Читать книгу "ДаркХел-2"

Глава 3

Ребекка, жена Александра ДаркХела

Храм Святого Элигия изнутри пах не благодатью, а страхом и нищетой. Запах воска и ладана тонул в кисловатой вони плохо мытых тел, влажной шерсти и отчаяния. Это была не обитель веры, а перевалочный пункт для отбросов общества, место, где приходили поплакаться на жизнь тем богам, что и заставили их так жить.

Я переступила порог, и тяжёлые дубовые двери с глухим стуком захлопнулись за мной и моими гвардейцами, отсекая внешний мир вместе со свежим – если это слово вообще применимо к Джурджу – воздухом. Мои солдаты встали по стенам, замерли, как изваяния, их полированные латы и суровые лица резко контрастировали с обстановкой.

Внутри царил полумрак, прорезаемый тусклым светом свечей, горевших у алтаря и в боковых нишах. Воздух дрожал от монотонного бормотания молитв и всхлипываний. Нищие. Босые, вонючие, завёрнутые в лохмотья, больше похожие на ожившие кучи тряпья, чем на людей. Они сидели на холодных каменных плитах пола, стояли на коленях, прижимались к колоннам, и все они что-то просили. У богов, у святых, у пустоты. Их глаза, тусклые от голода и болезней, блуждали по мрачным фрескам, изображавшим мученичества, и в этих глазах не было надежды. Была лишь привычная, выстраданная покорность судьбе, которая распорядилась ими как мусором.

Когда я вошла, бормотание на мгновение стихло. Десятки пар глаз устремились на меня. Не с благоговением, нет. С животным, примитивным любопытством, быстро сменившимся страхом. Они увидели дорогой, чистый плащ, собранные в тугой узел волосы, холодное надменное лицо. Увидели вооружённую стражу. И в их взглядах, кроме страха, вспыхнула ещё и тупая беспомощная зависть. Зависть к чужой чистоте, к чужой силе, к чужой уверенности. Они смотрели на меня, будто вся грязь, вся безнадёжность, вся скверна Джурджу была сконцентрирована здесь, в этом храме, и я, своим появлением, лишь подчеркнула пропасть между нами. Я была живым укором их жалкому существованию. И они ненавидели меня за это. Тихо, бессильно, как могут ненавидеть лишь те, у кого нет сил даже на злобу.

Мне стало противно. Не от запаха, не от нищеты – от этой всеобщей, липкой атмосферы поражения. Вот они, стадо. Те, кем правят. Те, ради кого, как любят говорить некоторые в Ордене, мы и боремся. Ходячие мешки с костями и страхами. Ими легко управлять. Достаточно бросить корку хлеба или пообещать место в раю. Они сожрут и то и другое, даже не задумываясь.

Не стала задерживать взгляд на этой жалости. Мой взгляд скользнул по залу, выискивая того, кто представляет здесь Орден. И он нашёл его.

Из-за алтаря, неуклюже пробираясь сквозь сидящих на полу прихожан, к нам спешил мужчина. Брат Теодор. Комендант местного отделения «борцов за всеобщее благоденствие».

Он был таким, каким я и ожидала увидеть человека, добровольно согласившегося годами гнить в этом месте. Лет пятидесяти, с лысиной на макушке, которую он тщетно пытался прикрыть жидкими, тёмными с обильной проседью прядями, зачёсанными с висков. Его лицо было круглым, одутловатым, с мешками под глазами цвета синяков. Маленькие, тёмные глазки беспокойно бегали по сторонам, избегая надолго задерживаться на чём-либо.

На правой щеке красовалась большая, отвратительная родинка с торчащими из неё несколькими волосками. Его облачение – просторная ряса из грубого коричневого сукна – было в пятнах и выглядело потрёпанным. Короткие, толстые пальцы с обкусанными ногтями нервно перебирали чётки. На одном из пальцев болтался перстень с символом Ордена – дешёвая подделка, судя по тусклому металлу. Он подошёл, слегка запыхавшись, и попытался придать своему лицу выражение почтительной радости. Получилось жалко и неискренне:

– Сестра Ребекка! Какая великая честь! – залебезил он, кланяясь гораздо ниже, чем того требовал его сан и моё положение. Его голос был сиплым, с неприятными хриплыми нотками. – Меня предупредили о вашем намечающемся визите голубиной почтой, но я не думал, что вы явитесь так скоро! Всё самое лучшее, что есть в нашем скромном доме, к вашим услугам!

