Читать книгу "Фотография на память"

Парень вслепую пошарил по столу, уцепил пальцами окурок и зажигалку. Прикурил, пыхнул, глянул наконец на Вадима.

Спросил вдруг коротко:

– Прыгнуть хочешь?

Вадим мотнул головой.

– Ну да, не похож ты, чувак, на прыгуна, – согласился парень. Сощурился. – Или похож? Ключи, чувак, в домоуправлении.

– Не дадут там. И времени нет.

– И правильно, чувак. Крыша, она не для всех. Это удел птиц. Когда у птиц устают крылья, они ищут безопасное место. В городе это крыши, чувак. Там, наверное, столько пуха, что хоть подушки набивай. Ты знаешь, что, если птица хочет вернуться в знакомое место, она выщипывает пух из подмышек? Поверь, чувак, это так. Пух лежит там кучами, серый, белый, перламутровый. В него, черт возьми, можно упасть и греться!

– А ключи?

Парень посмотрел непонимающе:

– О чем ты, чувак?

Он даже слегка разогнал дым перед собою.

– Мне надо попасть на крышу, – повторил Вадим.

– А-а, – важно кивнул парень. – Если тебе жить негде, живи здесь. На крыше холодно, чувак. И страшно. Я там был.

Он покашлял.

– Представь, ты лежишь, а на тебя глядят. Как в зрачки специальным фонариком светят. Только не в зрачки, а в самую душу. Ты с ними – один на один, чувак. Но это обман. Их много, и каждый с фонариком. А у тебя только средний палец.

– Понятно.

Вадим повернулся.

– Эй-эй! – Парень сделал попытку подняться. – Скажи, что не прыгун.

– Не прыгун я.

Парень протянул руку.

– Тогда помоги, чувак. Как присосало, честно.

Вадим, вздохнув, дернул. Отлепившись от дивана, парень хлопнул своего спасителя по плечу.

– Молодец, чувак, – он закачался на худых ногах. – Музыку слышишь?

– Нет.

– Правильно. Потому что вся она здесь, – он ткнул себе в висок пальцем. – Знаешь, кто поет? О, небезызвестный Мадди Уотерс!

– Ключи.

– Да, ключи. Я помню. Мадди Уотерс, и тот помнит.

Парень переместился в прихожую. Вадим последовал за ним. Открытая дверь на лестничную площадку заставила парня встать столбом.

– Так вот как ты сюда прошел!

Он прыснул в кулак.

– Что? – спросил Вадим.

– А я думаю, глюк, не глюк.

Хозяин квартиры нагнулся, осматривая полки этажерок. На пол полетели буклеты, монеты, книги в мягкой обложке, носки, кепка.

– Опа! – сказал парень, подняв указательный палец. – Это не здесь, чувак.

И они перебрались к вешалке.

Пока охлопывались карманы пуховиков и курток, Вадим твердил про себя: только бы Вика еще не прыгнула. Только бы не. Предчувствие холодило живот.

Он подумал, что мертвая Вика может исчезнуть со снимка, и схватился за фотографию. Прижал. Развернул. Вика смотрела насмешливо.

Смотри, прошептал он ей. Живи. Не исчезай.

В каком это фильме было? Кажется, в «Назад в будущее», там тоже на фотографии…

– Ха! – парень, присевший у обувной тумбы, выловил ключ из черного ботинка. – Я, черт подери, велик. Велик, что спрятал. Велик, что нашел. Велик!

– Можно? – спросил Вадим.

– Э, нет, – улыбнувшись, парень спрятал ключ в кулаке. – Я за тобой закрою. Пусть думают, как ты на крышу попал. Ну, если прыгнешь, конечно.

Вадим пожал плечами.

Они вышли из квартиры. Парень прошаркал в нишу к лестнице. Недолго поковырявшись в замке, он макушкой приподнял люк, а затем и совсем отвалил его. Синее, пересеченное проводами небо заглянуло вниз, затекло прохладой и горечью, сбросило пятнистый кленовый лист.

– Поднимайся, чувак, – слез, отступил в сторону парень.

– Спасибо… чувак.

Вадим поставил ногу на ступеньку из приваренного стального уголка.

– Слушай, – придержал его за полу куртки парень, – я открою тебя завтра. Где-нибудь к полудню. Выдержишь, чувак?

Вадим кивнул. Он быстро поднялся по лестнице, выбрался на серый унифлекс крыши и опустил на место люк. Что ж, теперь ждать.

Надо только…

Люк, клацнув, приподнялся.

