Читать книгу "Габриэль: Муза авангарда"

2
Девушка в раю

Неудивительно, что Пикабиа был покорен этой прекрасно образованной девушкой и ее блестящим умом: по образу мыслей и действий она опережала не только свое окружение, но и эпоху в целом.

Чтобы понять это, нужно вернуться на десять лет назад. К моменту, когда Габриэль решила стать композитором.

Габриэль Бюффе семнадцать лет.

Она хочет совершить музыкальную революцию. Она никогда не выйдет замуж. Музыка станет единственной спутницей ее жизни.

Габи – девушка современная.

На дворе 1898 год. Для поступления в музыкальное училище абитуриентке надо выступить лучше всех – так, чтобы в ее превосходстве не сомневались даже самые консервативные члены жюри. И тем не менее Габриэль решает попытать счастья и сдавать вступительный экзамен в Парижскую консерваторию.

Ведущая музыкальная школа Франции изредка принимает женщин на оркестровое или вокальное отделения. А вот композиторское, самое престижное из всех, дамам практически недоступно. Девушке можно быть певицей, позволительно – пианисткой или скрипачкой, но композитором – нет, это уже чересчур. Создание музыкальных произведений требует качеств, которыми Бог просто не мог наделить женщину: в первую очередь это способность мыслить абстрактно.

Габриэль это не смущает. Для смелого сердца или, скорее, ума нет ничего невозможного. Она полна решимости. Но в конце девятнадцатого века одной решимости еще недостаточно.

Ее не принимают.

Габриэль попадает в ловушку. Ведь если она не будет учиться, родители скоро потребуют, чтобы вместо рояля в ее комнате появился муж, – вот что ужасно. У Габриэль совсем не девичьи мечты. В свои семнадцать она мечтает об ослепительных просторах и одиноких горных прогулках, мечтает познакомиться с Козимой[4]4
  Козима Вагнер (1837–1930) – жена композитора Рихарда Вагнера, соосновательница Байройтского оперного фестиваля. – Прим. ред.


[Закрыть] в Байройте, мечтает однажды сочинить новаторскую оперу, избавленную от бремени музыкальных традиций… Анахронические мечты, неприемлемые по меркам того времени.

Придется изменить мечты.

Или изменить время.

Нужно устроить все как можно скорее. Найти музыкальное училище, в которое ее примут, – лишь бы избежать замужества. Но она не знает, где искать.

Чудесным образом до Габриэль доходят слухи о новой школе, недавно основанной Шарлем Бордом, Венсаном д’Энди и Александром Гильманом: Канторум[5]5
  Школа Канторум (лат. Schola Cantorum) – частная музыкальная консерватория, основанная в Париже в 1894 году.


[Закрыть]. Говорят, что там привечают авангардистов и, кажется, женщин тоже. Злые языки болтают, что школа принимает девушек потому, что просто не может отказаться от финансовой поддержки со стороны своих учениц. Ну так что ж! Лиха беда начало. Вступительные экзамены проходят в ноябре. Габриэль берется за подготовку с неистовством приговоренного. Это ее последний шанс спастись от петли на шее.

До осени Габриэль уезжает в Юру́[6]6
  Юра́ – горы и департамент на востоке Франции.


[Закрыть], чтобы в одиночестве готовиться к экзаменам. В Париже, равно как и в Версале, ее ничто не держит. Она сама по себе. Но в детстве она решила, что ее домом будет Юра. Ей нравится это место, здесь она черпает силы, стойкость и вдохновение. Здесь, в компании коров, во время долгих горных прогулок Габриэль нащупывает контрапункт и физически чувствует, как в ней рождается музыка, как боль и радость наполняют ее молодое тело, каждый ее мускул, как некоторые музыкальные связки вызывают в ней непостижимые чувства: кожа реагирует на любые изменения гармонии, на все апподжиатуры[7]7
  Апподжиатура – мелодическое украшение или длинный форшлаг, диссонирующий по отношению к основному аккорду.


[Закрыть], ее потрясают новые, неведомые созвучия. Сердце девушки занято только музыкой, мужчины ее совершенно не интересуют.

