из злого стал жалобным, и она ничего не могла с этим поделать. – И все-таки ничего не сказал.

Симон развел руками:

– Что сделано, то сделано!

Эти слова вместе с беспечным жестом почему-то разозлили Мари еще больше. Она все устроила, столько времени потратила, а Симон пальцем не пошевелил, чтобы ей помочь. Даже спасибо не сказал. И вот теперь, когда до начала новой жизни осталось несколько дней, он выбрасывает ее, как ветошь. Ему даже в голову не приходит попросить прощения – стоит тут и разглагольствует: “что сделано, то сделано”. Ей вдруг неудержимо захотелось проткнуть пузырь, в котором сидит этот самодовольный вундеркинд. Воткнуть в него иголку и увидеть, что ему так же больно, как ей.

– А тетя не против, что ты соскакиваешь? Что ты вот так просто возьмешь и свалишь в Стокгольм?

– Папа меня поддерживает, – ответил Симон как-то слишком поспешно.

– А тетя Элисабет нет?

Симон отвел глаза.

– Мы маме еще не говорили.

Мари издевательски улыбнулась.

– Потому что тетя Элисабет хочет, чтобы ты учился в Лунде, верно? Сдавал экзамены…

– Я в любом случае еду. – Симон старался говорить невозмутимо. – Что бы там мама ни думала.

– Какой смелый, – фыркнула Мари. – Все решает тетя, посмотри на своего папу, который целыми днями сидит дома и малюет картины. Фермера из него не вышло, и тетя с Клейном заперли его в Таборе.

– Придержи язык.

– Почему? Это что, неправда? Всем известно, что у твоего отца с головой нелады. Псих!

– Во всяком случае он не лезет в мою жизнь, как твой лезет в твою, – огрызнулся Симон. – И на своего бедного младшего братика посмотри. Бенгту наплевать на Матса. Он только тебя и видит. Папина умненькая дочка.

– Ты, конечно, знаешь, как хорошо спелись твоя мама и Клейн? Что они трахаются у Карла-Юхана за спиной? – От злости и опьянения Мари не успела придержать язык и поняла, что зашла слишком далеко. Но отступать поздно. Симон сам сказал – что сделано, то сделано. Она вскинула подбородок, встретила взгляд Симона. Но Симон отреагировал совсем не так, как она ожидала. Он не взорвался – просто медленно покачал головой и презрительно улыбнулся, отчего Мари раскалилась еще сильнее.

– Это правда! Все знают. Всем известно, что тетя и Клейн засунули Карла-Юхана в Табор, чтобы он им не мешал. Они с детства вместе. Карл-Ю был просто ошибкой, ты был просто ошибкой!

Симон молча смотрел на нее. Снова покачал головой, на этот раз печальнее.

– Мари…

– Эй! – Таня появилась, словно ниоткуда, и взяла Симона за руку. – А я думаю: куда ты делся? Не поиграешь еще?

Мари со злостью глянула на нее.

– Мы тут вообще-то разговариваем, – огрызнулась она.

– Нет, Мари. Мы с тобой уже все друг другу сказали.

Голос у Симона был грустный, но грустный не так, как ей хотелось бы. Не как будто Симон задет или обижен. Не как будто она проколола его сказочный мирок, а будто у его грусти была другая причина. Причина, которой Мари никак не могла понять – то ли опьянение мешало, то ли кайф. Как бы то ни было, Мари разозлилась еще больше, ей даже захотелось дать Симону пощечину. Врезать ему как следует, бить до тех пор, пока не собьет с его лица это выражение, пока не убедится, на сто процентов не убедится, что ему так же больно, как ей.

Глава 15
Осень 2017 года

В “кофейной” комнате было тихо и спокойно. Висевший в углу телевизор, конечно, работал, но кто-то убрал звук, так что реплик из “Фермы Эммердейл” не было слышно.

– Ну, вот, в принципе, и все, – сказал Морелль, когда они уселись за стол. – Есть вопросы? Что-то еще объяснить?

– Нет. По-моему, все в идеальном порядке.

– Хорошо. Хотелось бы покинуть корабль с поднятыми флагами.

Он отпил кофе.

Большую часть дня они посвятили личным досье служащих, и Морелль продемонстрировал, что в курсе каждой мелочи, отчего Анна зауважала его еще больше. – Кстати, официальную церемонию перенесли на неделю, – продолжил он. – Губернатор пожелала присутствовать, и нам, простым госслужащим, остается только подлаживаться под ее расписание. Но так как эта пятница вдруг освободилась – может быть, у вас с Агнес будет желание поужинать у нас с Эвой-Бритт?