– Эй, чувак, – зашептал парень, – если ты хочешь испытать себя, я очень тебя за это уважаю. Ты тоже велик!

– Спасибо.

– И это, – лицо парня выразило тревогу, – если будешь превращаться в птицу, не ту, которая вниз, а ту, которая вверх, береги одежду.

– Что?

– Ты слышал, чувак, ты слышал!

Парень исчез.

Скрежетнули в проушинах дужки замка. Вадим постоял, ежась, огляделся и прошел по плоской, с едва заметным наклоном крыше до ограничительного бортика.

Гудел воздух в забранных кожухами вентиляционных шахтах. Покачивались усы антенн. Натужно пели лебедки в лифтовой надстройке.

Город, расчерченный улицами, заставленный теснящимися домами, с облетающей пеной аллей и сквериков, казался желто-серым. В окнах горело солнце, перемещались коробочки автобусов и автомобилей, спешили куда-то люди. Поблескивала далекая река, а через нее тянулась тонкая гребенка железнодорожного моста.

Вадим снова достал фотографию. Не было никаких сомнений, снимали ее как раз отсюда, взяв на метр или два левее. Церквушка. Вывеска парикмахерской у Викиного правого локтя. Скол штукатурки.

Алька снимала с высоты.

Вадим повернул голову и увидел вентиляционный кожух с приставленными к нему поддонами. Вот оттуда, наверное.

В той реальности.

Он вздохнул. Провел по крыше инспекцию. Все шесть люков были закрыты. В дальнем конце обнаружился ящик с инструментами, видимо, давно забытый коммунальщиками. Ни птиц, ни надерганного с подмышек пуха.

Осторожно заглядывая вниз, убедился, что никто еще не прыгал – ни «скорой», ни толп, ни распростертой на асфальте фигурки.

Успел. Теперь ждать.

Он перенес несколько найденных у бортиков рулонов унифлекса в угол, навалил их горкой и спрятался за ними. В темноте сойдет.

Холодно не было. В небе закручивались облака и мелькали точки птиц. Крапало мало, будто из худой брызгалки. Хмыкнув, Вадим подумал, что уже вполне созрел как сумасшедший: уверовал в снимки с будущей датой, забрался на крышу чужого дома, караулит.

А девчонка возьмет и не появится.

Это ведь еще надо как-то ключи заиметь. Да и мало ли мест…

Алька моя, Алька! Алечка…

Глаза закололо влагой, Вадим со свистом втянул воздух, сел, потирая ушибленный от резкого движения локоть. Ничего, там, в конце, чудо.

Там. Чудо. В конце.

Он повторил это вслух. И обнаружил, что не верит, нет. Знает. Так и будет. Чудо в конце. И девочка Вика заберется на крышу, чтобы спрыгнуть с нее, а он ее остановит. Потому что по другому уже никак.

Вадим достал телефон и набрал номер.

– Вадим? Вадим, у вас все хорошо? – задребезжал в трубке взволнованный голос Скобарского. – Ответьте, Вадим!

Вадим зажмурился.

Тепло. Вроде бы второй день знаешь человека, но он уже тебе как родной. Бывает ли так?

Тепло на душе.

– Да, у меня все в порядке.

Голос дрогнул.

– Вадим, вы не скрывайте от меня ничего, – беспокоился Скобарский. – Вы мне теперь как сын!

– Нет, все хорошо, честно.

Он отключился. В горле стоял ком. Телефон в карман куртки попал только с третьего раза. Лицо свело, стиснуло, и Вадим обнаружил, что никак не может прекратить улыбаться. Держи дрожащими пальцами, не держи – разъезжаются губы.

Нервное.

«Как сын». Дмитрий Семенович, что же вы? Зачем вы? Не нарочно убили. В сердце. В тайный стыд. В убогую память. Снова.

Тут себя не простить…

Поздний ребенок. Пестуемый. Любимый. Потакаемый. Чего Вадимчик хочет? Что Вадимчик любит? А маму поцелует?

Ну, беги-беги.

И Вадимчик побежал. И забыл, вынул из души. Жизнь в ярких красках закрутила, завертела, поцеловала взасос.

Он попытался вспомнить и не вспомнил, когда родители переехали.

Зачем в деревню? Почему? Продали «однушку», отдали Вадиму половину денег и уехали – то ли к сестре отца, то ли к сестре деда. Он не был там. Вернее, был, уже после, заходил перед тем, как идти на кладбище.

Серый бревенчатый крепкий домик. Половички. Две застеленные кровати. Ходики с гирьками, и одна провисла чуть не до пола. В центре старенького серванта – его, Вадимова, фотография.