Он пах потом, дешёвым вином и страхом. Я смотрела на него, не скрывая презрения. Такие, как он, были необходимы. Они заполняли щели в системе, делали грязную, мелкую работу и при этом были настолько ничтожны, что их можно было в любой момент выбросить, как испачканную тряпку.

– Брат Теодор, – произнесла я, не удостоив его даже кивком. Мой голос прозвучал сухо, резко, отсекая любые попытки дальнейшего сюсюканья. – Ваши услуги понадобятся позже. У меня нет времени на церемонии. Нужна актуальная информация о ситуации в городе. И об определённых персоналиях…

Я не предложила пройти в его кабинет. Не позволила ему занять хоть какую-то позицию власти. Мы остались стоять в центре зала, под испуганными взглядами нищих. Это был сознательный жест унижения. Пусть знает своё место.

Теодор заёрзал, его глазки забегали ещё быстрее. – Ситуация… э-э-э… сложная, сестра. Город на взводе. После… после инцидента в таверне «Лилит» и потом здесь, в храме…

– Конкретики, брат Теодор, – перебила я его, холодно и жёстко. – Меня интересуют не общие слова. Меня интересуют факты. Начните с храма. Мне коротко доложили о «боевом столкновении».

Он сглотнул, его кадык запрыгал:

– Да, сестра. Это был… это был чистый ад. Охотник ДаркХел. Он устроил здесь резню. Наёмников, которых наняли… э-э-э… по определённому поручению. Он убил их всех. Человек двадцать. Местами… местами пришлось соскабливать со стен. Потом он исчез, – «брат» понизил голос до шёпота, – и ему удалось вынести отсюда ту суккубу. Рыжую. Она была тяжело ранена, но он забрал её с собой.

Внутри у меня что-то похолодело и одновременно закипело.

Александр! Всегда Александр!

Вечно влезающий не в свои дела, вечно ломающий тщательно выстроенные планы. Но лицо моё осталось непроницаемым:

– То есть, засада на него не удалась, – констатировала я с ледяным спокойствием. – Ваши люди оказались некомпетентны. Как и следовало ожидать от наёмников, нанятых через третьи руки.

Теодор вспотел ещё сильнее:

– Мы… мы не ожидали, что он окажется настолько… силён.

– Очевидно! – бросила я, окидывая его уничтожающим взглядом. – Теперь вопросы. Первый: где сейчас находятся ДаркХел, знахарка и суккуба?

– Мы… не знаем точно, сестра. Они скрылись. Дом знахарки разгромлен и частично сожжён, но их там уже не было. Возможно, они покинули город. Или нашли другое укрытие.

«Разгромлен? Интересно. Значит, нашлись и другие охотники за суккубой. Или, что более вероятно, сама Графиня начала активные действия…»

– Второй вопрос, – продолжила я, не давая ему передохнуть. – Графиня Габриэлла фон Гельгор. Усадьба Старых Ветров. Где она находится и какова дорога до неё? Все детали.

Теодор заморгал, словно сова:

– Усадьба… это проклятое место, сестра. К северо-востоку от города, в глубине Чёрного Леса. Дорога туда… это даже не дорога, а старая, забытая тропа. Она начинается у покосившейся мельницы на окраине, потом ведёт через болотистую чащу. Местные её избегают. Говорят, там блуждают души, а сама земля нездорова. Дойти можно примерно за час, если не сбиться с пути. Но я бы не советовал…

– Ваши советы меня не интересуют! – отрезала я. – Вы предоставите мне проводника. Из местных. Который знает эту тропу.

– Но, сестра… никто из здешних не согласится! Они боятся!

Я посмотрела на него так, что он отшатнулся:

– Тогда вы пойдёте сами, брат Теодор. Или найдёте того, кто согласится. За соответствующее вознаграждение. Или под угрозой. Это ваша проблема. Жду проводника в кратчайший срок. Если же его не будет… – не закончила фразу, позволив ей повиснуть в воздухе угрозой.