– С удовольствием!

– Отлично. Скажем, в половине седьмого? Одежда – неофициальная. Готовить буду я. Александер и его девочки тоже придут.

– Да, в половине седьмого.

– Договорились.

Приглашение по-настоящему обрадовало Анну, и она немного устыдилась своих прежних страхов по поводу Хенри Морелля. Если не считать настороженности при знакомстве, Хенри оказался вполне дружелюбным и открытым, а теперь еще и пригласил их с Агнес в гости. Анна и до этого подумывала, не рассказать ли Мореллю о вчерашнем визите. Она уже склонялась к ответу “да”, и приглашение утвердило ее в этом решении.

– Вчера заезжала Элисабет Видье. – Анна намеренно не стала продолжать.

– Ясно. – Морелль медленно поставил кружку. – Дайте-ка угадаю. Она хотела поговорить про Симона. – Тяжелый вздох. – Мне следовало предупредить вас, Анна. Я и хотел предупредить, еще на днях, но пришлось бы вытаскивать всю эту старую историю при Александере. Он достаточно настрадался от того, что произошло, когда ему было всего девятнадцать.

Морелль почесал бороду, снова вздохнул.

– Могу только догадываться, что вам наговорила Элисабет. Но расследование ясно показало, что смерть Симона Видье – несчастный случай. Той ночью шел сильный дождь, видно было плохо, скалы в каменоломне стали скользкими. Вероятно, он отошел пописать, поскользнулся, ударился головой и упал в воду. Из-за шума дождя Александер и трое других, спавших в палатках, ничего не услышали. Но Элисабет, как вы заметили, отказывается принять это заключение. Она убеждена, что кто-то – один или несколько человек – скрывают, что произошло на самом деле, и я участвую в заговоре молчания. – Он опять вздохнул, поскреб бороду. Знакомый жест, и все же в нем было что-то, отчего в голове у Анны тихонько прозвенел тревожный звонок.

– Элисабет годами писала и прокурору, и полицеймейстеру лена, и омбудсмену юстиции. Приложила все усилия, чтобы выдавить меня отсюда. Бенгта Андерсона она тоже упоминала?

Анна кивнула, стараясь не показать, что внимательно изучает его. Морелль продолжал:

– Я так и думал. Бенгт – зять Элисабет. Они грызлись с начала восьмидесятых, когда Бенгт продал землю от усадьбы, которая досталась ему от старого Видье. Если верить Элисабет, за этой великой тайной стоим, как вы уже наверняка слышали, мы с Бенгтом. – На сей раз Морелль обозначил в воздухе кавычки. Анна думала, что жест плохо вязался с его обычным способом выражаться, и тревожный звонок у нее в голове звякнул еще громче.

– Мне жаль, что Видье и вас втянула. У меня было предчувствие, еще когда я только услышал, что вы собираетесь снимать Табор. Элисабет просто дышит трагической гибелью Симона. Чисто по-человечески следует, конечно, сочувствовать ей. Они с мужем потеряли единственного ребенка, а вскоре после этого Карл-Юхан заболел. Элисабет уверена, что одно связано с другим. Что скорбь ослепила Карла-Юхана и заставила его покончить с живописью. Однако она забывает, что случившееся стало трагедией далеко не только для семьи Видье.

Морелль тяжело покачал головой, отчего стал похож на старого грустного медведя. И слова, и жесты казались искренними, однако в них крылся какой-то едва уловимый диссонанс.

– Понимаете, Симон, Александер и Бруно Сорди с первого класса были не разлей вода, они часто бывали у нас с Эвой-Бритт. Эти трое и те две девочки почти всегда держались вместе. – Морелль еще отпил из кружки. – Симон уже в начальной школе играл на разных инструментах. Учитель музыки говорил – он вундеркинд. Один на миллион. Когда Симон подрос, его с удовольствием приглашали и на свадьбы, и на похороны. Он играл и пел так, что сердце сжималось.

Печальный медведь снова покачал головой.