Стыдно. Он зажмурился, стуча пяткой в бортик. Потом затих. Родители встали за сомкнутыми веками: мама, полноватая, с толстыми, больными ногами, с нелепой заколкой в так и не поседевших волосах, худой, в противоположность ей, отец, в клетчатой рубахе с подвернутыми до локтей рукавами и шляпе-«пирожке».

А лиц нет.

Только у отца ловится розовая, бритвенно-тонкая, ползущая вправо ухмылка. И в этой ухмылке вся правда о нем, Вадиме. Противная, грубая, уродливая.

Забыл, сын?

Вадим запахнулся в куртку, сжался. Холодно. Выдуло все тепло. Алька, Алька, что мне делать?

Снимки мялись в кармане.

Небо темнело. Солнце жертвенно-красным вымазало подбрюшье далеким облакам. Шумела вентиляция. Снизу долетали автомобильные гудки. Хлопнули крылья – шальной голубь приземлился на бортик метрах в трех, покрутил головой, опасливо косясь бусинками глаз, и пропал.

Вадим навалился на унифлекс, осматривая крышу.

Никого. Если сегодня Вика не появится, наверное, придется дежурить и завтра. А завтра – двадцать третье.

А там мальчишки еще.

Он вздохнул. Алька, знаешь, я схожу с ума. Мне легко и страшно, и больно, и светло; и жутко, какой я есть, и все перемешалось в душе, ломая меня прежнего.

Или исправляя меня?

Он незаметно задремал. В череде смутных видений мелькали полуголые хохочущие палачи и люди в тряпках, висящие на дыбе, кого-то снимали старинным фотоаппаратом с «гофрой», рвалось вверх с подставки магниевое облако, бесконечный строй дорогих костюмов в «елочку» падал с поребрика в пустоту.

Спины, спины, спины…

Проснулся Вадим рывком. Кто-то стоял совсем рядом, по ту сторону рулонов. Стоял неподвижно, темной тенью на фоне более светлого неба.

Ухо уловило чужое дыхание.

– Ну вот и все, – сказала тень, всхлипнув. – Вот и все.

Она качнулась и приподнялась, шмыгнув носом.

Страх резкий, жгучий, вымораживающий (сейчас прыгнет!), заставил Вадима уцепиться пальцами за край бортика.

– Эй, – хрипло проговорил он, – ты это…

Тень взвизгнула.

– Блин, ты кто?!

Вадим с облегчением заметил, что она соскочила с края обратно на крышу. Не упала, не соскользнула вниз от его слов. Ох, дурак, дурак, сейчас бы, испугав, бился в бетон головой.

Он сглотнул.

– Ты что, следил за мной? – тень приблизилась и пнула рулоны. – Кто ты такой? Тебя Дюша послал, да?

В ее голосе слышались злость и слезы.

Ей было очень плохо, этой девчонке, решившей свести счеты с жизнью. Гадкое что-то случилось с ней, предательское. Когда весь мир вдруг тускнеет, сереет, выворачивается неприглядной изнанкой. Так взрослеют. Так ожесточаются.

А некоторые – прыгают.

Он чувствовал, каково ей. Плохо и холодно. Беспросветно. И колотит. Отчаяние и боль дергают изнутри. Как с ней говорить, Алька? О чем? Я же не могу соврать ей, что все будет хорошо. Здесь нельзя – неправду.

Вадим вздохнул.

– Я знал, что ты здесь будешь, – сказал он.

– Да? Кто ты, урод?

Он смотрел, как она нервно тискает мобильник, как жмет кнопки прыгающими пальцами, и не делал попытки пошевелиться. Свет встроенного в телефон фонарика на мгновение ослепил, продержался несколько секунд на лице, сполз ниже.

Погас.

– Я тебя не знаю! – выкрикнула девчонка.

– Я тебя тоже не знал, до позавчера, Вика.

– Ты обдолбаный, да? Ты откуда…

Она замолчала.

– Посветить еще можешь? – спросил Вадим.

Он достал и протянул фотографию.

Вновь вспыхнул фонарик. Пятно света, поколебавшись, нашло снимок и застыло на нем.

– Это что, я? – неуверенно спросила девчонка.

– Ага. И дату посмотри.

– Двадцать пятое…

Вадим сел, повел затекшими плечами.

– Хорошо, что ты не прыгнула.

– Я еще может прыгну! А число любое можно поставить! – девчонка переместилась со снимком к дальнему бортику.