В конце августа 1898 года Габриэль возвращается в Париж. Столицу лихорадит – она уже вышла из летней спячки. Началось строительство первой линии метрополитена, которая проляжет между воротами Порт-Майо и Порт-де-Венсен. Габриэль впитывает оттенки Парижа: серые и угольно-черные цвета стен и крыш домов Латинского квартала, синеву роб водопроводчиков, белизну штукатурки, толстый коричневый бархат плотницких штанов. Девушка тоже облачается в форму – отправляясь на экзамен в школу Канторум, она надевает корсет и новые неудобные ботинки с каблуком-рюмочкой. Она уже скучает по простоте жизни в горах, но готова вытерпеть любые корсеты, лишь бы пройти отбор.

С этим мадемуазель Бюффе справляется блестяще.

Жюри решает, что абитуриентка бесспорно обладает всеми нужными качествами, чтобы стать хорошим композитором. Венсан д’Энди, директор школы, в этом абсолютно убежден. Он принимает Габриэль, единственную женщину, на курс, хотя ему приходится идти на риск. Причем большой – ведь ученица на таком престижном отделении может навредить репутации школы, которая и так стала предметом споров доброжелателей и врагов из Консерватории.

Чтобы по достоинству оценить этот поступок, нужно вспомнить, как жилось девушке вроде Габриэль в обществе образца 1898 года: она не имела права носить брюки (исключение – езда верхом или на велосипеде), не имела права работать без позволения мужа, не имела возможности осваивать некоторые профессии, преподавать латынь, греческий или философию, не могла самостоятельно получить паспорт, голосовать, участвовать в политике, свободно распоряжаться своим жалованьем и даже телом. Но зато – хоть какая-то компенсация – осенью 1898 года Габриэль позволили поступить на композиторское отделение школы Канторум.

Вот оно, начало революции.

Габриэль девятнадцать, на дворе 1900 год. Прямой и уверенный взгляд – взгляд девушки, ставшей ученицей самого звездного класса школы, где будущие композиторы держатся обособленно и с вдохновенным видом мечтают о блистательной судьбе. Она словно аномалия среди всех этих лиц, украшенных усами по моде Прекрасной эпохи. Она – ошибка. И гордится этим. Габриэль не кокетка, это сразу видно. Она не следит за модой, не носит велосипедных платьев, оголяющих лодыжки, не пытается подчеркнуть фигуру при помощи новых корсетов S-образной формы, призванных обузить бедра и утоньшить талию. Ее не интересуют ни шелка, ни кружева.

Габриэль не пытается влиться в общество коллег-мужчин, она отрывается от работы, только чтобы посетить концерт. У нее очень строгий график: занятия начинаются на рассвете – сначала класс сольфеджио, музыкальных инструментов, потом история композиции, основы гармонии, правила аранжировки и оркестровки… Это колоссальный труд, но Габриэль, как и все ее соученики, готова работать днем и ночью. Она в восторге от принадлежности к этому новому учреждению, претендующему на звание школы музыкальной мысли: здесь все будет переизобретено – способ преподавать музыку, исполнять и сочинять ее.

Меньше чем за десять лет Канторум потеснила все остальные музыкальные училища и стала единственным конкурентом Консерватории. Школа подрывает все каноны. Студенты заново открывают Глюка и Жана-Филиппа Рамо, чьи произведения не исполнялись со времен Революции. Венсан д’Энди разучивает с учениками все кантаты Баха, до тех пор неизвестные! Классы по композиции превращаются в настоящее поле боя, где Габриэль впервые берется за оружие и познает удовольствие от битвы, из которой уже никогда не выйдет, – она будет сражаться за авангард до конца своей жизни.

Вопросы преподавателей потрясают, опьяняют Габриэль: для чего нужны ноты? Можно ли сыграть эту мелодию на каких-то других музыкальных инструментах? Или даже на чем-то кроме них? Все ли звуки рождают музыку? Примерно теми же вопросами позже задастся современная живопись: для чего нужны цвета? Можно ли изменить их, расшатать цветовой спектр? Можно ли писать чем-то кроме красок? Всё ли можно изобразить на картине?

В школе Габриэль обретает силу. Она понимает: чтобы создать новый музыкальный язык, нужно вдохновляться любыми эмоциями, которые в ней вызывает искусство, – грозами живописи, ливнями поэзии.

Годы обучения в школе пролетают быстро, и все это время Габриэль не покидает волнующее чувство, что она переживает какой-то перелом.

В 1906-м, за два года до встречи с Франсисом Пикабиа, Габриэль получает диплом об успешном окончании музыкальной школы. Вместе с семьей она проводит лето в Этивале, в своих обожаемых горах, чтобы, наслаждаясь тишиной на просторах Юры, спокойно писать музыку. Родители тем временем в нетерпении: когда же она представит им какого-нибудь молодого человека?