Он побледнел и закивал с такой силой, что его щёки затряслись. – Будет! Конечно, будет, сестра! Я всё устрою!

– Прекрасно!

На этом аудиенция была закончена. Я развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Мои гвардейцы чётким строем последовали за мной. За спиной слышала, как Теодор что-то бормочет и отдаёт сбивчивые приказы своим появившимся из ниоткуда подчинённым. Вокруг снова воцарился гул нищих. Запах страха теперь смешивался с запахом моей власти. Неприятно, но необходимо.

Мы вышли на паперть. Дождь не утихал. Кареты ждали. Лоркан открыл мне дверцу.

– Ждём проводника, – бросила я, садясь внутрь. – Думаю, наш дорогой брат Теодор ценит свою шкуру.

И действительно, не прошло и пары минут, как комендант с двумя помощниками привёл какого-то оборвыша с якобы отсутствующей ногой.

– Вот, сестра, это Лио…

– Мне абсолютно неинтересно его имя! Посадите его в экипаж впереди, пусть указывает дорогу!

Карета тронулась. Мы покидали храм, оставляя позади это скопище человеческого отребья. На прощание брат Теодор всё же был удостоен милостивого кивка – за скорость поиска проводника, которого гвардейцы во впереди едущем экипаже усадили прямо на пол у своих ног.

Через окно кареты наблюдаю, как проплывают нищие улочки Джурджу. Но вскоре пейзаж чуть изменился.

Мы проехали через невидимую, но ощутимую границу и въехали в район, который, видимо, считался здесь «богатым». После бесконечных трущоб он выглядел почти цивилизованным. Узкие, но полностью мощёные камнем улицы. Дома в два, а то и в три этажа, с каменными фасадами, резными ставнями и даже кое-где с крошечными, ухоженными палисадниками. Не пахло открытой канализацией, а из труб шёл дымок – признак того, что в каминах жгли дрова, а не мусор. Встречались даже редкие прохожие в относительно целой одежде, с менее опустошёнными лицами. Это были не нищие, не рабочие – это были мелкие торговцы, ремесленники, может быть, даже обедневшие дворяне.

И даже здесь, в этом оазисе относительного благополучия, царила та же серая, давящая тоска. Богатство это было убогим, куцым, выстраданным. Каменные дома были мрачными, а ставни закрыты, как веки спящих. Люди шли, не поднимая глаз, погружённые в свои мелкие, жалкие заботы.

«Вот он, высший свет Джурджу, – с горькой усмешкой подумала я. – Крысы, сумевшие отгрызть себе чуть больше сыра в общем амбаре. Они смотрят на мою карету с тем же страхом и завистью, что и нищие у храма. Они боятся, что я отниму их жалкую стабильность. И они правы. Если понадобится, сотру этот квартал в пыль, не моргнув глазом. Их благополучие – песчинка на весах моих амбиций!»

Карета выехала за городские стены через северные ворота – массивные, но давно не ремонтированные деревянные створки, которые охраняли столь же ободранные стражники. За воротами открылась унылая равнина, переходящая в ту самую чахлую поросль, что звалась Чёрным Лесом.

Дорога, если её можно было так назвать, оказалась ещё более отвратительной, чем ожидалось. Тропа, узкая и размытая дождём, виляла между кривыми и чахлыми деревьями, ветви которых, словно костлявые пальцы, норовили зацепить хоть что-нибудь. Воздух был сырым, холодным и пах прелой листвой, грибной плесенью и чем-то ещё… тухлым. Тишина стояла гнетущая, ненатуральная. Ни птиц, ни зверей. Лишь шум дождя да скрип наших рыдванов.

Мы сидели в карете, отгороженные от этого кошмара тонкими стенками, но запах и ощущение безысходности проникали и внутрь. Я закрыла глаза, но это не помогло. Мысли, старательно гонимые мной, полезли в голову, как черви из прогнившей древесины.

