Читать книгу "Фотография на память"

– Десять дней.

– Что?

– Десять дней, – повторил человек, все также оставаясь лицом в тени. – Да или нет?

Вадим вздрогнул – в голосе проскользнула едва сдерживаемая злость на непонятливого посетителя.

– Да.

Человек сказал мягче:

– Тогда звони.

И отодвинулся, открывая висящий на стене телефон.

– Кому? – спросил Вадим.

– Тебе лучше знать.

– Но я…

Вадим почувствовал неудовольствие человека и замолчал.

На телефоне не было ни кнопок, ни диска. Матовый черный прямоугольник со сглаженными углами. И трубка.

Звонить? Как звонить? Кому звонить? Разве у него есть кому звонить? Здесь наверняка не предоставляют связи с тем светом. Или предоставляют?

Он взял трубку, повертел, приложил к уху.

Квакали себе короткие гудки, квакали, и вдруг пошел длинный тон соединения. Ту-у-у…

– Алло? – сказала трубка.

Голос он помнил. Сердце помнило.

Хрипловатый, раздраженный. Когда ссорились…

– Алька!!! – не веря, заорал Вадим, затылком ощущая, как недовольно морщится от крика человек за его спиной. – Алька, это ты?

– Блин, Вадим, – сказала Алька. – Кто еще? Это мой номер.

Горло стиснуло.

– Алька, – зашептал Вадим, – Алечка, вернись, пожалуйста! Ты слышишь? Вернись.

– Ты серьезно? То прогонял-прогонял…

Вадим уткнулся лбом в стену.

– Прости меня. Алька.

– Ну, я даже…

В трубку внезапно ворвался резко наплывший рев двигателя, жалобный визг покрышек, звук бьющего стекла, еще какие-то звуки – шипение, скрип, какое-то бульканье.

Затем стало тихо. Тихо и страшно.

Это прошлое, обмирая, понял Вадим. Это тогда. Это – тот самый день. Я звоню в четырнадцатое сентября.

Алька там сейчас умирает. Снова.

– Алька…

Тишина.

– Алька! – крикнул он, не надеясь дозваться.

– Блин, Вадька, – ожила трубка, – тут какой-то сумасшедший ездюк сейчас…

– Все.

Высокий человек прижал рычажки ладонью. Алькин голос потух. В трубке зашипели помехи.

– Погодите, – растерянно произнес Вадим, – это же важно…

– Все, – твердо повторил человек.

Спорить с ним было бесполезно.

– И что теперь?

Человек, казалось, задумался.

– Теперь? Возвращайся домой. Настройка… скоро произойдет.

– Но…

Стукнула дверь, и Вадим обнаружил, что стоит на крыльце, а ступеньки ведут в траншею. Пальцы высокого человека, казалось, все еще жмут плечо.

Я слышал Альку. Я слышал. По-настоящему. Я не сплю. Это значит – все? Пятая не нужна? И я могу…

Прихрамывая, он сошел на полоску земли.

Домой? Конечно же, домой! Если Алька… Господи, если Алька!.. Не думать! Не спугнуть! Ведь чудо же, нет? Телефон спасения – чудо, звонок – чудо. Фотографии! Можно же надеяться на еще одно?

Вадим заторопился.

Алька! Раскачивались дома и липы, ходуном ходила земля. Мир, похоже, предпринял новую попытку сбросить его с себя, накатывал слева и справа, толкал в спину, грозя захлестнуть, накрыть, выкинуть. Солнце бродило по небу, свихнувшись, кругами. По часовой и против. Трещал, выламываясь, асфальт. Гнилым золотом осыпались листья. Воздух приобрел удушливую сладость, забился в горло.

Где же горечь?

Вадима то прижимало к тропе, то подбрасывало вверх, ветер хлестал его по щекам, а песок искорками колол глаза.

В конце концов, мир застонал, скорчился и раздался в стороны, а Вадим удивленно остановился между двумя одинаковыми гаражами с одинаковыми потеками ржавчины. У двух одинаковых ворот лежали шины-двойники, у двух идентичных горок щебня валялись мятые алюминиевые близнецы из-под колы.

Раздвоенность не исчезла даже когда Вадим мотнул головой.

Несколько шагов. Две канавы, четыре контейнера, две полуразвалившихся стены, две эстакады. Правда, с эстакадами не все было гладко – на одной вместо горбатого «москвича» стояли «жигули».

Странно. Будто две версии мира. Почти не отличимые, но все же разные. С Алькой и без Альки? Или это и есть настройка?

Вдалеке подрагивали силуэты одинаковых высоток.

Все равно, домой, домой! Вадим заковылял между двойниками. Десять метров по тонкой разделительной линии. Двадцать. Одиннадцатый-б. Одиннадцатый-а. Замаячила площадка с мальчишками и зеркальное ее отражение, замаячила щель. Одна.

В спину неожиданно дохнуло холодом.

Вадим обернулся, и на его глазах со звуком лопающегося мыльного пузыря слиплись липы, слиплись два гаража в один, слиплась тропа и камни, и одуванчики, и облака, и листья, и доски, и надписи, и сам свет.