– Здесь метров сорок, – сказал Вадим, перегибаясь и вглядываясь в скупо освещенные дорожки и магазинный неон «24 часа». – Внизу асфальт, лететь секунды две-три. Только это не твое. На фото ты – живая.

Фонарик включался еще дважды.

– Это фотошоп, – глухо сказала девчонка.

– Ага, – буркнул Вадим, – делать нечего.

– Возьми.

Она вернула фотографию.

Какое-то время они вместе, едва не касаясь друг друга плечами, смотрели вниз. От Вики пахло пивом и напряженным ожиданием.

– А я ключи у соседки свистнула, – сказала она.

Вадим неопределенно качнул головой.

– Бывает.

– А на фото я здесь же, на крыше.

– Ага.

– Это что-то значит?

– Я думаю, да.

Они помолчали. Вика шмыгнула носом, постучала ногтями по поверхности бортика, посмотрела на Вадима.

– А меня предали, знаешь? – произнесла она срывающимся голосом.

И уткнулась Вадиму в плечо. Челка «мыс Канавэрел» уколола щеку.

Он не знал, как успокаивать ревущих девчонок. Не случалось как-то. Алька вообще была не из рев. Поэтому просто слушал.

Было тепло и тревожно.

Чужой человек доверчиво жался к нему, и Вадим казался себе большим и добрым, способным объять собой мир. Он вспомнил Алькины слова из ночного сна и усмехнулся.

Он мало что понимал из того, что сквозь слезы рассказывала ему Вика. Выталкивала, будто грязь. Выстукивала зубами. Он гладил ее по волосам, и мысли сплетались из ее слов, но были путаны и ленивы. Плыл куда-то неизвестный Дюша-предатель, его голова лопалась от долгов, обещаний и анекдотов, у него были глаза и улыбка, с ним было классно, пиво, кино, браслетик на любовь, она его так… так…

Патлатые Дюшины друзья, чей-то день рождения, было смешно, было весело, пиво горчило, от него туманились лица, губы у Дюши были горячие, я отойду, я отойду и вернусь, сказал он. Готика навсегда! Тренькала гитара, кто-то тискал ее…

А она отрубилась.

Наверное, это хорошо, что она отрубилась?

– Хорошо, – серьезно сказал Вадим.

– Я знаю, я сама дура, – горько сказала Вика.

Ее растолкали утром и выпроводили из квартиры – гуляй, только молчи в тряпочку, она шаталась по городу, не узнавая ни улиц, ни домов, ни с того ни с сего ее разбирал смех, отдавая резью внизу живота, она вымокла, и где-то по пути потерялись жакет и желание жить.

А вечером она зашла к соседке и украла ключи.

– Понятно, – вздохнул Вадим.

Не было звезд. Светились редкие окна. Пробегали по стенам мазки фар. Мерцая, потрескивали вывески. Город засыпал, сонно подсвеченный опутавшими его электрическими цепями. В него было странно смотреть. Как в пустоту. Как в пропасть.

Воздух казался соленым.

– Холодно, – сказала Вика, опускаясь на унифлекс.

Съежилась, обхватив колени руками. Вадим снял куртку, набросил девчонке на плечи.

– Может, тебе пойти домой?

Он не увидел, скорее, почувствовал мотание головы.

– Не, давай посидим еще.

– А не хватятся?

– Я уже взрослая.

Вадим, присев, подобрал ногу под себя.

– Как-то грустно ты это сказала.

– Ага. А ты можешь убить Дюшу?

– Вик, я и спасать-то не особо умею.

– Я же увижу его в школе. Они там все…

– Вик, – Вадим поймал в свои ладони холодные ладошки Вики, – посмотри в себя, пожалуйста: чего ты по-настоящему хочешь?

– Не знаю.

– А ты сильно посмотри.

Он держал ее руки, пока они не стали теплыми.

– Забыть, – после долгого молчания сказала Вика. – Все забыть, будто ничего не было. Ни Дюши, ни… Ты можешь так сделать?

Вадим отнял ладони.

– Нет.

Девчонка пошевелилась, скрипнули рулоны.

– Никто ничего не может.

– Ты можешь. Сама.

– Покажи еще, пожалуйста, фотографию, – попросила Вика.

– В куртке, во внутреннем.

Вадим прислонился к бортику спиной, наблюдая, как кружок света от телефонного фонарика, подрагивая, ползет по вновь извлеченному снимку.

– Я здесь веселая, – сказала Вика.

– Это снимала девушка, которой уже нет.

– Почему?

– Она погибла четырнадцатого.

