Читать книгу "Не только кимчхи: История, культура и повседневная жизнь Кореи"

12
Под шелест ассигнаций

1910-е гг. – в Корее появляются и входят в обиход бумажные банкноты

Так получалось, что отношения с деньгами у корейцев долго не складывались. Мало кто из соседей считал корейцев торговым народом, и на это, похоже, были основания. Подавляющее большинство корейцев были крестьянами и вплоть до XIX века жили натуральным хозяйством, относясь и к торговле, и к деньгам с большим подозрением. Вовсе не случайно в традиционной конфуцианской Корее торговцы считались низшей из четырёх основных профессий (престиж этих четырех профессий определялся в следующем

порядке: чиновник, крестьянин, ремесленник, торговец).

Правда, корейское правительство первый раз попыталось ввести в обращение монеты ещё в Х веке. Об этом говорится в корейских учебниках истории, авторы которых, однако, предпочитают умалчивать об одном немаловажном обстоятельстве: попытка закончилась полным провалом, ибо монетами в Корее ни в Х веке, ни в последующие столетия никто пользоваться не хотел. По-настоящему монетизация экономики Кореи началась только в XVII веке, а монетизация налоговых выплат, то есть отказ от выплаты налогов натурой, – вообще дело XVIII и XIX веков.

Таким образом, по-настоящему товарно-денежной экономика Кореи в действительности стала только в колониальные времена, то есть в период с 1910 по 1945 год. Именно тогда деньги – как бумажные купюры, так и монеты – вошли в повседневную жизнь корейцев, и именно в это время заметная часть работающих корейцев начала, как говорится, жить на зарплату.

В колониальный период Корея хотя и являлась частью Японской империи, обладала особым правовым статусом. Касалось это и её банковской системы. У Кореи, или, если быть более точным, у генерал-губернаторства Тёсэн, находящегося в составе Японской империи, был собственный Центробанк, обладавший правом эмиссии. Центральный банк колонии был организационно независим от Центрального банка Японской империи. Он и выпускал ходившие по территории генерал-губернаторства банкноты, причём лимиты на объём эмиссии не определялись произвольно, а согласовывались с Центральным банком Японии по определённым правилам.

Центральный Сеул. Слева видно здание Банка Кореи, справа – Центральный почтамт. На улицах практически нет автомобилей, механический транспорт представлен только трамваями (а также несколькими велосипедистами). Открытка 1920-х гг.

Купюра банка генерал-губернаторства Тёсэн достоинством в 10 колониальных иен (вон). По тем временам – немалые деньги, примерно месячная зарплата работницы на текстильной фабрике. До сих пор идут споры о том, кто послужил прообразом старика в традиционном чиновничьем наряде, который изображён на купюре, и почему это изображение там вообще оказалось

Денежные единицы колониальной Кореи принято называть корейской иеной, но это название не употреблялось в самой Корее. Дело в том, что и корейское слово вона, и японское слово иена представляют собой два разных произношения одного и того же китайского иероглифа (после войны в Японии стало использоваться его упрощённое написание ). На банкнотах, да и в подавляющем большинстве официальных документов, в те времена использовалось не алфавитное, а иероглифическое написание. Поэтому корейцы и тогда, и сейчас предпочитают называть колониальную иену просто воной. Последуем этой традиции и мы.

При том что и Корея, и Япония имели собственные центральные банки, что отчасти сказывалось на их кредитной политике и прочих тонкостях финансового дела, корейская колониальная вона была абсолютно равноценна иене японской. Они обменивались по курсу 1:1 и фактически без ограничений. Более того, Банк Кореи не чеканил собственные монеты, ограничиваясь выпуском бумажных денег. В качестве мелкой металлической монеты на территории генерал-губернаторства использовались японские деньги.

В течение длительного времени в Корее существовали купюры номиналом в 1, 5, 10 и 100 вон (как мы увидим, 100 вон в те времена были очень серьёзной денежной суммой). Каждая вона состояла из 100 сэн или, если использовать корейское произношение того же самого иероглифа 100 чон. Любопытно, что в Корее выпускались и банкноты, номинированные в сэнах/чонах, хотя для мелких расчётов большинство населения, как уже говорилось, использовало японские монеты.

Встаёт вопрос, сколько зарабатывали корейцы в колониальные времена? Прежде чем ответить на этот вопрос, необходимо сделать несколько предварительных замечаний.