Александр. Его имя отдавалось эхом в пустоте моего сознания. Не как боль, не как тоска. Как раздражение. Как досадная ошибка в сложных расчётах. Он должен был быть простым инструментом. Сильным, полезным, слепым. Он верил мне. Этот циник, не доверявший никому в мире, доверился мне. Рассказывал о своих охотах, делился, насколько это было возможно для него, сомнениями, тосковал по «дому», по той иллюзии семейного очага, которую я для него создала. Это было… забавно.

Видеть, как эта грубая, израненная душа тянется к призраку тепла. Я давала ему этот призрак. Ласку, заботу, понимание – всё, в чём он, как я рассчитала, нуждался. И он купился. Как последний простофиля.

Но была и другая сторона. Его беспамятство. Эта проклятая пустота в его прошлом. Она делала его непредсказуемым. В нём могли дремать силы, знания, связи, о которых не знал даже он сам. И я не смогла их раскрыть. Сколько ни пыталась – осторожно, через разговоры, через подстроенные ситуации. Ничего. Только обрывки, только тени. Эта загадка раздражала меня больше всего. Я ненавидела неконтролируемые переменные.

И вот теперь он снова встал на моём пути. Спас суккубу. Мою суккубу. Фелизу. Ту самую, чью волю я ломала с особым, сладострастным удовольствием.

Воспоминания нахлынули сами, подгоняемые мерзкой атмосферой этого леса и близостью цели. Я не боролась с ними. Пусть придут. Пусть напомнят, кто я и как далеко зашла.

Мне четыре, может быть, пять лет. Солнечный свет, льющийся через высокие окна родового поместья. Зелёные луга, уходящие к лесу. Смех. Мамины руки, подбрасывающие меня в воздух. Папа, строгий, но с теплинкой в глазах, качающий на колене. Запах яблок из сада и свежеиспечённого хлеба. Мир кажется большим, ярким и безопасным. Я – центр этого мира.

Потом свет гаснет. Мне семь. Тот же дом, но он стал холодной, роскошной тюрьмой. Родители больше не смеются. Их лица – маски из долга и амбиций. «Ты – наше единственное дитя, Ребекка. Наша надежда. Ты должна быть безупречна». Дни, расписанные по минутам. Утренние молитвы. Затем чистописание, история, генеалогия и много его ещё. После обеда – музыка. Я ненавидела арфу. Её струны режут пальцы, а фальшивые ноты вызывают ледяной взгляд учителя. Потом танцы. Худшее из всего. Учитель, сухопарый старик с жёлтыми от табака усами и тростью, которой он бил по ногам за каждый неверный шаг, каждую неидеальную позицию. «Прямее спину, графиня! Разве вы мешок с картошкой? Ноги! Куда вы ставите ноги?!» Удары тростью были острыми, унизительными. Синяки на бёдрах и икрах скрывались только юбками. Слёзы – под ледяной маской послушания. Родители знали. Они платили ему за эту «строгость». Они хотели вылепить из меня идеальную невесту, товар высшего сорта, чтобы выгодно продать.

Семнадцать. Пышная, удушающая свадьба. Белое платье, в котором я тонула. Лица родни, полные жадного любопытства. И он. Мой муж. Граф Вильгельм фон Бреннен. Ему за пятьдесят. Он был толстым, с лицом запойного поросёнка, маленькими заплывшими глазками и вечно влажными, отвислыми губами.

От него пахло дорогими духами, перебивающими, но не скрывающими полностью запах старого пота, несвежего дыхания и чего-то кислого, больного. На нём был роскошный парик из каштановых локонов, но когда мы кружились в первом танце, под мерзкий гул гостей, я увидела, как из-под этого парика на его бархатный камзол упала маленькая, тёмная точка. Потом ещё одна. Вши. У меня сжалось всё внутри от омерзения. Его руки, пухлые и липкие, сжимали мои. Его дыхание, с примесью перегара и тухлой пищи, обдавало лицо. Я улыбалась. Улыбалась так, будто это был самый счастливый день в моей жизни. Внутри же что-то умерло. Окончательно и бесповоротно.