– Но фото…

– Я знаю. Но так есть. Алька… – Вадим запнулся, зажмурился на мгновение, пережидая боль, свирепо цапнувшую сердце. – Я думаю, это от Альки. Как прощальный привет.

– Это была твоя девушка? – тихо спросила Вика.

– Да.

Девчонка близко-близко нагнулась к фотографии, так, что отсвет фонарика лег на лоб, брови и переносицу.

– Двадцать пятое…

– Чудеса случаются, Вика. И Алька хотела, чтобы я тебя спас.

– Я не понимаю, как так может быть.

– Я и сам… – Вадим втянул сентябрьский воздух носом и сказал то, на что надеялся изо всех сил: – Может быть, двадцать пятого она появится и снова сделает ваши снимки. Понимаешь? Если я помогу вам всем…

Он замолчал, чувствуя, как нелепо звучит надежда.

– Ты думаешь, она придет двадцать пятого сюда, на крышу?

– Но кто-то же это снял! – отчаянно сказал Вадим. – Или снимет. А кроме Альки некому.

– А хочешь…

Запиликавший телефон не дал Вике договорить.

– Да, мам, – сказала она в мобильник.

Из слабо прижатого к уху динамика донесся визгливый женский голос, срывающийся на крик.

– Сейчас же!.. – расслышал Вадим. – Где ты? Совсем отбилась! Быстро домой! Мы тут с ума сходим! Я «валерьянку» уже и себе, и отцу твоему…

– Мам, у меня все хорошо, – зашептала Вика. – Ну не истери, пожалуйста.

– Истери!?

– Мам…

Вика отвернулась, отошла, и женский голос перестал быть слышен. Вадим подумал, что тринадцать лет назад телефоны были редкостью, а ему в ее возрасте и в голову бы не пришло возвращаться домой позже десяти вечера.

Хотя, наверное, Вадимчику и это простили бы.

Он получил ремня всего один раз, лет в шесть, когда врубил «психа», убежал во дворы, и его искали с милицией.

– Ты извини, – подошла Вика, – мама на самом деле добрая, просто волнуется, вот и кричит.

– Пойдешь?

– Ага, – темный ком куртки ткнулся ему в грудь. – Спасибо.

Вадим поднялся, просунул руки в рукава.

– Ну, тогда, наверное, и я пойду.

Куртка еще хранила Викино тепло. Ночная крыша бугрилась непонятными наростами. То ли кожухи, то ли ящики, то ли будки выросли как грибы. Вроде ведь не было. Вадим запнулся о провода и едва устоял на ногах. Квадратная горловина люка мелькнула в стороне.

– Вика, мы прошли лестницу.

– Нам второй подъезд.

– А-а.

– Ой, – остановилась Вика. – Я же спросить хотела: у тебя еще много фотографий?

– Три, – сказал Вадим.

– Ага. Там тоже надо кого-то спасти?

– Только на двух не совсем ясно, кого.

– Хочешь, я тебе помогу? У меня папа жуть как любит такие вещи, все такое таинственное, мистическое.

Вадим задумался.

– Мне, наверное, придется по области помотаться. Если у вас есть машина…

– Есть! – воскликнула Вика. – Только я с вами.

– А школа?

– Пропущу. Все равно начало учебного года. Еще можно.

Нужный люк нашелся через минуту.

Электрический свет лестничной площадки ударил по глазам. Вытертая плитка. Угол стены. Из верхнего мира – в нижний, подумал Вадим, спускаясь вслед за Викой.

Замок висел на верхней перекладине.

Вадим опустил люк, Вика подала ключи. Скрежет дужки в проушинах показался безобразно-громким. Вадим неожиданно представил себе любителя Мадди Уотерса, проверяющего в полдень его, Вадима, наличие на крыше. Подумает ведь, что улетел. Превратился в птицу и —фьють. Махая руками-крыльями. Легенды еще пойдут. Жалко, из подмышек ничего не выщипал.

Вадим фыркнул.

– Ты чего? – спросила Вика.

– Так, ерунда. Вспомнил кое-что.

Он подергал замок – держится.

– Зайдешь со мной?

Он шагнул с последней ступеньки и при свете наконец смог рассмотреть девчонку с фотографии внимательно. Глаза припухли, тушь потеками застыла на щеках, нос покраснел, блузка едва заправлена, чулки и юбка в побелке. Одна челка держится молодцом.

– Ночь уже, – сказал Вадим. – Как на меня посмотрят?

– Подумаешь! Ты только не говори, что я прыгнуть собиралась.

Вадим полез в карман джинсов.

– Подойди.