Во-первых, колониальная эпоха была временем золотого стандарта и, соответственно, эпохой низкой инфляции. Ситуация стала меняться после 1937 года, когда началась война в Китае, плавно переросшая в полноценную мировую войну. Однако на протяжении предшествующего периода, начиная примерно с 1900 года, цены в Корее – и, соответственно, покупательная способность местных денег – оставались очень стабильными.

Во-вторых, если говорить о зарплатах, то в колониальной Корее, как и в большинстве стран в те времена, существовало очень большое неравенство в уровне доходов. Люди, у которых было образование и какие-то технические навыки, обычно получали существенно больше тех, кто мог заниматься только неквалифицированным трудом, – при том, что последних было, по современным меркам, очень и очень много.

В-третьих, основную массу населения страны (около 90 %) составляли крестьяне, которые жили натуральным хозяйством и никаких зарплат не получали. Правда, в колониальные времена сельское хозяйство во многом стало товарным, но в целом деревня оставалась миром, где деньги по-прежнему играли скромную роль.

Если говорить о тех, кто жил на зарплату, то в самом низу пирамиды доходов находились неквалифицированные рабочие. Девушка на текстильной фабрике в колониальные времена зарабатывала 7–12 вон в месяц. При этом в среднем она работала 12 часов в день и не всегда имела даже один выходной в неделю (разумеется, ни о каких отпусках и речи не шло). Домашней прислуге платили и того меньше – 4–5 вон в месяц. Правда, служанкам, среди которых также преобладали молодые деревенские девушки, обычно полагалось бесплатное жильё и питание.

Мужчины, занимавшиеся неквалифицированным трудом, получали примерно в полтора-два раза больше женщин. Для неквалифицированного рабочего-мужчины в колониальные времена нормальной месячной зарплатой было 10–15 вон.

Если у человека было образование – пусть даже и начальное, – его доходы были существенно выше. Квалифицированный рабочий получал от 15 до 25 вон в месяц, а зарплаты клерков и мелких чиновников начинались примерно с 20–25 вон. Чиновник или конторский работник мог рассчитывать, что к концу трудовой биографии, даже если ему и не удастся сделать карьеру, его зарплата вырастет до 35–40 вон.

В колониальные времена считалось само собой разумеющимся, что замужняя женщина не должна работать по найму, хотя для неё вполне допустимой считалась работа в семейной мастерской или магазине. В целом же, если женщины вообще работали за зарплату, то делали они это только до замужества. Вступление в брак тогда почти неизбежно означало увольнение с работы.

Зарплата небольшого количества работающих женщин примерно соответствовала зарплатам низового чиновничества или квалифицированных рабочих. Речь идёт, например, о телефонистках (20 вон в месяц) или о кондукторах автобусов. Последняя специальность считалась в то время престижной: к ней относились примерно так, как позже – к профессии стюардессы. Неудивительно, что кондукторши (обязательно юные девушки приятной внешности, имеющие как минимум начальное образование и владеющие как корейским, так и японским языками) получали 20 вон в месяц.

Очень хорошо оплачиваемой группой были преподаватели, в том числе и школьные учителя. Правда, среди учителей тоже существовала серьёзная дискриминация: женщины получали существенно меньше мужчин, а корейцы – существенно меньше японцев, даже если выполняли одинаковую работу. Средняя зарплата учительницы в колониальные времена составляла около 40–45 вон, что для женщины-кореянки было чуть ли не запредельной суммой. Мужчина-японец в среднем получал около 80–85 вон, что, кстати сказать, примерно соответствовало зарплате профессора-корейца в колледже.

Далее речь пойдёт уже об очень высокооплачиваемых специалистах, к которым в колониальные времена относились, например, немногочисленные, но очень уважаемые врачи. Стартовая зарплата врача, который согласился трудиться в государственной больнице, составляла около 100 вон, то есть примерно в 5–6 раз превышала зарплату квалифицированного рабочего. Если же врач не соглашался работать за зарплату, а открывал собственную практику, то его доход обычно составлял 300–500 вон в месяц, что по тем временам было совсем серьёзной суммой (как мы увидим, близкой к зарплате самого генерал-губернатора).

Любопытно, кстати, что высокими доходами также отличалась элита корейского полусвета, куртизанки кисэн. Поскольку налоговые декларации того периода сохранились, мы знаем, что пара десятков самых известных куртизанок страны зарабатывала от 300 до 1000 вон в месяц. Это означает, что некоторые из этих барышень со (слегка) пониженной социальной ответственностью и сильно повышенными артистическими талантами вообще зарабатывали больше, чем сам генерал-губернатор Кореи, – хотя последний был одним из ключевых чиновников всей Японской империи.