Двадцать три. Я стала вдовой. Наследницей всего состояния Бреннена. Его нашли в его же кабинете с перерезанным горлом. Якобы грабители. Так удобно. Моё первое убийство. Я не дрогнула. Подмешала ему в вино снотворное, дождалась, пока он заснёт за столом, и перерезала ему глотку тем самым изящным кинжалом, который он как-то подарил мне «для защиты». Кровь была тёплой и липкой. Её было много. Запах… железный, сладковатый. Я не почувствовала ни страха, ни отвращения. Только холодное, чистое удовлетворение. Свобода. И богатство. Я переступила через труп своего мужа, в прямом и переносном смысле, и не оглянулась.

Потом Орден. Моё поступление на службу было логичным шагом. Вдовствующая графиня с состоянием и жаждой деятельности. Меня приняли. Годы подготовки были адом, но адом, который я выбрала сама. Изучение магических существ не вызывало страха – только холодный, научный интерес. Контроль над пробуждением магической силы в себе оказался… интимным. Чувствовать, как в тебе просыпается что-то чужеродное, мощное, и подчинять это своей воле. Это было подобно укрощению дикого зверя. А изучение артефактов, старых писаний… это давало знание. А знание – силу.

И вот первое задание. Важное. «Обольстить Александра ДаркХела. Выдать себя за вдовствующую графиню, пострадавшую от нечисти. Втереться в доверие. Женить на себе. И узнать, кто он на самом деле? Его потеря памяти… это не естественно. В нём что-то есть»

Задание выполнила блестяще. Он был груб, циничен, изранен телом и душой. Но в его цинизме сквозила усталость, а в пустоте – тоска по чему-то настоящему. Я стала этим «настоящим». Нет, не любовью. Иллюзией дома. Тихим пристанищем, куда он мог вернуться с охоты. Я слушала его, поддерживала, заботилась – стала его женой. И он, этот недоверчивый циник, поверил. Слепо, полностью. Его доверие было моей величайшей победой и… слабостью. Потому что он ничего не помнил! Все мои попытки выудить из него тайны прошлого разбивались о стену его амнезии. Это бесило. Он был как сундук с сокровищами, утерявший ключ.

Но я использовала его иначе. Через него, через его репутацию и связи, я стала пополнять свой «зоопарк» – отделение по управлению магическими тварями. Конечно, не отдавала приказы ему лично. Через подставных лиц, через цепочки, он даже не подозревал, что его охота на того или иного монстра инспирирована мной. Благодаря ему я стала незаменимой. Затем – главой целого отдела. И вот тогда пришло самое сладкое.

Суккубы. Их было несколько. Создания, сотканные из похоти и магии. Сломить их волю… это было искусство. Физические пытки на них действовали слабо. Нужно было ломать изнутри. Лишать надежды, растравлять старые раны, играть на их страхах и слабостях. Фелиза была особенной. Сильной. Упрямой. С ней пришлось повозиться, но я наслаждалась каждым моментом. Видеть, как гаснет огонь в её разноцветных глазах, как гордость сменяется покорностью, как она начинает выполнять мои приказы не потому, что боится боли, а потому, что сломана духовно. Это была власть в чистом виде. Власть над разумом, над душой. Моя человечность умерла давно, в тот день, когда я взяла в руки окровавленный кинжал. Теперь мной двигали лишь амбиции. Холодные, безжалостные. Я шла вперёд и вверх. К вершине. И всё, что стояло на пути, будь то муж – доверчивый охотник или гордая суккуба – было лишь ступенькой. Или помехой, которую нужно устранить.

Карета резко дёрнулась и остановилась. Я резко открыла глаза. Мы были на опушке. Вернее, на краю того, что ещё можно было назвать лесом. Впереди, сквозь пелену дождя и мглы, зияла чёрная, неестественно гладкая арка из отполированного камня. На ней были высечены символы, от которых резало глаза и скручивало живот даже при взгляде. «Печать Отвержения». За аркой – не лес, а нечто иное. Пространство, наполненное бледными, полупрозрачными силуэтами, бредущими без цели. Лес душ.

Проводник указывал на арку дрожащей рукой и что-то беззвучно шептал, его лицо было искажено ужасом. Лоркан доложил:

– Дальше кареты не пройдут, госпожа. И… место нездоровое.