– Чего? – огрызнулась Вика.

– В таком виде тебе точно устроят допрос.

Он достал квадратик платка, развернул, встряхнул, послюнявил краешек. Улыбнулся:

– Не брезгуешь?

– Вот еще.

Следы косметики оттирались трудно. Вика морщилась, вздыхала, Вадим, присев, собирал грязь платком с симпатичного, по-детски округлого лица.

– Халтура, конечно, но хоть что-то, – оценил он свои труды.

– Не страшно. Так зайдешь?

– Если не будешь представлять меня своим женихом.

Вика, побледнев, закусила губу.

– Не напоминай, пожалуйста, о таком, – произнесла, отвернувшись. – Не хочу помнить.

– Извини.

Они пошли по лестнице вниз. Пролет за пролетом, с каждой ступенькой Вика шагала все медленней, пока не остановилась совсем.

– Знаешь, – грустно взглянула она на Вадима, – я лучше все-таки одна.

Вадим легонько щелкнул ее по носу.

– Само собой.

– Эй, я тебе не ребенок! – замахнулась на него Вика, ткнула кулачком в плечо. – Я сама могу тебе щелбана…

– Ладно, – Вадим сунул руки в карманы. – Пока, что ли?

Девчонка кивнула.

– Ты приходи после двенадцати. Я уговорю папу. Он вахтовик, у него сейчас отпуск. Он даже рад будет, честно.

– На каком живешь-то?

Вика потискала пластиковый поручень.

– На следующем, на третьем. Пятьдесят седьмая квартира.

– Ну, все тогда, пока.

Вадим, застегнув куртку, спустился на площадку между третьим и вторым этажами, дождался сверху звонка в дверь, щелчка «собачки», женского возгласа: «Вика, боже мой! Тебе разве не стыдно?» и устало побрел к выходу из подъезда.

У почтовых ящиков, когда до алого маячка магнитного замка осталось преодолеть два метра, он вдруг застыл. Ему внезапно ясно представилось: там, снаружи, Алька. В серых брючках, в песочного цвета плаще, белый шарф на шее. Такая, какой он видел ее в последний раз.

Мертвая Алька.

Вадим вздрогнул. Затаил дыхание, прислушиваясь. Тихо. Только кровь шумит в голове. С чего подумал? Ночной крышей, что ли, навеяло? Какая все-таки кинговщина лезет…

Мысль прервалась.

Что-то стукнуло за дверью, будто легонько переступили на каблуках. Смех, тихий, рассыпчатый. Показалось? Или на самом деле?

Пахнуло землей и сыростью.

Вадим стиснул зубы. Я не верю в тебя мертвую, Алька.

Замок запиликал под пальцем. Он толкнул дверь плечом, и она распахнулась в ночь, раздерганную пятнами света. Скамейка. Урна. Бумажный стаканчик. Никого. Лишь с темной детской площадки доносятся голоса. Вон и смех тот самый. Оттуда. Сам себя пугаешь, дурак.

Вадим поежился, нахохлился и потопал домой.

Город спал. Вадим ему, видимо, снился в дреме, и он провожал его фонарным светом, про себя, наверное, удивляясь молодому человеку, что вслепую, пошатываясь, плетется домой по лужам, потому что тоже почти спит.

Впрочем, чему здесь удивляться?

Сон на то и сон. Город кажется живым существом. Асфальт под ногами – бесконечным. Ветки деревьев – вздорными охранниками. Нельзя! – говорят они. И р-раз! – по шее. Нельзя! И второй – по щеке, по губам.

Вадим отмахнулся, получил в третий раз и только тогда разлепил глаза. Непонятно где, непонятно как. То есть, понятно как. Заснул на ходу.

Он выбрался из сплетения ветвей, гадая, куда его занесло. Рядом глыбились дома, молодой скверик обступал облетевшими кривыми осинками, пахло несвежими продуктами, и, пройдя влево, Вадим обнаружил сетчатую загородку, а за ней – мусорный контейнер. В другой стороне нашлась тропка и вывела его к проходу между домами.

Оказалось, он почти дошел.

Во сне, на автомате, как какой-то лунатик. И, слава Богу, никого не встретилось ни во дворах, ни на улице, Алька хранила.

Еле-еле Вадим поднялся на свой этаж, сквозь мутную пелену кое-как доелозил ключом в замке до возможности распахнуть дверь и, не раздеваясь, не снимая обуви, прошел в комнату и рухнул на кровать.

Хорошо, все фото разобрал, подумалось ему.