Зарплата генерал-губернатора, то есть фактически диктатора страны с почти неограниченными полномочиями, время от времени пересматривалась (не всегда, кстати, в сторону увеличения), но в целом оставалась на уровне 550–700 вон в месяц. Правда, следует учитывать, что генерал-губернатор жил на всём готовом и не платил ни за жильё, ни за транспорт, ни за питание.

Сохранившиеся данные корейских налоговиков показывают несколько неожиданную картину: хотя среднестатистический японец зарабатывал существенно больше, чем его корейский коллега, среди самых богатых людей колонии, то есть среди тех, чей месячный доход измерялся многими тысячами вон, до начала тридцатых годов почти не было японцев – все главные богачи были тогда корейцами. Это объясняется тем, что источником по-настоящему больших доходов в те времена могла стать только земля, а крупными землевладельцами в стране в колониальные времена были исключительно корейцы. Только в тридцатые годы, когда в стране заработали большие японские промышленные предприятия, японцы стали появляться и среди богачей.

Таким образом, можно сказать, что в колониальной Корее доходы от 5 до 15 вон были доходами низкими. На такие деньги человек мог с трудом жить сам, но едва ли был в состоянии прокормить семью. Доходы в 15–25 вон следует считать средним уровнем – примерно столько получали тогда большинство работающих по найму горожан. Доходы выше 30–35 вон следовало считать высокими, а доходы, превышающие 100–150 вон в месяц, были показателем не просто зажиточности, а настоящего богатства.

Поэтому то обстоятельство, что номер в самой дорогой гостинице колониального Кёнсона – отеле «Тёсэн» – стоил 10–20 вон, означает, что он был недоступен подавляющему большинству населения страны. Тем не менее были люди, которые платили за ночь в этой гостинице сумму, примерно равную месячному заработку рядового рабочего, – и об этих людях мы поговорим в следующей главе.

13
Отель «Чосон», отель «Пандо» и их постояльцы

1914 г. – открылась гостиница «Чосон», первый отель международного класса в Сеуле

В центре Сеула, сразу за универмагом Lotte, высится здание одной из столичных гостиниц класса люкс – «Вестин Чосон» (The Westin Chosun). В наши дни Сеул может похвастаться целым рядом куда более роскошных гостиниц, но ни у одной из них нет столь же долгой и богатой истории.

Нынешняя The Westin Chosun – наследница старой гостиницы, стоявшей на том же месте в 1914–1967 гг. и ставшей первой в Корее полноценной гостиницей международного класса.

Самая первая гостиница западного образца в Сеуле была открыта в 1902 году Антуанеттой Зонтаг, о которой шла речь в связи с ресторанным бизнесом в главе 10 и с которой мы ещё встретимся в главе 18. Гостиница представляла собой небольшое (всего 28 номеров) заведение, разместившееся в двухэтажном кирпичном здании, подаренном госпоже Зонтаг самим государем Кочжоном. Отзывы постояльцев о гостинице сильно разнятся: некоторым посетителям она казалась милой и уютной, а другие считали её слишком уж непритязательной. Действительно, «гостинице госпожи Зонтаг», образцом для которой послужили гостиницы российских губернских городов, было далеко до тех роскошных дворцов-отелей, что стали появляться в мировых столицах в конце XIX века.

Рекламная открытка гостиницы Зонтаг, выпущенная в 1910-е гг., уже после того как сама Антуанетта Зонтаг уехала из Кореи и продала свой бизнес. На открытке видно здание гостиницы (сверху) и интерьер ресторана на первом этаже (внизу). Этот ресторан стал первым рестораном западной (скорее, впрочем, русской) кухни в Сеуле

После открытия в 1905–1906 гг. транскорейской железной дороги, соединившей Пусан, Сеул и приграничный с Китаем город Синыйджу (см. главу 9), в корейскую столицу всё чаще стали прибывать состоятельные путешественники из-за границы. Сначала таких туристов было немного, но их количество постоянно росло, и они, будучи людьми небедными, искали себе жильё, которое бы соответствовало их статусу и привычкам.

