Текст книги "Мои воспоминания. Том 1. 1813-1842 гг."
![](/books_files/covers/thumbs_240/moi-vospominaniya-tom-1-1813-1842-gg-212141.jpg)
Автор книги: Андрей Дельвиг
Жанр: Документальная литература, Публицистика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
В 1827 г. А. П. Керн была уже менее хороша собою, и Соболевский, говоря за упомянутым ужином, что на Керн трудно приискать рифму, ничего не мог придумать лучшего, как сказать{316}316
Интересно отметить, что в это время, т. е. есть в к. 1827 и в 1828, у Анны Петровны был роман с Сергеем Александровичем Соболевским.
[Закрыть]:
У мадам Керны
Ноги скверныин.
Жена Дельвига, несмотря на значительный ум, легко увлекалась, и одним из этих увлечений была ее дружба с А. П. Керн, которая наняла небольшую квартиру в одном доме с Дельвигами и целые дни проводила у них, а в 1829 г. переехала к ним и на нанятую ими дачу. Мне почему-то казалось, что она с непонятной целью хочет поссорить Дельвига с его женой, и потому я не был к ней расположен; она замечала это и меня недолюбливала. Между тем она свела интригу с братом моим Александром {и сделалась беременною. Вскоре они за что-то поссорились. В 1829 г., когда А. П. Керн была уже в ссоре с братом Александром, она вдруг переменилась ко мне, часто зазывала в свою комнату, которую занимала на даче, нанятой Дельвигом, ласкала меня, заставляла днем отдыхать на ее постели. Я, ничего не зная о ее связи с братом Александром, принимал эти ласки на свой счет, что}, конечно, нравилось мне, тогда 16-летнему юноше, но эти ласки имели целью через меня примириться с братом, что однако же не удалось. Возбужденные во мне ее ласками надежды также не имели последствий. С дачи А. П. Керн переехала на квартиру, ею нанятую далеко от Дельвигов, и они более не виделись. {Дошел ли до жены Дельвига слух о ее связи с братом или по другой причине они разошлись, я не мог узнать.} Я продолжал у нее бывать, но очень редко; впрочем, произведенный в 1830 г. в прапорщики, был у нее у первой в офицерском мундире.
Впоследствии я у нее бывал в 1831 и 1832 гг., когда она была в связи с Флоранскимн, о котором говорили, что он незаконнорожденный сын Баратынского, одного из дядей поэта.
В ее старости я ее встречал в 60-х гг. в Петербурге у Николая Николаевича Тютчева{317}317
Тютчев Николай Николаевич (1815–1878) – тайный советник, чиновник Департамента податей и сборов Министерства финансов, переводчик, приятель В. Г. Белинского и автор воспоминаний о нем («Мое знакомство с В. Г. Белинским»). Родители: Николай Николаевич Тютчев и Екатерина Алексеевна Воронец; жена: Александра Петровна Тютчева (де Додт); дочь Ольга.
[Закрыть] и в последний раз в декабре 1868 г. в Киеве, где она жила со вторым мужем, уволенным от службы учителем гимназии, Виноградским{318}318
Марков-Виноградский Александр Васильевич (1820–1879) – коллежский асессор, троюродный брат А. П. Керн, учился в 1-м Петерб. кадетском корпусе, заседатель в Сосницком уездном суде, домашний учитель в семье князя С. Д. Долгорукова, столоначальник в Департаменте уделов.
[Закрыть], в большой бедности. Теперь (1872 г.) они живут в Лубнах.
В эту же зиму начал ездить к Дельвигам Орест Михайлович Сомов. Живя до 14-го декабря 1825 г. в одном доме с Рылеевым и на одной квартире с Александром Бестужевым, он был знаком с Дельвигом и прежде. Но их разлучила в 1825 г. небольшая размолвка Дельвига с Рылеевым и Бестужевым по вышеупомянутому мной случаю. Выпущенный в начале 1826 г. из крепости и лишившись места секретаря Российско-американской компании, жалованьем которого он жил, а вместе с тем и почти всего своего движимого имущества, Сомов не знал, что ему предпринять, тем более что считал обязанностью поддерживать любовницу Александра Бестужева, на которой лет через пять женился.
Сомов никогда не служил в государственной службе и не имел чина, за что в знаменитом стихотворении Воейкова «Сумасшедшем доме»{319}319
Ошибка А. И. Дельвига: это определение принадлежит Е. А. Баратынскому:
И Цертелев блажной, и Яковлев трахтирный,И пошлый Федоров, и Сомов безмундирный,С тобою заключив торжественный союз,Несут тебе плоды своих лакейских муз… Баратынский Е. А. Гнедичу, который советовал сочинителю писать сатиры // Е. А. Баратынский. Полн. собр. стихотв. В 2 т. Л.: Сов. писатель, 1936. Т. 2 (Первоначальные редакции и варианты). С. 125.
[Закрыть] назван «безмундирным». Тогда было чрезвычайной редкостью, чтобы образованный дворянин не служил. После содержания в Петропавловской крепости, конечно, он и не нашел бы нигде казенной службы. Во всяком случае, не имея чина, жалованье на этой службе он мог бы получать самое ничтожное. Он уже был известен, под псевдонимом Порфирия Байского, многими повестями, написанными хорошим слогом и с некоторым талантом (например, повесть под заглавием «Гайдамаки»), а потому решился заниматься исключительно литературой. Сочинением повестей, конечно, не мог он содержать себя, и единственным путем в то время для приобретения денег в литературе было поступление на службу к Николаю Ивановичу Гречу{320}320
Греч (von Gretsch) Николай Иванович (1787–1867) – получил домашнее образование, затем учился в юридическом училище при Сенате, главном Педагогическом училище. В 1806–1815 – секретарь Петерб. цензурного комитета. В 1812 начал издавать журнал «Сын Отечества». Член-корр. Академии наук.