Затем была тьма, долгое ничто, которое вобрало его в себя и качало, качало, пока реальность не завибрировала нудным телефонным зуммером.

– Аллё.

Вадим кое-как нащупал трубку, приложил к уху.

Синевато светилась комната, незашторенный край окна слепил разыгравшимся солнцем. Это сколько же сейчас?

Казалось, минуту назад лег…

– Аллё, – повторил он.

– Вадим, – на том конце попытались говорить сдержанно, но сорвались на крик. – Вадим! Пришел ответ! Деньги уже на счету, нас ждут, нам зарезервировали палату!

– Это кто?

Трубка озадаченно примолкла.

– Это Скобарский, – прошептала она наконец. – Вы меня помните, Вадим?

– А-а, да, да-да, – Вадим сел на кровати. – Дмитрий Семенович, скажите, пожалуйста, который сейчас час?

– Одиннадцать. Вы пьяны?

– Нет. Я просто только что проснулся.

Скобарский облегченно рассмеялся.

– Простите, ради бога, тогда. Мчусь, лечу за билетами, понимаете?

– Понимаю. Удачи.

– Но двадцать пятого я вас жду, – успел добавить он.

Одиннадцать.

Какое-то время Вадим прислушивался к себе. Тело ныло, ныли пальцы в неснятых ботинках. Чесалась шея. А в душе уже второй день не было апатии. Хотелось дожить, доделать, дождаться двадцать пятого. Странное было чувство – чувство тревожного ожидания.

Чувство ожидания Альки.

Три фотоснимка. Еще три. Спасти мальчишек. Позвонить по телефону спасения. Найти человека с неудачного кадра.

Ничего невозможного.

Разве Алька послала бы фото, если б это было не в его силах?

Он слабо улыбнулся. Пусть и самообман, пусть. Только ведь не совсем самообман. Есть же дата? Есть. Важно ли все остальное?

Вадим достал фотографии.

Они уже обтрепались. Викина была согнута пополам. На Скобарском обнаружился захватанный грязным пальцем край.

И все же они были как родные – девчонка, чуть не шагнувшая с крыши в пустоту, Дмитрий Семенович, отчаявшийся найти деньги на операцию. Даже чумазые Вовка и Егорка казались то ли племянниками, то ли детьми близких друзей.

Предощущение чего-то грандиозного, невероятного, да, да, возвращения Альки выстрелило Вадимом сквозь всю квартиру к двери. Дверь оказалась не закрыта с ночи. Тут он, конечно, не хомяк, тут он беспечный свинтус.

Все равно. Все равно!

Он задержался на кухне, присосавшись к чайнику, заскочил в туалет, а затем его вынесло, выперло на лестничную площадку, вниз, во двор, на улицу.

Беги, живи, спасай!

Конечно, надо еще определить, что за «…сково» такое. Матросково. Телясково. Пинское-Усково какое-нибудь. Карта нужна, вот что.

Киоск «Роспечати» на углу зазывно пестрел обложками. Звезды кино и эстрады, рекламируя издания, улыбались прохожим.

Вадим едва не пролетел мимо.

– Извините, – постучал он в бликующее окошко, – у вас карта области есть?

– Атлас автодорог подойдет? – спросила киоскерша, подавая красно-зеленую книжицу.

– Сколько?

– Сто двадцать.

Вадим порылся в карманах и выковырял оставшиеся после вчерашних сосисок в тесте деньги. Две пятидесятки, несколько рублевых монет.

Набралось.

– Вот.

Он сунул купленный атлас за пазуху.

Так, теперь сесть где-нибудь, спокойно изучить. Или сразу на автовокзал? Есть же областные маршруты, наметить два или три.

Если Алька фотографировала, то вряд ли далеко, чтобы по времени уложиться. Вика, Скобарский, мальчишки – город, деревня, потом вернуться. Все в один день. Двух-, максимум, трехчасовое удаление где-нибудь. То есть, круг километров в сто пятьдесят.

Ноги снова вынесли Вадима на Гагарина. Желто-коричневый двор с коробкой гаража, переулок, граффити и – вот она, высотка, на крыше которой он дежурил ночью. Даже кажется уже, что этого не было. Или было не с ним. В кино.

Зайти? Вроде договаривались.

Пятьдесят седьмая – номер Викиной квартиры он запомнил лучше, чем номер собственной. Подъезд второй.

Конечно, родители ей вряд ли поверили.

Он бы и сам не поверил. В великовозрастного ухажера, скорее, поверил бы. В ночь у подружки – может быть. Но лучше уж явиться и попасть в двусмысленную (здравствуйте, я знакомый вашей дочери – да?) ситуацию, чем пообещать и подвести.