Эта неотложность оскорбляет ее.

Габриэль почти 25 лет. И мысль о том, что придется заниматься любовью с мужчиной, повергает ее в пучину отчаяния. Она может взять штурмом гору. Но не мужское тело… Это совсем другое. Она чувствует странное отторжение.

Но ей нужен жених. Под предлогом участия, на правах выпускницы, в организации вступительного экзамена в своей школе Габриэль уезжает в Париж. Там она в одиночестве празднует свой день рождения. Через несколько дней, 25 ноября, город наряжается в желтый и зеленый: цвета праздника святой Екатерины. В этот день «катеринетки», то есть незамужние девушки старше двадцати пяти лет, проходят по улицам в разных шляпках – чем необычнее, тем лучше, – чтобы «покрыть голову Екатерины»: начало этой традиции положили модистки. Цвета праздника наводняют витрины, где продаются шляпы всевозможных видов (есть даже сладкие, украшенные конфетами и выпечкой). Флористки выставляют на прилавок веточки цветущего апельсина, а уличные торговки предлагают прохожим букеты из одуванчиков, которые девушки в шутку прикалывают к волосам. «Катеринетки – южные кокетки», – смеются парижане, поскольку модистки обычно происходили с юга Франции. Катеринетки ходят группами, с вызовом во взгляде и весельем на устах; они бродят по проспектам столицы под овации и насмешки прохожих. Поприветствовать девушек приходят и юные аристократы, и студенты из Латинского квартала. В конце концов девушки сполна одарят их своим вниманием, пригласив на вечерний бал – бал «последней надежды», куда нередко приходится вторгаться полиции, чтобы унять расшумевшуюся молодежь.

В этой радостной толпе Габриэль чувствует себя удрученно. Не только семья, но и общество в целом предписывают ей обзавестись мужем. В этом параде свободных сердец она видит лишь шествие тел, жаждущих обретения хозяина. А она ведь хочет объездить весь мир, жить ради музыки, писать, творить. Что станет с мечтами о композиторстве, если ей придется пеленать детей?

Поэтому Габриэль решает уехать из Парижа.

Выбор падает на Берлин, куда стекаются молодые музыканты со всей Европы. Она набирает побольше учеников из богатых аристократических домов – дает детям уроки игры на фортепиано, покупает учебник немецкого, чтобы освежить свои знания, и втайне готовится к большому путешествию.

3
Композиция

Габриэль окончила училище в двадцать пять лет. В 1906 году она прибывает в Берлин с пятьюдесятью марками (месячная зарплата работника среднего класса) в кармане и рекомендательными письмами от своего преподавателя.

Оказавшись одна в незнакомом городе, Габриэль ни капельки не боится. Наоборот, у нее начинается новая, свободная жизнь, которой она так желала. Здесь ей все нравится, все интересно, ведь для молодой француженки Берлин – необычайно современный город. Электричество, дорогие автомобили с мощными моторами, трамвайные рельсы, рассекающие городские улицы, электропоезда, маленькие бело-шоколадные омнибусы – все это вызывает ощущение принадлежности к новой эпохе, которая возникает прямо на твоих глазах. Сила воображения в таком огромном городе потрясающая, даже слишком, – напишет драматург Жан Жироду, который жил в Берлине в это же время.

Берлин сверкает, как глаза сумасшедшего. Новые кварталы вырастают словно из-под земли. Всюду сооружают, строят, возводят прочные, солидные здания. По сравнению с немецкой столицей, пишет путешественник Шарль Уард, Париж – конюшня, Лондон – клоака, а Нью-Йорк – свинарник. В Берлине воздух чище, чем в Париже, как будто деревья лучше приспособились к появлению автомобилей и выхлопных газов.

Габриэль нравится подмечать детали – ведь именно в них кроется экзотика. Здесь все по-другому: упаковки печенья, манера здороваться, готический шрифт, приторный вкус десертов, покрытых тошнотворным масляным кремом, мундиры конной полиции, большие магазины, в которых царят тишина и порядок, жестяные коробочки для сигар – их мужчины ради соблюдения чистоты в помещении должны оставлять при входе в магазин, при этом не отказывая себе в удовольствии забрать свою сигару на выходе.