В 1910-е гг. администрация железных дорог Японской империи стала развивать сеть железнодорожных гостиниц – этим, кстати, занимались тогда железнодорожные менеджеры во многих странах мира. Появилась такая гостиница и в Сеуле. Её здание было спроектировано Георгом де Лаланде, немецким архитектором, в то время активно работавшим в Японии и Корее. В Сеуле его сейчас помнят в первую очередь как главного архитектора ныне снесённого здания администрации генерал-губернаторства (см. главу 14). Под началом Георга де Лаланде над проектом железнодорожной гостиницы в Кёнсоне работала группа японских инженеров и архитекторов. Строительство началось в апреле 1913 года, а 30 сентября 1914 года гостиница была официально открыта. Она располагала 69 номерами и могла принять до 106 гостей. Хотя до 1945 года гостиница официально именовалась «Железнодорожной», чаще её называли отелем «Тёсэн» (Chosen Hotel) – в соответствии с японским произношением двух китайских иероглифов, вместе означающих «Чосон» (то есть «Корея»).

В наши дни эту гостиницу, вероятно, назвали бы пятизвёздочной, но в те времена классификации отелей по числу звёзд ещё не существовало – эта система появилась только в 1950-е гг. Тем не менее новый отель отличался тем уровнем роскоши, который сейчас ассоциируется именно с пятизвёздочными гостиницами.

Номера «Тёсэна» были просторными, а высота потолков в самых дорогих из них достигала 4,5 метра. В комнатах второго этажа были камины, а номера на верхних этажах отапливались радиаторами парового отопления, что по тем временам было новшеством. Апартаменты на верхнем – четвёртом – этаже были меньше и имели наклонные потолки, напоминавшие знаменитые мансарды старого Парижа.

Постельное бельё, столовое серебро и даже люстры были специально закуплены для отеля за границей. В здании гостиницы заработал первый в Корее пассажирский лифт (производства компании Otis). Он был небольшим: так, в 1919 году один посетитель заметил, что кабина лифта «казалась переполненной», если в неё входили три пассажира. Тем не менее для Кореи того времени такое устройство было чудом.

В течение следующих 25 лет, вплоть до завершения строительства гостиницы «Пандо» в 1938 году, отель «Тёсэн» (или «Железнодорожный отель») оставался в Сеуле единственным отелем класса люкс. Он был местом, где и богатые японцы, и довольно редкие западные гости могли расположиться с тем комфортом, к которому привыкли.

Как рассказывалось в главе 10, старый «Тёсэн» сыграл роль и в истории корейского общепита. До 1945 года его ресторан был самым известным рестораном западной кухни в городе. Он славился, в частности, крафтовым (как сейчас принято выражаться на американский манер) пивом, которое считалось лучшим в Корее. Другой диковинкой в меню было мороженое.

Королевский люкс (номер 201), лучший номер гостиницы, предназначался для членов королевских фамилий – в основном для японских принцев. В том же королевском люксе проживал принц Ли Ын (Ёнчхин-ван), наследник корейского престола. В 1926 году там же останавливался шведский наследный принц Густав Адольф, будущий король Густав VI Адольф. Наследный принц, археолог-любитель, приезжал в Корею, чтобы осмотреть древние королевские гробницы государства Силла, которые были обнаружены японскими археологами незадолго до этого.

В 1935 году в номере 201 останавливался человек совсем не королевских кровей. Это был Серж Рубинштейн, блестящий, но беспринципный финансист, отец которого, Д. Л. Рубинштейн, был финансовым советником Григория Распутина. Серж Рубинштейн имел обширные финансовые интересы в Корее и Восточной Азии в целом. Он формально считался гостем японского императорского дома, что, впрочем, не мешало ему контрабандным путём вывозить из Кореи золото и серебро.

Отель «Тёсэн» (он же «Железнодорожный отель»), открывшийся в 1914 году, стал первой гостиницей международного класса в корейской столице

Герберт Гувер, будущий президент США (1929–1933), в 1915 году тоже останавливался в отеле «Тёсэн». Однако в то время он был всего лишь успешным горным инженером и начинающим политиком и поэтому не мог рассчитывать на королевскую роскошь номера 201. Между прочим, из всех президентов США Гувер был, вероятно, наиболее тесно связан с Кореей в личном плане: ещё будучи горным инженером, он приобрёл акции находившихся в северной части Кореи золотых приисков, которыми до конца 1930-х гг. управляла американская компания OCMC. Эти прииски в колониальные времена являлись фактически единственным крупным неяпонским предприятием на всей территории Кореи.