Хлоп. Хлоп. Хлоп. Все ближе и ближе.

В хлопках чувствовалась неотвратимость. Хлоп. Две канавы в десяти метрах сложились в одну. А одного его во что сложит? В ничто?

Вадим побежал.

Он почти успел добраться до площадки, когда очередной хлопок произошел впереди, два железобетонных столба стремительно соединились в один, и этот, единственный, выступил ему навстречу – ни свернуть, ни затормозить.

Удар пришелся в скулу и в грудь. Влет.

Воздух вышибло из легких, резко дернуло глаз, боль сверкнула молнией. Вадим упал. Но прежде, чем потерять сознание, услышал, как над ним, будто издалека, говорят мальчишки.

– Ух ты, – сказал один, – мужик в столб, с разбегу! Видел?

– Не-а, – ответил второй.

– И я, блин, не снял…

– Он просыпается?

– Кажется, да.

Голоса были тихие, на грани слышимости. Голоса проникали сквозь пленку забытья и тянули его из вязкой, тесной, ограниченной темноты.

Один голос он, кажется, когда-то знал.

– Смотрите, у него глаз!

– Девушка, вы бы убрали фотоаппарат.

– Я хочу снять момент пробуждения.

– Что?

Вадим рванулся из темноты и из постели. Всколоченный, перебинтованный, с левой, упрятанной в гипс рукой.

– Алька!

– Блин, кадр мне испортил.

– Алька.

Он облапил Альку, неуклюже, как смог, прижал к себе. Вот она, господи, вот она, рядом. Живая. Теплая. С «Никоном», больно упершимся в живот. Пахнущая горьким сентябрем и чем-то весенне-цветочным. В джинсах и толстом сером свитере. Том самом, с белыми галочками.

Живая.

Ему сделалось так хорошо, так светло и спокойно, что он едва не поверил, что это сон. Жалко, если бы это был сон.

– Ущипни меня, – попросил он Альку.

– Так? – отстранившись, Алька ущипнула гипс.

– Нет, по-настоящему.

– Пожалуйста. – Щеку куснуло. – Доволен?

– И поцелуй.

Серые Алькины глаза сощурились.

– Десять дней бегал, а теперь целуй тебя, да? Помнишь, ты позвонил? Меня тогда еще какой-то идиот…

– Десять? – выдохнул Вадим.

– Да!

И Алька, железная Алька, которая могла загнуть трехэтажный, шмыгнула красным носом.

А затем упала ему на перебинтованное сердце, уткнулась мокрым лицом, задышала слезами и обидой. Вовсе не железная и совсем родная.

– Ну что ты.

Вадим гладил высветленные волосы и смотрел, как они подрагивают и темнеют на солнце.

– Обгорел, руку сломал… – шептала, успокаиваясь, Алька под его ладонью. – Живого ж места нет… Что ты делал-то?

– Спасал.

– Кого?

– Тебя. Себя. Больше тебя, Алька.

– И как?

– Кажется, удачно, – Вадим улыбнулся.

– Еще лыбишься тут…

– Хомяк?

– Нет, – сказала Алька, утирая глаза, – хомяки такими худыми не бывают.

– А где я?

– В палате, в травматологии.

– Все десять дней?

– Нет, до вчера ты бегал где-то. И набегал вот.

Вадим покрутил звенящей головой.

Койка. Рядом, в метре, вторая, пустующая, заправленная тонким одеялом грязно-зеленого цвета. Между койками – тумбочка, на которую Алька выложила пакет с апельсинами, непременный для посещения больных. В бежевую шершавую стену вмурован пятачок радиорозетки.

За сидящей на стуле Алькой, вполоборота стояла медсестра. Лицо ее было задумчиво-отстраненным. Через секунду она, чему-то кивнув, тихо вышла.

– Эх, Вадимка, какой ты все-таки кадр загубил! – оживилась Алька, повернув к нему экранчик фотоаппарата. – Это же не пойми что.

Вадим подхватил, приближая, «Никон».

На экранчике помимо грязного стекла, подоконника и угла подушки срывалась за край кадра пробудившаяся фигура, часть загипсованной руки, всколоченный затылочный вихор.

– Удалить?

– Нет.

Вадим поднял глаза на Альку.

Он вдруг понял, что все складывается так, как и должно сложиться, все замыкается, сходится, завершает движение во времени, последняя фотография становится первой, и вот оно, вот, двадцать пятое число циферками горит в уголке.

На этой фотографии – он сам.

– Алька, – сказал Вадим, ощущая, как, всколыхнувшись, страшная память о четырнадцатом сентября, распадается, умирает окончательно, – сможешь сделать еще четыре снимка?

– Это важно? – спросила Алька.

Вадим кивнул.

– Это люди, которые мне помогли.

– Хорошо, – сказала Алька и придвинулась. – А я еще вот что сняла. Случайно. Ну совершенно. Вообще – чума!

И она, смеясь, показала ему фото с телефоном спасения на мутном рекламном щите.