– Симон поступил в Музыкальный колледж в Мальмё, но это было только начало. Все знали, что он станет великим. И тут – эта трагедия. Гибель юного человека всегда трагедия, но то, что погиб именно Симон Видье, стало ужасным потрясением. А вскоре после этого закрылись почта и банк, через год – консервный завод. Как будто гибель Симона выкачала воздух из всего Неданоса. Безработица росла, люди начали уезжать отсюда, недвижимость обесценилась. Много лет понадобилось, прежде чем коммуна оправилась. И оправилась она в большой степени благодаря Бенгту Андерсону. Это он привлек сюда новых работодателей, устроил, чтобы здесь ходили местные поезда. При нем “Glarea” снова начала приносить доход, мы рассчитываем, что у нас пустят поезда дальнего следования. Прибавьте сюда конференц-центр, который Мари и Бруно затеяли на холмах, – и станет ясно, что наш муниципалитет ждет новый золотой век, не хуже, чем в шестидесятые.

Морелль отставил чашку и смел несколько воображаемых крошек со стола. Жесты и мимика изменились, стали более непринужденными. Несоответствие, которое только что бросилось Анне в глаза, исчезло.

– Поэтому в каком-то смысле вдвойне трагично, что Элисабет Видье так настойчиво цепляется за прошлое, – заключил Морелль. – Она как будто напоминает всем о тяжелых временах, а ведь мы столько работали, чтобы оставить их позади.

Он допил кофе и с негромким стуком поставил кружку.

– Ну что, возвращаемся?

Анне хотелось бы продолжить разговор. Она знала, что на момент гибели Симона на каменоломне были еще четыре человека. Алекс, Бруно Сорди, Мари Андерсон и женщина, чье имя упомянула вчера Элисабет – Катрин или что-то в этом роде, Морелль по какой-то причине говорил о ней значительно меньше. Ей хотелось задавать вопросы, копать дальше, докопаться, что в его рассказе не вяжется, но Хенри Морелль ясно дал понять: больше он о смерти Симона Видье говорить не намерен. Анна неохотно отступила.

После работы она заехала на вокзал, забрала Агнес, и они, как договаривались, отправились в магазин, торговавший велосипедами. Анна успела пообещать Агнес мопед. Одна из множества взяток, призванных примирить Агнес с переездом.

Магазин оказался бывшей большой фермой на окраине поселка, с двумя перестроенными сараями, полными теперь велосипедов и мопедов: запах зверей сменился запахом резины и смазочных материалов. Агнес почти сразу приметила белую “веспу” вроде той, на которой разъезжала Одри Хепберн в “Римских каникулах” и которая, разумеется, оказалась одной из самых дорогих моделей.

Конечно, Анна уступила; цена – не проблема. Виллу в Эппельвикене она продала в четыре раза дороже, чем они с Хоканом ее когда-то купили, к тому же она получила внушительную страховку – Хокану полагалось страхование жизни как полицейскому.

Хоть что-то хорошее ты из всего этого извлекла, ухмыльнулся Хокан где-то в глубинах ее головы. Ты, конечно, удивилась, что тебе полагаются страховые деньги – мы ведь развелись. Но ты знаешь, почему так. Знаешь, что это мой способ сказать…

Анна зажмурилась, потерла уши. Прием сработал. Голос Хокана затих.

Перед ней возник могучий плешивый мужчина с густейшими бакенбардами; под верхней губой виднелся объемистый комок табака. Мужчина представился владельцем магазина. Подобно большинству продавцов, он был открытым и разговорчивым, и какое-то время Анна просто слушала, как он впаривает ей шлем, перчатки и замок, которые она все равно собиралась купить. Она ответила тем, что выторговала снижение цены на тысячу, включая доставку до дома и полный бак бензина, чем произвела на хозяина некоторое впечатление.

– К выходным доставим. – Местный выговор у продавца был таким, что Анна с трудом разбирала слова. – Где живете?

Она продиктовала адрес и сначала получила в ответ озадаченный взгляд. Потом плешивый просиял:

– А-а, так это вы та дама из полиции, которая сняла дом у Энглаберги.

– Верно. Знаете Элисабет Видье?

– Когда-то знал. – Мужчина пожал плечами. – Но с нашего последнего разговора прошло уже много лет. А вот на Брура Клейна я время от времени натыкаюсь. Он взял на себя почти все, что касается усадьбы и дел.

– А Карл-Юхан?

– Бедняга в городской богадельне. Давно уже там. Я слышал, шариков у него в голове почти совсем не осталось. – Продавец сочувственно поцокал языком. – Но Брур Клейн не оставляет Элисабет заботами. – Мужчина подмигнул, словно на что-то намекая, и достал бланк, чтобы выписать квитанцию. – Вот вы угодили между молотом и наковальней, да?

– В каком смысле?

– Снимаете дом у Видье и работаете на Морелля.

– Я не работаю на Морелля, я его преемница. – Анна заметила, что говорит с легким раздражением.