[Закрыть] и Фаддею Венедиктовичу Булгарину, издававшим газету «Северную пчелу» и два журнала: «Сын Отечества» и «Северный архив». Последние два впоследствии слились в один журнал.
В этих журнале и газете помещались разные нападки на Пушкина и поэтов, его последователей, и между прочим в первом была помещена длинная прескучная повесть под заглавием: «Мортирин и Барон Шнапс фон-Габенихтс»{321}321
Пародийные имена сочинялись: Н. А. Полевым, журн. «Благонамеренный», И. И. Панаевым, журн. «Сын отечества», Г. Р. Державиным, «арзамасцами», А. П. Сумароковым, А. А. Шаховским. У Антона Дельвига были следующие имена: барон фон Шнапс-Габенихтс, Зевесов Аполлон, Ротозеев Яков, Санрем-Санрезонов, Сурков, Феокритов. У Пушкина: Бессмыслин, Бессмыслов, Африка, Желтодомов, Мортирин, Мотыльков Ф. Ф., Низкопоклонников Ф., Обезьянинов, Пищалкин Фома, Пустоцветов, Ряпушкин.
[Закрыть]; под этими именами подразумевались Пушкин и барон Дельвиг. Греч и Булгарин приняли Сомова в сотрудники, как человека им весьма полезного, но зная, до какой степени он находился в нужде, обходились с ним весьма дурно и даже обсчитывали. Наконец терпение Сомова лопнуло и он, оставив лагерь Греча и Булгарина, обратился к Дельвигу, от которого при малой его литературной деятельности, конечно, не мог предвидеть получения большого содержания, но был уверен в лучшем с ним обращении.
Булгарин был тогда всеми признан за шпиона, агента III отделения Собственной канцелярии; Греч часто говаривал, что Булгарин ему необходим по общей их литературной деятельности, и уверял, что к несчастью, связавшись с таким подлым человеком (что будто бы его весьма тяготит), он не может с ним расстаться. Но этим уверениям придавали мало веры, и все считали Греча также агентом III отделения, но в несколько высшей сфере, чем Булгарина{322}322
Скорее всего, Булгарин не был ни штатным сотрудником, ни платным агентом III отделения, а скорее экспертом, и готовил ряд докладных записок на такие темы, как политика в сфере книгопечатания, цензура, распространение социалистических идей в России, взгляды выпускников Имп. Царскосельского лицея и членов «Арзамаса», роль «австрийской интриги» в подготовке декабристского восстания и т. п. При этом он давал общую характеристику проблемы, не упоминая конкретных имен либо характеризуя их со стороны обществ. положения, образования, интеллекта, но не оценивая полит. убеждений лиц и их отношения к правительству. Был связан с III отделением через свою газету «Северная пчела». Греч же был, по-видимому, добровольным агентом III отделения и выполнял, например, задания по отысканию новых агентов.
[Закрыть].
Сомов, в лагере Греча и Булгарина, а прежде в лагере Измайлова, писал эпиграммы и статьи против Дельвига, и потому появление его, {так долго жившего в обществе шпионов литераторов}, в обществе Дельвига было очень неприятно встречено этим обществом. Наружность Сомова была также не в его пользу; вообще постоянно чего-то опасающийся, с красными, точно заплаканными глазами, он не внушал доверия. Он не понравился и жене Дельвига. Пушкин выговаривал Дельвигу, что тот приблизил к себе такого неблагонадежного и мало способного человека. Плетнев и все молодые литераторы были того же мнения.
Между тем все ошибались на счет Сомова; он был самый добродушный человек, всею душою предавшийся Дельвигу и всему его кружку и весьма для него полезный в издании альманаха «Северные цветы» и впоследствии «Литературной газеты». Дельвиг не мог бы сам издавать «Северных цветов», что прежде исполнялось книгопродавцем Слёниным, а тем менее «Литературную газету». Вскоре однако же все переменили мнение о Сомове; он сделался ежедневным посетителем Дельвига или за обедом, или по вечерам. Жена Дельвига и все его общество очень полюбили Сомова; только Пушкин продолжал обращаться с ним с некоторою надменностью.
Несмотря на свое крайнее добродушие, Сомов в критических разборах разных литераторов умел иногда относиться к ним довольно язвительно и даже писал эпиграммы, из которых привожу две, написанные на известного тогда издателя «Дамского журнала» и «Московских ведомостей» князя Шаликова{323}323
Шаликов Петр Иванович, кн. (1767/68–1852) – писатель, переводчик, редактор «Моск. ведомостей», издатель журналов «Моск. зритель», «Аглая» и «Дамский журнал». Имел привычку необычно одеваться и первое время считался незаурядным поэтом, но потом читающей публике стало ясно, что большого таланта у него нет.
[Закрыть]:
Не классик ты и не романтик,
Но что же ты в своих стихах?
На козьих ножках старый франтик,
С указкой детскою в руках.
Дрожащий под ферулой школьник,
Тебя ль возьму себе в пример.
Ты говоришь, что я раскольник,
Я говорю, ты старовер{324}324
«Не классик ты и не романтик…» под заголовком «Мнимому классику»: Северные цветы на 1829 г. С.-Петербург: в типографии Департам. народн. просвещ., 1928. С. 121 (вместо «стихах» «стишках»; без подписи). Вторая эпиграмма:
Дрожащий над Ферулой школьник!Тебя ли я возьму в пример?Ты говоришь, что я раскольник,Я говорю: ты старовер. За подписью «П. Вяземский» приведена, напр., в кн.: Эпиграмма и сатира. Из истории литературной борьбы XIX века. Т. I. 1800–1840. Составил В. Орлов. М.; Л.: Academia, 1931. С. 208.