Пришлось выйти из-под крыши нашего средства передвижения. Дождь тут же принялся хлестать по капюшону. Подошла к самой арке, игнорируя предостерегающие жесты Лоркана. Холодный ужас исходил от этого места волнами. Но под ним… под ним чувствовалась знакомая, гнетущая ненависть. И магия. Мощная, исковерканная магия.

Ну что ж, Габриэлла. Покажись. Покажи, во что ты превратилась…

Сделала широкий шаг под арку. Мир на мгновение поплыл, звуки исказились, будто я погрузилась под воду. Потом всё встало на свои места. Но это были уже другие места. Густой, тёмный лес, полный шёпота и бледных огоньков – блуждающих душ. И впереди, на небольшой поляне, стояла она.

Графиня. Или то, что от неё осталось. Вид был… отвратительным. Существо из костей, покрытых натянутой, полупрозрачной кожей, с тлеющими угольками вместо глаз и безгубым ртом-щелью. Неестественно высокая, и от неё веяло такой концентрированной злобой и болью, что даже мне, видавшей всякое, стало неприятно. Это было не страшно. Это было жалко. Жалко и мерзко. Существо, застрявшее между мирами, разлагающийся памятник собственному безумию.

Она повернула свою уродливую голову в мою сторону. Тлеющие угольки сузились.

–Кто… ты? – проскрежетало нечто, напоминающее голос.

Я не дрогнула. Смерила её взглядом, полным холодного презрения. Вот до чего можно докатиться, одержимой глупой жаждой власти. Стать этим… гниющим пугалом.

– Меня зовут Ребекка, прибыла по поручению Владия, главы Ордена Алого Рассвета, – произнесла я чётко, громко, чтобы мои слова резали мёртвый воздух этого места. – Моя задача – подготовить и проконтролировать ритуал призыва Истарота. Мои гвардейцы, – кивнула в сторону Лоркана и солдат, которые, преодолев ужас, ступили под арку вслед за мной, и теперь стояли с бледными, но каменными лицами, – будут здесь со мной. Они оцепят усадьбу и обеспечат безопасность проведения обряда. Отныне все приготовления проходят под моим непосредственным руководством. Вы будете координировать свои действия со мной. Всё ясно?

Я смотрела на это чудовище не как на союзника, не как на могущественного некроманта, а как на подчинённого. На исполнителя. На грязный, но необходимый инструмент.

Графиня замерла. Казалось, она пытается осознать мою наглость. Из её глотки вырвался низкий, шипящий звук, похожий на смесь смеха и предсмертного хрипа:

– Ты… маленькая девчонка… смеешь приказывать мне?.. В моём доме..?

– Это не ваш дом! – холодно парировала. – Это ваша тюрьма. А ваш единственный шанс вырваться из неё – это сотрудничество с Орденом. С моим Орденом, который предоставит ресурсы. Я – контроль. Вы – знания и… локация. Больше от вас ничего не требуется. Кроме послушания…

Позволила паузе повиснуть, давая ей прочувствовать унижение. Её когтистые, похожие на корни пальцы впились в собственные костяшки.

– Где ритуальная площадка? Где будут размещены компоненты? – продолжила я, как будто расспрашивала экономку о состоянии погребов.

Графиня молчала ещё несколько секунд, её тлеющие глаза пылали ненавистью. Но в этой ненависти читалась и беспомощность. Она была привязана к этому месту. Она нуждалась в нас. В моих людях, в ресурсах с корабля.

– Идём, – наконец проскрипела она, разворачиваясь и поплыв прочь, вглубь леса душ, к тёмному, стерильному силуэту усадьбы. – Покажу… алтарь. Но предупреждаю… вмешательство в ритуал… будет стоить вам жизни. Даже тебе, наглой девчонке.

Последовала за ней, не удостоив угрозу ответом. Лоркан и гвардейцы шли за мной, озираясь на блуждающие души с плохо скрываемым ужасом – и это «элита». Правда, элита придворная.

«Начинается, – подумала я, ступая по мёртвой земле. Финальный акт. И Александр… где бы ты ни прятался, обязательно появишься. Ты не сможешь устоять. И когда появишься… мы, наконец, сведём счёты. И я посмотрю, что перевесит: твоя слепая вера в прошлое, которого не было, или моя холодная решимость будущего, которое будет принадлежать мне».