– А да, конечно. Но вы же знаете, как все обстоит?

– Вы имеете в виду несчастный случай с Симоном Видье?

– Да. Или что там оно было…

– По-вашему, там произошло что-то другое?

Мужчина пожал плечами.

– Я знаю только, что уже двадцать семь лет прошло, а люди до сих пор избегают говорить о том случае, если рядом чужие уши. Это кое-что да значит.

– Но вы-то поговорить не против?

Продавец улыбнулся так широко, что из-под губы выглянул табак.

– Я торгаш. У таких, как я, язык без костей, хотя иногда и следовало бы его придерживать. – Продавец склонился над квитанцией. – Кстати, платить будете картой или наличными?

– А что, кто-то платит тридцать тысяч наличными? – Анна слегка вздернула бровь.

– Изволите интересоваться приватным образом или по службе? – Продавец снова продемонстрировал табачную жвачку.

Анна коротко улыбнулась и сказала:

– Картой.

По дороге домой они заехали в “ИКА”. Прошли мимо обязательного нищего у входа, при виде которого Анну всегда настигали угрызения совести. Она заметила на парковке “пассат” Просто-Лассе и почти подбежала к молочному прилавку, возле которого юрист стоял с пареньком несколькими годами старше Агнес.

– Здравствуйте, Анна! Рад видеть. – Судя по виду и голосу, Просто-Лассе и правда обрадовался. – Это Эрик.

Эрик выглядел располагающе – мальчик унаследовал отцовские обаяние и уверенность в себе. Он протянул руку и вежливо поздоровался.

– Здравствуйте, Эрик. Меня зовут Анна, а это – Агнес.

Агнес метнула на нее взгляд, свидетельствовавший, как ей неловко за мать, но Анне было все равно.

– Как вам в Таборе? – преувеличенно бодро спросил Просто-Лассе.

– Спасибо, отлично. – Анна уже собиралась было втянуть в разговор дочь, но заметила, что Агнес с Эриком посматривают друг на друга, и решила отступиться.

– Уже осмотрелись в поселке?

– Да, вот только что купили Агнес “веспу”.

– А, значит, познакомились с Двухколесным Йора-ном? – видимо, у Анны сделался удивленный вид, потому что Просто-Лассе развил мысль. – Его так зовут. Владельца.

– Ясно. – Тема была исчерпана, и воцарилось неловкое молчание. – Ну а мы… – начала было она, но тут вступил Эрик.

– Собираетесь на праздник?

– Праздник?

– В субботу будет вечеринка – кое-кто возвращается домой. – Эрик задал вопрос обеим, но смотрел на Агнес.

– Ну-у, мы еще не решили… – начала Анна.

– Обязательно приходите. – Просто-Лассе просиял. – Народу съедется! Угощение, выпивка – и танцы, для тех, у кого, в отличие от меня, ноги растут правильно. – Он улыбнулся, и, как и при первой их встрече, не улыбнуться в ответ было невозможно.

– Если хотите, можно поехать с нами, – сказал Эрик. – Анна коротко глянула на Агнес. Дочь уже несколько скисла из-за того, что в пятницу придется ехать с матерью в гости к Мореллям, и Анна собиралась было отказаться от предложения Эрика, как вдруг дочь удивила ее.

– С удовольствием, – сказала Агнес. – Где и когда встретимся?

По дороге домой они поболтали. Даже посмеялись: интересно, какой дресс-код принят на вечеринках в честь местных знаменитостей. Агнес настаивала на рубашке и джинсах. Анна поставила на флисовую кофту, отчего Агнес фыркнула от смеха, и сердце у Анны застучало вдвое быстрее.

Агнес замолчала, неловко глядя в сторону, словно допустила ошибку. Анна хотела сказать ей: все нормально, запрета на радость не существует, даже когда человек скорбит. Что Хокан хотел, чтобы его дочь была счастлива, что она сама готова почти на все, чтобы слышать смех Агнес каждый день. Как всегда, она не нашла нужных слов. Зато они заговорили о фреске и Карле-Ю; наконец Анна решила пересказать слова Морелля и Двухколесного Йорана о смерти Симона. После некоторого колебания она прибавила, что Элисабет Видье, приезжавшая на днях, попросила ее взглянуть на материалы следствия. Агнес воодушевилась.

– Обязательно посмотри!

Анна отрицательно покачала головой.

– Почему нет?

– Во-первых, это дело один раз уже расследовали. А во-вторых, на все преступления, за исключением возможного убийства, срок давности давно прошел.