[Закрыть].
Живя у Дельвига, я довольно часто бывал с ним и его женой у поэта слепца И. И. Козлова{325}325
Козлов Иван Иванович (1779–1840) – поэт и переводчик. Ослеп в 1821, и «несчастие сделало его поэтом», как писал его литературный наставник В. А. Жуковский. Стихотворение Т. Мура «Вечерний звон» (1827) в его переводе становится классикой русской народной песни, а его романтическую поэму «Чернец» (1825) восторженно принял читатель и высоко оценил А. С. Пушкин.
[Закрыть], талант которого тогда высоко ценили. Раз Дельвиг поехал к нему на извозчичьих дрожках; сломалась ось; Дельвиг расшиб себе руку и, по причине тучности, долго не мог оправиться. Немедля, по возвращении Дельвига домой, он меня послал к Козлову сказать о случившемся с ним. На слепых глазах Козлова показались слезы, и он сильно горевал тем более, как он выразился, что это случилось в то время, как Дельвиг ехал к нему.
Наконец решились меня отпустить в Военно-строительное училище, где в начале 1828 г. я перешел во 2-й класс. По праздникам я продолжал бывать у Дельвигов, у Гурбандта и у брата Александра; так как к 9-ти час. вечера надо было возвращаться в училище, а общество Дельвига по воскресеньям собиралось только к 8 часам, то я всегда уходил с большою грустью.
В феврале 1828 г. Дельвиг получил поручение от Министерства внутренних дел отправиться в Харьков, откуда он, возвращаясь в Петербург, заезжал в Чернскую деревню к своей матери. В его отсутствие я по праздникам бывал у Гурбандта и у брата Александра, а иногда и у других знакомых, между прочим у товарищей по заведению Д. Н. Лопухиной, служивших в Петербурге: Матвееван и Щепина, получавших пособие от Лопухиной и живших вместе, – Прейсан и Ф. Ю. Ульрихса. Из них Матвеев вскоре застрелился по неизвестной мне причине.
Раз, выходя от Ульрихса вечером, чтобы идти в училище, я, вместо того чтобы прямо спуститься по ступеням крыльца, повернул направо; на крыльце не было перил, и я упал с крыльца на площадку, которая вела в подвальный этаж. На мне был кивер, которым я ударился в {поддерживающую землю гранитную одежду}, так что герб на кивере изогнулся; он спас мою голову от сильного удара, который мог стоить мне жизни. Но вместе с тем я переломил кость на левой руке. С трудом поднялся я из подвального этажа в квартиру Ульрихса. Он отвез меня к Гурбандту, у которого в тот же вечер выправили вывих руки и обвязали сломанную кость лубками, а на другой день отправили в училище, где меня поместили в лазарет, в котором я оставался очень долго.
По излечении сломанной кости в руке оказалось, что носовые полипы снова выросли. Дельвиги для операции взяли меня снова к себе, но в этот раз я оставался у них не более месяца. Операцию делал тот же Арендт и тем же способом. Впоследствии в 1829 и 1830 гг. полипы снова выросли и еще скорее прежнего. Арендт мне в эти годы делал несколько раз операции у себя на дому по праздникам, так что я для операции не отлучался из Института инженеров путей сообщения, в который я был переведен в 1829 г. В тот месяц, который я провел в 1828 г. у Дельвигов, я очень часто у них видел польского поэта Мицкевича{326}326
Мицкевич (Mickiewicz) Адам (1798–1855) в 1824 был выслан царскими властями из Литвы, после чего жил в России и сблизился с декабристами и А. С. Пушкиным.
[Закрыть]; все были от него в восхищении; кроме огромного поэтического таланта, он был прекрасный рассказчик. Раза по три в неделю он целые вечера импровизировал разные большей частью фантастические повести в роде немецкого писателя Гофмана. В это время у жены Дельвига часто болели зубы; кроме обыкновенных зубных лекарей, которых лекарства не помогали, призывали разных заговорщиц и заговорщиков и между прочим кистера какой-то церкви, который какою-то челюстью дотрагивался до больного зуба и заставлял пациентку повторять за собою: «солнце, месяц, звезды», далее не помню. Он все слова произносил, не зная русского языка, до того неправильно, что не было возможности удержаться от смеха. Мицкевич уверил Дельвигов, что есть какой-то поляк, живущий в Петербурге, который имеет способность уничтожать зубную боль. Послали меня за ним; он жил на Большой Миллионной, и я застал его за игрою в карты; но он, узнав от меня о причине моего приезда, сейчас бросил игру, переоделся и, с большим бриллиантовым перстнем на пальце, направился со мной на извозчике и всю дорогу, расфранченный и надушенный через меру, выговаривал мне, что я, при значительном холоде, так легко одет. Я был в фуражке и в суконной шинели не только не на вате, но и без подкладки. Тогда кадеты не имели более теплой одежды. С появлением поляка, высокого и полного мужчины, утишилась зубная боль у жены Дельвига, что сейчас же приписали действию перстня и магической силе того, кто его имел на пальце.
Поляк остался пить чай; он говорил очень дурно по-русски. В это время скончалась ИМПЕРАТРИЦА МАРИЯ ФЕДОРОВНА [24 октября (5 ноября) 1828], и он говорил, что он видел великолепный воз (так он называл колесницу), приготовленный для перевозки ее тела из дворца в Петропавловский собор. Дельвиги, Мицкевич и я с трудом удерживались от смеха и, когда не могли более удержаться, уходили хохотать в другую комнату. Мицкевич смеялся более всех.