Вадим перебежал через дорогу, протиснулся у остановки между автобусом и такси и перешел на быстрый шаг. Мелькнули кусты, палатка с овощами. Солнце стекало с окон, слепило, играло в бабье лето, люди в искристом воздухе не шагали, а плыли над листьями и тротуарами.

Жалко, Алька не видит.

– Ура!

Вадима толкнули в плечо, подергали за рукав, схватили за пальцы. Джинсы. Кожаная куртка. Под курткой – топик и голый живот. Счастливая Викина физиономия – уже напротив. Челка исчезла, сменившись пробором и зачесанными за уши прядями, но помада осталась черной. То ли дань субкультуре, то ли ей так нравилось.

Нос наморщился, в зеленых глазах – радость.

– Пойдем, пойдем!

Она повлекла его в сторону от дома.

– Куда? – только и смог выговорить Вадим.

– Ну, мы же не в квартире машину храним!

Вика как ребенка повела его по дорожкам к асфальтовому «карману», в котором, окаймленные столбиками и пятнистыми тенями, стояли автомобили. «Хонда», «тойота», старенькая, баклажанного цвета «мазда».

– Пап, вот!

Дверца «мазды» открылась.

Викин отец оказался плотным мужчиной, чуть пониже Вадима. Прищурился. Подал руку.

– Александр.

– Вадим.

Глаза у Александра были как у дочери – зеленоватые. Крепкие руки. Слегка одуловатое лицо – лицо человека за сорок. Короткий бобрик светлых волос. Джинсы. Теплая рубашка. Запах табака.

Сам Вадим пах, наверное, жутко, пропотел, спал в одежде, все мятое, но Александра его вид не смутил. Появилась-пропала складка на лбу, и все.

– Садитесь! – забравшаяся на заднее сиденье Вика опустила стекло. – Садитесь же! У нас время!

– У нас время? – спросил Александр Вадима.

– Да. Надо только определиться с маршрутом.

– Давайте попробуем.

Забравшись в салон, они одновременно хлопнули дверцами. Александр выключил чуть слышно болботавшее радио, посерьезнел.

– Вичка сказала мне, что вам надо кого-то спасти. Что у вас какие-то фотографии…

Он посмотрел Вадиму в глаза, чуть сузив веки, словно пытаясь понять, можно ли будет доверять его словам.

– Я, Вадим, многое видел. И необъяснимое, и вполне объяснимое. Мне бы не хотелось…

– Пап! – привстала Вика.

Отец обернулся к дочери.

– Погоди. Я хочу понять, были ли у тебя серьезные причины два дня не ночевать дома. Я понимаю…

– Одну ночь я была у Катьки!

– Все равно, – сказал он и снова повернулся к Вадиму: – Вы можете мне показать?

Вадим кивнул.

– Вот, – он протянул фотографию с Вовкой и Егоркой.

– Спасибо.

Викин родитель изучал снимок долго, задумчиво всматривался в углы, в дату, в пожарище, несколько раз недоверчиво поднимал глаза на Вадима и вновь приникал к снимку.

По лобовому стеклу, с той стороны, ползла оса, шевелила усами. Тень от близкого тополя елозила по «мазде», то затемняя салон, то открывая его солнцу.

Сзади тихо сидела Вика.

Вадим подумал, что ей надо сказать, чтобы восстановила челку. Иначе сходства не будет.

– М-да-а, – протянул Александр. – Не похоже… То есть, можно придраться… И что вы думаете об этом, Вадим?

– Будет пожар. Сегодня или завтра. Мальчишки могут сгореть.

Вика протиснулась между сиденьями.

– Мне дайте посмотреть.

Александр поднес фотографию к ее глазам.

– Смотри.

– Пап, ты видел число? – с придыханием спросила Вика. – Двадцать пятое!

– Видел.

– В общем, мне надо найти эту деревню, – сказал Вадим. – Там щит, но название полностью в кадр не вошло. У меня тут атлас…

Он вынул недавнюю покупку.

– Это незачем, – сказал Александр, снова всматриваясь в фотографию. – Я эту деревню помню.

– Помните?

– Ну да, – кивнул Викин отец. – Прошлой осенью мы на Веденеевские болота за клюквой не через Пряхино, по северной дороге поехали, а через Утегру и Юколу, забирая восточнее. И как раз эту деревеньку просквозили. Километров сто будет. Клюквы с того краю было!.. А там, где пожарище, вообще-то дом стоит…

Он умолк, задумавшись.