Рекламный проспект отеля «Ханто» (в корейском произношении тех же иероглифов – «Пандо»), около 1940 года. Только что построенный отель был крупнейшим в корейской столице

Стоимость проживания в отеле «Тёсэн» была так высока, что даже скромные номера снять могли очень немногие. В начале 1930-х гг. плата за номер составляла от $5 до $10, то есть по курсу тех лет 10–20 вон за ночь. Напомню, что в те времена рабочий в Корее получал около 15 вон в месяц.

В 1938 году неподалёку от «Тёсэна» начал работать второй в колониальном Кёнсоне (Сеуле) отель международного класса, который по-корейски именовался «Пандо», а по-корейски – «Ханто» (в переводе «полуостров»: имеется в виду, конечно, Корейский полуостров). С самого начала стало ясно, что и по размерам, и по роскоши отель «Пандо» сильно превосходит своего соседа. В нём было 96 (после реконструкции – 111) номеров, половина из которых были обставлены в японо-корейском, а половина – в западном стиле. На момент официального открытия «Пандо» был четвёртым по размеру отелем Восточной Азии.

Основателем отеля «Пандо» стал Ногути Ситагау, японский магнат, который сделал состояние в Корее и которому принадлежали химические заводы в Хамхыне, на севере страны. По легенде, Ногути, который обычно одевался очень скромно, не пустили в отель «Тёсэн» и он, рассердившись, решил построить по соседству куда более современный отель. Не уверен, впрочем, насколько эта история правдива: рассказ о миллионере, которого не пустили в роскошный отель или клуб и который отомстил за это неуважение, давно уже стала ходячим сюжетом. Тем не менее в эту историю верили многие.

Однако, как ни парадоксально, в первые годы своего существования «Ханто» («Пандо») не мог сравниться по известности со старым «Тёсэном». Это было вызвано политическими обстоятельствами: когда новый отель начал свою работу, в Восточной Азии уже полыхала война. Закончились те времена, когда в Корею на досуге заглядывали богатые британские туристы, кандидаты в президенты США и интересующиеся археологией европейские принцы. Среди постояльцев «Ханто» в первые годы преобладали суровые японские мужчины – генералы императорской армии и главы японских концернов-дзайбацу.

Судьба и «Тёсэна», и его соседа-соперника изменилась после освобождения страны. В сентябре 1945 года, когда генерал-лейтенант Ходж, командующий войсками США в Корее, прибыл в Сеул, он – вполне логично – поселился в королевском люксе отеля «Тёсэн». Вскоре после этого Ходж переехал в «Пандо», но номер 201 не пустовал: в нем провёл первые несколько недель после триумфального возвращения из эмиграции Ли Сын-ман, будущий первый президент Южной Кореи. Тем временем «Пандо» на несколько лет перестал функционировать как отель, превратившись в штаб-квартиру американской военной администрации в Южной Корее.

Когда в августе 1948 года Ли Сын-ман приступил к исполнению президентских обязанностей, одним из первых его шагов стала попытка переименовать отель «Тёсэн», который все ещё оставался главной гостиницей страны. Название отеля означает «Корея», но при Ли Сын-мане страну по-корейски стали называть Хангук, а не Чосон, как было раньше. Старое название отеля оказалось политически нежелательным, но менеджеры в конце концов убедили президента, что по соображениям маркетинга не следует отказываться от известного и хорошо раскрученного бренда. Отель сохранил прежнее название, которое используется и сегодня. Поменялась только одна буква в его латинской транскрипции: Chosen Hotel (что примерно отражает японское произношение иероглифов) превратился в Chosun Hotel (примерная запись корейского произношения тех же самых иероглифов). Чтобы отразить переименование, с этого момента мы будем говорить об отеле «Чосон».

«Чосон» находился в государственной собственности. Экономика Южной Кореи в те времена была совсем крошечной по объёму, поэтому этот отель считался достаточно важным бизнесом, и было оправданно прямое вмешательство президента страны в вопросы управления отелем. На пост главного управляющего Ли Сын-ман лично пригласил Альфреда Матти, швейцарского специалиста по гостиничному делу.

В самые первые дни Корейской войны гостиница «Чосон», населённая в основном журналистами, была главным местом обмена новостями и слухами. Однако к 27 июня 1950 года в ней остался только один жилец: французский журналист, решивший освещать падение Сеула. Впрочем, в последний момент, когда северокорейские танки ворвались на улицы города, он передумал играть в опасные игры и поспешил удалиться в посольство Франции. Печальная судьба Альфреда Матти, о которой будет рассказано чуть позже, указывает на то, что французский журналист, скорее всего, принял тогда правильное решение.