Ночью снова болели зубы у жены Дельвига, и он послал за настоящим зубным лекарем. Вдруг в 4-м часу ночи послышался запах духов; явился расфранченный и сильно надушенный поляк. Слуга Дельвига, слышав накануне, что этот поляк зубной лекарь, вместо того чтобы привезти настоящего лекаря, привез его. Дельвиг, встав с постели, извинялся, что слуга перепутал, так как посылали будто бы для меня за доктором, боясь, чтобы у меня не было горячки, а что зубы жены Дельвига, по милости поляка, совсем перестали болеть. Поляк сказал, что он предвидел мою болезнь и выговаривал мне за то, что я был слишком легко одет.
Я в это время лежал на диване в гостиной и хотел было идти помочь Дельвигу извиниться перед поляком, не зная, что Дельвиг уверяет его в том, что я заболел горячкою. Хорошо, что я поленился встать, а то ввел бы Дельвига в большое затруднение, {чего он очень опасался}. Мицкевич, которому в тот же день рассказали об этом ночном визите поляка, очень много смеялся.
Странным покажется, что Дельвиги, столь развитые, прибегали не к помощи ученых зубных лекарей, а к разным шарлатанам заговорщикам, но это объясняется тем, что в это время было еще более суеверия, чем теперь, а в особенности тем, что Дельвиг был постоянно суеверен. Не говоря о 13-ти персонах за столом, о подаче соли, о встрече с священником на улице и тому подобных общеизвестных суевериях, у него было множество своих примет. Насчет встречи с священниками, он не пропускал случая, чтобы не плюнуть им вслед. Протоиерей Павский{327}327
Павский Герасим Петрович, протоиерей (1787–1863) – выдающийся представитель церковной учености (доктор богословия, проф. С.-Петерб. духовной академии, проф. Имп. С.-Петерб. ун-та, законоучитель наследника престола, действ. член Имп. Академии наук). Внес значительный вклад в дело перевода Священного Писания на русский язык (перевел Евангелие от Матфея, Псалтирь, а также активно участвовал в переводе книг Ветхого Завета).
[Закрыть], бывший законоучителем в Лицее, а в это время законоучителем Наследника {нынешнего Государя}, был очень любим и уважаем Дельвигом. Когда они встречались, то Павский говаривал Дельвигу: «плюнь, отплюйся же, Антон, а после поговорим».
Мать А. А. Дельвига [см. примеч. 22 наст. тома] осталась после смерти мужа в бедности. У нее было три сына и четыре дочери, все остались на ее руках, кроме старшего сына и дочери Марии{328}328
Дельвиг Мария Антоновна (1808– не ранее 1883) – родители: Антон Антонович Дельвиг (1772–1828) и Любовь Матвеевна Красильникова (1777–1859); муж: (с 1826) помещик и артиллерийский поручик Яков Осипович Родзевич (1804– сер. 1850-х). А. С. Пушкин посвятил ей 2 стихотворения: «К Маше», 1816, и «К бар. М. А. Дельвиг» («Вам восемь лет, а мне семнадцать было»), 1815.
[Закрыть], бывшей замужем за бедным витебским помещиком Родзевичем{329}329
Родзевич Яков Осипович (1804– сер. 1850-х) – из рода мелких польских шляхтичей, осевших в Витебской губ. в XVII в. Знакомый А. С. Пушкина. Жена: Мария Антоновна Дельвиг; дети: Лидия (род. 1829) и Раиса (род. 1830). Супруги жили в тульском имении Л. М. Дельвиг (матери Марии Антоновны), которая воспитывала внучек. После смерти Родзевича его жене помогали автор и внучатая племянница А. И. Дельвига В. С. Засецкая (урожд. Викулина).
[Закрыть]. {Когда последняя была ребенком}, Пушкин написал ей, еще будучи в Лицее, стихотворение, под заглавием «К Маше», начинающееся строфою:
Другое стихотворение, написанное к ней также в Лицее, в 1815 г. и озаглавленное «Баронессе Марье Антоновне Дельвиг», начинается следующими стихами:
Чтобы облегчить положение матери и дать образование своим братьям, которые с лишком двадцатью годами были его моложе, Дельвиг привез их в Петербург. Братья эти Александр{332}332
Дельвиг Александр Антонович (1818–1882) – младший брат поэта А. А. Дельвига; учился в петерб. Дворянском полку, служил в Павловском л. – гв. пехотном полку, вышел в отставку в чине поручика в 1844, затем по случаю крымской кампании поступил в 1853 снова в Павловский полк, затем служил по Министерству гос. имуществ в г. Зарайске Рязанской губ., после чего вышел в отставку и служил в деревне в должности мирового посредника и потом перешел на выборную должность члена Тульской губерн. земской управы (1870–1871).
[Закрыть] и Иван{333}333
Дельвиг Иван Антонович (1819–1872) – младший брат поэта А. А. Дельвига. В детстве читал стихи собственного сочинения А. С. Пушкину.
[Закрыть] Антоновичи жили у него и учились на его счет. Старший выказывал много способности в учении и хороший характер; младший ни в том, ни в другом не походил на брата. Во всяком случае присутствие этих детей еще более оживило дом Дельвига.
Проведя около месяца у Дельвигов, я возвратился в училище, где готовились к участию в похоронах Императрицы Марии Федоровны. Рота училища должна была быть на похоронах вместе с ротой института, командиром которой был только что назначен полковник Лермантов{334}334
Лермантов Владимир Николаевич (1796–1872) – ветеран Отечественной войны 1812 г. (участвовал в 16 сражениях). С 1824 в отставке в чине полковника. Выпускник Военно-инженерного училища (1835) в чине генерал-майора, инженера путей сообщения. После короткой службы на строительстве Царскосельской ж. д. получил назначение на должность помощника начальника Военно-инженерного училища. С 1842 исполняет обязанности начальника училища. Кроме имения Мишково в Чухломском уезде владел домом в Петербурге (Торговая ул., д. 5). Отец – Николай Петрович Лермонтов (1770–1827), в течение 15 лет чухломский уездный предводитель дворянства. Жена (1) Прасковья Гавриловна Вишневская (ум. 1833); (2), с 1835, Елизавета Николаевна, дочь Николая Порфирьевича Дубенского. В отставке с 1848. В личной библиотеке В. Н. Лермантова книги по истории Наполеона, мемуары его современников (на фр. яз.), «История государства Российского» Карамзина, соч. Адама Смита в переводе, соч. Пушкина издания 1836–1837 гг., русские писатели в издании Смирдина: Ломоносов, Тредьяковский, Державин, Богданович, Карамзин и мн. др. Имеются разные сведения о степени родства В. Н. Лермантова и поэта М. Ю. Лермонтова, напр.: их отцы были родными братьями. В отличие от других Лермонтовых писал свою фамилию через «а».
[Закрыть] из лейб-гвардии Финляндского полка. Роту училища перед похоронной церемониею водили в рекреационную залу института, чтобы вместе с институтскою ротой учиться маршировать и тесачным приемам. Лермантов был чином старше Шулениуса, а потому командовал обеими ротами. Сначала говорили, что все учебные заведения будут поставлены во время церемонии во дворце, но перед самыми похоронами приказано было всем войскам и учебным заведениям, не имеющим музыки и ружей, стать на Троицком мосту, так как очень опасались, чтобы шум музыки и ружейных приемов не перепугали лошадей, везших колесницу с гробом Императрицы.
Нас привели на место очень рано, и мы в ожидании проезда колесницы стояли без шинелей и сильно мерзли, несмотря на то что имели на себе по две рубашки и по двое носков и выпили несколько бутылок вина.
Несмотря на долгое время, проведенное мной в лазарете для лечения руки и в отпуску у Дельвигов для вырезания полипов, я в начале 1829 г. перешел в 1-й класс училища. Между тем мать моя, узнав разницу и в учении и в карьере между воспитанниками Военно-строительного училища и Института инженеров путей сообщения, начала хлопотать о переводе меня из училища в институт, каковым переводам было уже несколько примеров. Перевод состоялся следующим путем. Герцог Александр Виртембергский, бывший в это время главноуправляющим путями сообщения, занимал перед этим пост генерал-губернатора Северо-Западных губерний и жил в Витебске. В то время комендантом в Витебске был полковник Паткуль, муж моей родной тетки Христины Антоновны, к которой очень благоволила дочь герцога, принцесса Мария{335}335
Антуанетта Фридерика Августа Мария Анна герцогиня Вюртембергская (также Виртембергская) (1799–1860) – дочь герцога Александра Вюртембергского (также Виртембергского) (1771–1833) и принцессы Антуанетты Саксен-Кобург-Заальфельдской (1779–1824). Муж: герцог Эрнст Антон Карл Людвиг Саксен-Кобург-Готский (1784–1844).
[Закрыть], бывшая впоследствии замужем за владетельным герцогом Саксен-Кобург-Готским{336}336
Эрнст Антон Карл Людвиг Саксен-Кобург-Готский (1784–1844); герцог Саксен-Кобург-Заальфельдский (1806–1826; как Эрнст III) – первый герцог Саксен-Кобург-Готский (1826–1844) из династии Веттинов, военачальник наполеоновских войн, служил в армии Российской империи и получил звание генерала от кавалерии. В России известен под именем Фердинанд Эрнст Август Саксен-Кобургский.
[Закрыть]. Принцесса жила во втором этаже дома, занимаемого министром. Ее просила моя тетка письмом, которое я вручил ЕЕ Высочеству лично. Я был благосклонно принят. Она упросила отца перевести меня в Институт инженеров путей сообщения, куда летом 1829 г. я и был переведен с тремя другими воспитанниками училища.
А. А. Дельвиг и в особенности брат Александр обращали неоднократно внимание на то, что на отпускных из училища билетах меня писали просто Дельвигом без титула, и требовали, чтобы я, поступая в институт, записался в нем с принадлежащим мне баронским титулом. В день поступления моего в институт дежурным ротным офицером был подпоручик Мец{337}337
Мец Федор Федорович (Metz Carl Friedrich von) (1805–1861). Автор пишет, что Мец «был замечателен и по нравственным качествам, и по познаниям». Далее сообщается, что Ф. Ф. Мец позже был директором Александровского кадетского корпуса в Царском Селе; не он ли в таком случае описан в след. сцене: «Розги были приготовлены в большом количестве, и Мец, растрепанный и нахмуренный, вошел в класс, встал посредине, велел всем встать на колени и молиться; сам он с чувством молился шепотом, и слезы текли по его щекам… Троих уже высекли, как один из кадетов К. признался: он был уже высечен прежде как подозреваемый, и теперь вновь, и кричал ужасно. Мец плакал и просил извинения у высеченных напрасно, опять стал посреди класса и молился, позвал К., заставил его повторять за собою слова молитвы, а затем простил» (Жемчужников Л. М. Мои воспоминания из прошлого. Л.: Искусство, 1971. С. 35. Мец здесь не директор, а инспектор).
[Закрыть] (впоследствии генерал-майор и директор Александровского кадетского корпуса в Царском Селе, уже умерший). Мы все четверо явились прямо к нему, он спросил наши фамилии и, по сделанному мной ответу, записал меня бароном Дельвигом.