К вечеру 28 июня Сеул был занят войсками Севера, и в номере 201 появился новый постоялец – Ли Сын-ёп, вновь назначенный северокорейский комендант Сеула. Он хорошо знал город: когда-то был одним из лидеров коммунистического подполья столицы. Лето 1950 года он провёл в номере 201, где до него останавливались как его главные на тот момент враги – Ходж и Ли Сын-ман, так и общие враги всех троих – принцы японской правящей династии. Другие северокорейские чиновники занимали менее роскошные номера. В отеле всё ещё работал прежний персонал, включая и Альфреда Матти.

Большинство новых гостей были людьми простоватыми, и их поведение часто удивляло сотрудников гостиницы, привыкших обслуживать миллионеров, дипломатов и принцев. Например, один северокорейский офицер ошибочно принял душистое мыло за необычную сладость и попытался его попробовать на вкус.

В конце сентября северокорейскому начальству пришлось срочно покинуть отель: власть в Сеуле снова поменялась, в город вошли американо-южнокорейские войска. Ли Сын-ёп ушёл на север, и туда же отправили швейцарского отельера Матти – в насильственном порядке, разумеется, под конвоем, вместе с другими гражданами западных стран. Матти, которому тогда было 48 лет, скончался в ноябре 1950 года в северокорейском плену: несмотря на относительно молодой возраст, трудности затяжного марша оказались для него непосильными. Впрочем, Ли Сын-ёп его пережил не намного: как и подавляющее большинство особо активных южнокорейских коммунистов, он был репрессирован Ким Ир Сеном в 1953 году (разумеется, как «американский и японский шпион») и благополучно сгинул где-то в северокорейской тюрьме.

В Сеуле 1950-х гг. гостиница «Пандо» на протяжении пары десятилетий оставалась едва ли не самым внушительным сооружением корейской столицы, так что её номера часто снимали под офисы представительства крупных иностранных фирм. Интересно, что номер 808 в 1961 году был закреплён на постоянной основе за премьер-министром Чан Мёном, который использовал его в качестве своей дополнительной резиденции. Поэтому во время переворота 16 мая 1961 года, который привёл к власти военный режим Пак Чон-хи, военные из восставших частей ворвались в гостиницу. В их задачу входил арест премьер-министра, однако Чан Мён, узнавший о начале переворота, успел покинуть гостинцу. Правда, рейд путчистов на «Пандо» не был безуспешным: в гостинице ими был найден (и арестован) военный министр свергаемого правительства.

Но вернёмся к сопернику и предшественнику «Пандо» – гостинице «Чосон». К концу 1960-х гг. она всё больше терялась в тени молодых конкурентов. Её некогда знаменитый лифт теперь всё чаще застревал между этажами. В те дни старой гостиницей «Чосон» управляла KNTC, государственная туристическая корпорация Кореи. После долгих споров и размышлений в 1966 году корпорация решила снести старое здание и построить на его месте новое, сохранив при этом название гостиницы.

Строительство новой гостиницы на старом месте (и под старым названием) было завершено в марте 1970 года, и президент Пак Чон-хи лично присутствовал на церемонии открытия. В те дни открытие высотного здания рассматривалось как событие достаточно важное, чтобы его почтил своим присутствием глава государства.

Гостиница «Пандо» в 1965 году, когда она ещё оставалась центром жизни сеульской элиты (через четыре года после того, как в неё в поисках премьер-министра ворвались путчисты)

Сосед и соперник «Чосона» пережил его ровно на десятилетие – работы по сносу здания «Пандо» начались в марте 1979 года. Сейчас на его месте высится здание гостиницы Lotte. В каком-то смысле «Тёсэн» («Чосон»), своего соперника пережил: и в наши дни в центре Сеула, на том самом месте, где в 1914 году начал работу отель «Тёсэн», стоит преемница отеля, почти одноимённая гостиница – The Westin Chosun. А отель «Пандо» исчез, не оставив после себя, так сказать, институциональных потомков – построенная на его месте гостиница Lotte с ним никак не ассоциируется.

Отель «Тёсэн» был одним из немногих крупных зданий в западном стиле, построенных в Сеуле в годы колониального правления. Из всех подобных строений здание администрации генерал-губернаторства (известное как дом генерал-губернатора и Сеульский Капитолий) являлось, безусловно, самым крупным и символически важным. Его история – тема следующей главы.