В числе четверых, перешедших в институт, были из 1-го класса училища я и Сивков{338}338
Сивков Алексей Дмитриевич (1814–1880) – тайный советник; окончил Институт корпуса инженеров путей сообщения, преподаватель архитектуры в том же институте (1844), проф. составления проектов гражд. архитектуры и технических отчетов (1850), директор Имп. фарфорового завода, управляющий всеми фарфоровыми имп. заводами и фабриками (1857–1870), владел 9 домами в С.-Петербурге. Жена: Мария Ивановна Пономарева.
[Закрыть] (Алексей Дмитриевич, бывший впоследствии членом кабинета Его Величества и тайным советником, ныне находящийся в отставке; он через женитьбу приобрел огромное состояние), а другие двое были из низших классов.
Мец, зная, что в 1-м классе Строительного училища преподавались собственно специальные науки по строительной части, так что воспитанники этого класса, как поступившие только в него, так и окончившие в нем курс, имеют достаточные познания для поступления в 3-ю бригаду (так назывался в институте высший класс воспитанников портупей-прапорщиков), посадил меня и Сивкова в этот класс. Когда пришел ротный командир полковник Лермантов[24]24
1) Владимир Николаевич, впоследствии генерал-майор, теперь (1872) в отставке.
[Закрыть] и увидал нас сидящими в 3-й бригаде, грозно спросил, кто смел посадить нас в эту бригаду без экзамена, и прогнал нас в 4-ю бригаду (2-й класс воспитанников), причем с насмешкою и упреком сказал мне: «Знайте, г. барон, что здесь нет князей, графов и баронов, а все равны и вашего титула здесь употреблять не будут».
Инспектор классов, полковник Резимон, прислал к нам экзаменаторов, у которых мы выдержали экзамен, требующийся для поступления в 3-ю бригаду, куда и были переведены Резимоном.
В тот же день приехал директор института генерал-майор Базен, и, когда Лермантов ему представлял вновь поступивших в институт, на вопрос Базена о том, как он нас находит, отвечал про Сивкова, что он, кажется, добрый малый, про меня же ничего не сказал, а только пожал плечами, как-то неприятно улыбаясь. Базен ему сказал на это: «Savez-vous, colonel, que les bons enfants ne valent pas le diable»[25]25
Вы знаете, полковник, что хорошие дети ни черта не стоят (фр.).
[Закрыть]. {Я выше говорил уже о Базене и Резимоне; скажу теперь несколько слов о Лермантове. Он} был человек желчный донельзя и злой, обходился с воспитанниками института хотя учтиво, но дурно, и потому только не был груб, что никакой грубости не потерпели бы не только воспитанники, но и директор института. Воспитанники ненавидели Лермантова, называли его «лимонная рожа». Он со злости постоянно рвал свои бакенбарды. Наказания в институте были очень редки; не только всякое наказание, но и сделанный воспитаннику словесный выговор записывались в особую книгу и в дневной рапорт, подаваемый директору. Наказание ограничивалось сажанием под арест (в карцер) на 24 часа (более продолжительный арест зависел от директора) и неувольнением в праздничные дни в отпуск; о каком бы то ни было телесном наказании или о битье по щекам и по телу, как в Военно-строительном училище, не было и помину. Директор института и все начальствующие лица говорили воспитанникам «вы», и это невольно ведет за собою бо льшую учтивость в обращении. Понятно, что с переходом в институт я ожил, сравнивая обращение в нем с таковым в Военно-строительном училище.
Не понимаю, чем я с самого моего поступления в институт мог не понравиться Лермантову. Казалось бы, можно было ожидать противного; я был довольно красивый, ловкий мальчик, с хорошими способностями. Лермантов был тогда женат на Вишневской (впоследствии, овдовев, он женился на Дубенской, дочери отставленного директора{339}339
Дубенский (Дубенской) Николай Порфирьевич (1779– не позднее 1849) – действ. статский советник (1817) из потомственных дворян Пензенской губ., обладал большим состоянием, симбирский вице-губернатор при губернаторе кн. А. А. Долгорукове (1811), директор Департамента податей и сборов Министерства финансов (с 1819). Жена: Елизавета Петровна Гартонг; дети: Петр (инженер-генерал-майор), Порфирий (кавалергард, адъютант воен. министра графа А. И. Чернышева), Николай (действ. статский советник), Михаил, Александра, Елизавета (замужем за генерал-майором Владимиром Николаевичем Лермантовым) и Прасковья.
[Закрыть] бывшего Департамента государственных имуществ в Министерстве финансов, разбогатевшего на службе), дочери хорошей приятельницы моей матери. Сам он был знаком с А. А. Дельвигом. В Военно-строительном училище маршировкой и тесачными приемами гораздо более занимались, чем в институте, так как в училище целый летний месяц употребляли на это, и воспитанники стояли в карауле, по ночам принимая главного и прочих рундов, о чем в институте не имели понятия. Следовательно, и по части маршировки и тесачных приемов, на которую Лермантов обращал особенное внимание, я был лучше многих. Но ничто не помогло мне. Лермантов насмешливо и неприятно обращался со всеми воспитанниками, которым он часто говорил, что им «надобно в ротные командиры не гвардейского полковника, а гарнизонного капитана», и в особенности был резок со мной. Он мне не давал покоя; на каждом шагу останавливал меня; то я не так хожу, то не так сижу, то не порядочно одет, то дурно держу ножик и вилку. Все это были придирки. Я, конечно, был благовоспитаннее многих моих товарищей, но, несмотря на это, Лермантов беспрерывно делал мне замечания в продолжение первых четырех месяцев моего пребывания в институте. Зная, что мне остается пробыть под начальством Лермантова менее года, я решился все вытерпеть, что мне стоило больших усилий.
В первое воскресенье после моего поступления в институт А. А. Дельвиг, живший тогда на даче близ Крестовского перевоза, прислал за мной человека на извозчике, как это он делал в бытность мою в училище, не зная, что воспитанникам института воспрещено ездить. Лермантов, подойдя ко мне, сказал, что за мной прислали дрожки, что ездить не дозволяется, а что если мои баронские ножки могут пропутешествовать к Крестовскому перевозу и в тот же день обратно, так как отпуска на ночь не дозволялись, то я могу надеть кивер и тесак и отправиться, но предварительно должен остричь свои баронские волосики. Надо было слышать, как все это говорилось, чтобы понять, в какое отчаяние можно было прий ти молодому юноше от этих слов; волосы же у меня были короче, чем у большей части воспитанников, но я немедля остригся под гребенку. По возвращении к 9-ти часам вечера в институт Лермантов после того, что я ему сказал, по принятому в институте обычаю: «Г[осподин] полковник, честь имею явиться, из отпуска прибыл благополучно»; приказал мне снять кивер, что надобно было исполнить по приемам. Впоследствии он каждый раз, по приходе моем из отпуска, заставлял меня снимать кивер с <тою> целью, <чтобы> удостовериться, не принес ли я чего-либо из дому, что было строго запрещено; но эта попытка поймать меня была постоянно не успешна. Лермантов никак не мог уличить меня в какой-либо вине; раз только, в конце августа, он встретил меня на Троицком мосту в коляске с Дельвигом, за что я был лишен отпуска в следующее воскресенье.
По снятии в начале 20-х годов офицерских мундиров с воспитанников института им всем оставили на кадетских тесаках серебряные темляки, которые они перед этим носили на офицерских шпагах. Впоследствии серебряные темляки начали давать только воспитанникам высшего класса, и то не всем, а большой их части, в том числе непременно фельдфебелю и старшим и младшим унтер-офицерам. В декабре 1829 г. перед вечернею зарей, когда все воспитанники были выстроены, Лермантов произнес речь, в которой высказал, что серебряные темляки раздавались до сего времени в слишком большом числе и таким воспитанникам, которые того не заслуживали, {в доказательство чего приводил, что} многие из воспитанников с серебряными темляками не выдержали экзамена и остались на второй год, а что по его настоянию Его Королевское Высочество герцог Александр Виртембергский будет впредь награждать серебряными темляками только действительно отличных по учению и поведению и что награждены в этом году 6 воспитанников из сорока, бывших в 3-й бригаде, из которых небольшое число получили впрочем темляки еще в предыдущем году. Вслед за тем он вызвал перед фронт этих шесть воспитанников; между ними были Сивков и я; я никак не ожидал получить эту награду; не говоря уже о постоянно неприятном обращении со мной Лермантова, надо было ожидать, что будут награждены все унтер-офицеры. Сивков был унтер-офицером в Строительном училище; при поступлении нашем в институт все унтер-офицерские места были заняты, но вскоре один из унтер-офицеров выбыл, и Сивков поступил на его место. Следовательно, Сивков мог надеяться на получение награды. Но Лермантов наградил фельдфебеля и только четверых унтер-офицеров и сверх того меня, не чиновного воспитанника. Раздавая темляки, он сказал мне: «Вы, конечно, этого не ожидали». Я в первый раз решился отвечать ему: «Если Вы удостоили представить меня, то верно я заслужил».
Несколько дней после награждения меня серебряным темляком пришел в институт Пассек Диомид Васильевич{340}340
Пассек Диомид Васильевич (1808–1845) – получил образование в Институте корпуса инженеров путей сообщения (1830) и Имп. Воен. академии (1837), участвовал в Кавказской войне (1840–1845), генерал-майор (с 1844), в 1844 командир Апшеронского полка, с 1844 командир 2-й бригады 20-й пехотной дивизии; убит 11 июля при Дарго.
[Закрыть] (убитый в чине генерал-майора на Кавказе в экспедиции 1845 г.). Он в 1829 г. кончил с особым отличием курс в Московском университете с званием кандидата физикоматематических наук и желал поступить воспитанником в институт. Опасаясь, что на приемном экзамене ему могут дать вопросы, которые в университетском курсе не были изучаемы, он хотел об этом навести справку. Не имея никого знакомых в институте и увидев в списке мою фамилию, тогда известную всем любителям поэзии, и зная, что я москвич, он во время класса рисования просил вызвать меня в приемную комнату. Когда я, по его желанию, объяснял о требованиях вступительного в 3-ю бригаду экзамена, пришел Лермантов и, сделав мне замечание, что я не должен был в классное время отлучаться из классной комнаты, приказал идти на мое место. Придя в класс, он заметил мне, что теперь, отличенный от других, я должен в особенности исполнять все постановления и служить примером другим воспитанникам, спрашивал, с кем я говорил и выказал явное неудовольствие, что такой взрослый господин и уже чиновник хочет поступить в институт, при чем выразил надежду, что он раздумает. Лермантов назвал Пассека чиновником потому, что последний был одет в университетский мундир с красным воротником и золотыми петлицами при шпаге. Конечно, полученная мной, неожиданно для всех, награда породила завистников и в особенности между поляками; один из них, Хилевскийн, немедля по уходе Лермантова сказал громко при мне: «Вот где же справедливость, Дельвиг всего четыре месяца в институте, подвергался постоянно замечаниям Лермантова, а получил серебряный темляк; я же все исполнял по воле начальника, не подвергался никогда замечаниям, а темляка не получил. Дельвиг и теперь, несмотря на полученную им награду, поступает против постановлений, и это ему обходится безнаказанно».
Действительно, несмотря на вышеприведенный мною ответ Лермантову и на незаконную мою отлучку из класса, Лермантов совершенно переменился в отношении ко мне, перестал придираться, был со мной чрезмерно учтив и даже извинял мне, когда случалось по воскресным и праздничным дням несколько опаздывать возвращением в институт к вечерней заре. Пассек вскоре поступил в 3-ю бригаду, что было очень неприятно Лермантову, тем более что в одно время с ним поступил еще старше его летами с отличием окончивший курс в Виленском университете кандидат физико-математических наук Ястржембский Николай Феликсович{341}341
Ястржембский Николай Феликсович (1808–1874) – полковник, инженер путей сообщения, проф. механики и строительного искусства институтов: корпуса инженеров путей сообщения, Технологического и корпуса гражд. инженеров; писатель, служил в Могилевском округе путей сообщения. Внес существенный вклад в становление прикладной механики, в методику преподавания этой дисциплины и используемую в ней русскую терминологию. В 1837–1838 при содействии Е. Ф. Канкрина издал «Курс практической механики» в 2 т. для подготовки техников-механиков: «Курс механики, примененной к машинам» франц. механика Ж.-В. Понселе был значительно переработан Ястржембским с учетом профиля Института корпуса инженеров путей собщения и дополнен новыми разделами «О движении машин вообще», «О движителях», «Об исполнительном механизме», «О сопротивлении строительных материалов». Курс Ястржембского стал вполне оригинальным учебником, подобного которому в России еще не было; за него автор получил в 1839 Демидовскую премию. Н. Ф. Ястржембский автор ряда научных статей в «Журнале путей сообщения»: «Влияние способа прикрепления цепей на сопротивление устоев висячих мостов» (1835), «Общая теория движения машин» (1838), «Выводы из опытов над трением, произведенных Мореном» (1839), «О построении мостовых арок из чугуна» (1840) и др.
[Закрыть], ныне (1872 г.) полковник в отставке. Лермантов терпеть не мог обоих вновь поступивших и в особенности Пассека, которого не называл иначе, как иронически г[осподином] штабс-капитаном. Кандидаты имели право на 10-й класс в гражданской службе, соответствующий в военной службе чину штабс-капитана. Лермантов постоянно придирался к Пассеку; осматривая воспитанников перед отпуском из института в праздничные дни, он часто находил, что Пассек дурно одет, и приказывал ему снять амуницию и оставаться в институте.
Общество, собиравшееся у А. А. Дельвига по воскресеньям, с наступлением мне 16 лет сделалось мне еще интереснее, и потому я с трудом от него отрывался, и через то несколько опаздывал. Пассек также опаздывал, но все же приходил несколько ранее меня, и ему объявлялось, что он в наказание в следующий праздник не будет отпущен. Когда же я приходил позже его, то мне Лермантов только делал замечание, что ему тем неприятнее мое опаздывание, что, не взыскивая с меня, он не может взыскать и с Пассека. Но случалось так, что в следующий праздник Пассек, освобожденный ради меня от наложенного на него наказания, был во время осмотра перед отпуском оставляем по придирке к какой-нибудь неисправности в одежде. Это очень бесило Пассека, от природы очень вспыльчивого; но он, в виду скорого производства в офицеры, отмалчивался, что ему стоило больших усилий.
Я уже говорил выше, что Военно-строительное училище не достигало цели ему предназначенной, а потому решено было его уничтожить, а увеличить вдвое число воспитанников института, который с этой целью был преобразован. Число воспитанников назначено было 240, которые составили две роты; первой ротой назначена бывшая рота института, а второю ротой бывшая рота Военно-строительного училища. Воспитанники были разделены по учению на четыре класса, из коих только первый сохранил название портупей-прапорщичьего, а прочие названы кадетскими. Репейки на киверах под помпонами были прежде у всех воспитанников унтер-офицерские; они сохранены только до 1-го класса, а прочие получили репейки рядовых. Обеим ротам были даны ружья и приказано было водить воспитанников на разводы и на смотры, делаемые в Высочайшем присутствии. Инспектор классов института был переименован в помощники директора по учебной части, и к штату института был прибавлен помощник директора по хозяйственной и строевой частям. Последним был назначен бывший директор Военно-строительного училища генерал-майор Шефлер.
Воспитанники Военно-строительного училища, вследствие этого распоряжения, были переведены в здание института 1 января 1830 г.
Шефлер в новой должности вздумал продолжать порядки училища. При нем остался прежний эконом института отставной полковник Пфеферн. Он ходил в мундире без эполет и в треугольной шляпе с султаном, из которого высыпались перья, и потому воспитанники громко называли его «рябчик». Пфефер начал кормить хуже, хотя по новому штату института сумма на пищу воспитанникам не была убавлена и было еще легче хорошо кормить 240 человек, чем 120. Хорошие повара, бывшие в институте, отпущены и заменены солдатами-поварами, бывшими в училище. Они раз сварили суп из гороху, которого нельзя было взять в рот; никто не ел его, несмотря на увещания и требования Лермантова и Шефлера. Воспитанники, выйдя из-за стола, кричали: «Пусть рябчик сам ест этот горох». Базен, узнав об этом, приехал в институт; он, выстроив воспитанников 1-й роты, сделал им выговор и обратил наше внимание на то, что он привык в нас видеть людей развитых, что он надеется, что мы, постигая, как важно всякое непослушание с нашей стороны, будем вести себя безукоризненно, и прибавил с особенным французским акцентом: «напрасно Вы не кушаете горох; очень хорошее кушанье горох, и я ем горох, и Его Королевское Высочество кушает горох, и все кушают горох». Базен приказал нам давать несколько дней сряду горох; мы его не ели, но, из уважения и любви к Базену, более не шумели, и тем дело это кончилось.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?