В первые дни Габриэль с присущей ей дерзостью и легкостью погружается в жизнь наиболее оживленных мест Берлина. Самым многолюдным оказывается бульвар Унтер-ден-Линден, местные Елисейские Поля, усаженные каштанами и липами. Это квартал роскошных отелей: «Бристоль», «Савой», «Ройял», «Метрополь». Здесь находятся и шикарные конторы немецких судоходных компаний. В их витринах развешены карты, на которых отмечены суда в разных точках Мирового океана. Габриэль задерживается тут дольше остальных прохожих. Это туристическое место, здесь слышна иностранная речь, особенно часто – русская и американская. Сев на террасе кондитерской «Кранцлер», Габриэль заказывает горячий шоколад со взбитыми сливками и baumkuchen – толстый пирог в форме спила дерева. В магазинах она рассматривает местные блюда с некоторой опаской: здесь продаются вареная картошка, разного вида капуста, черная редька, морковь с гарцским сыром, бутерброды с намазками, черный хлеб с копченой рыбой, маковый пирог или сладкий пивной суп, в котором плавают макароны. Все это подается с национальным напитком Rote Ente – смесью игристого и красного вин.

Берлин – город, словно созданный для молодежи, особенно для молодых музыкантов. Габриэль начинает искать работу сразу по приезде: ей ведь надо платить за стол и кров. Она без труда находит место в камерном или, скорее, кабацком оркестре. Музыка слышится отовсюду, это часть повседневной жизни берлинцев любых сословий.

Габриэль открывает для себя и оборотную сторону суток. Такая послушная, скромная и одинокая в Париже, теперь она входит во вкус, наслаждается мгновениями и часами, утекающими в ночь. Она учится пить, познает радости опьянения и мимолетных встреч, погружается в ночную пустоту, где так много других полуночников. У нее больше нет надзирателя – в школе Канторум вечерами после концертов за девушками наблюдал Венсан д’Энди, в Берлине же она наконец предоставлена самой себе.

К семи часам вечера, когда подступает ночь чернее и беспощаднее парижской, в городе оживляются многочисленные заведения, типично немецкие трактиры со средневековым антуражем. В каждом из них есть маленькая сцена в глубине зала и камерный оркестр, везде курят трубки или сигареты, играют в карты, например в скат, а если в кабаке есть задний двор – в kegelspiel[8]8
  кегли (нем.).


[Закрыть], пьют пиво и едят «маленькие закуски», на самом деле совсем не маленькие.

За несколько дней Габриэль понимает иерархию и правила рассадки в этих заведениях. Лучшие столы отдают постоянным клиентам, тем, кто каждый день приходит пропивать все до последней марки. Эти старожилы всегда прибывают первыми и уходят последними, прямо перед отбоем – когда наступает Polizeistunde, комендантский час.

Если такой стол вдруг пустует – значит, тот, кто за ним сидел, отошел в мир иной. Его фарфоровую трубку, накрытую траурным платком, кладут напротив опустевшего стула и молча пьют, поминая усопшего. Никто не смеется. Но на следующий день собрание вновь обретает радость жизни и спорит о том, кому перейдет освободившееся почетное место.

Берлинской ночью Габриэль выглядит хрупкой и уязвимой. Крепкая и уверенная в себе, она никогда не кружила голову парижанам. Но в Германии за ней тянется пьянящий аромат Франции. Cреди здешних внушительных мужских фигур она чувствует себя более женственной, чем в Париже, ведь в Берлине все кажется больше: тела – крупней, улицы – просторней, даже тарелки тут вмещают невообразимое количество еды.

Впервые Габриэль нравится чувствовать себя заметной, привлекательной и желанной. Однако у нее нет любовника. Ей не хочется ни с кем «гулять», и на все предложения она отвечает отказом. В Германии отношения между мужчинами и женщинами очень отличаются от того, что она видела в Париже: берлинцы не заигрывают друг с другом, в их разговорах меньше двусмысленности и лукавства. Местным нравятся даже ее простые платья, лишенные всякого кокетства. Здесь считается шиком носить французскую или английскую одежду, и восхищенные взгляды немцев придают Габриэль уверенности, сообщают о чем-то, чего она раньше не знала, – это новое, личное переживание, диалог между девушкой, которой она продолжает быть, и женщиной, которой она становится.

Оставшись наедине с этим непривычным ощущением собственной привлекательности, Габриэль чувствует, что ей и самой хочется говорить кому-то нежные слова. Как же ей не выделяться в стране, где все для нее ново? Хорошо быть незнакомкой в чужом городе, можно себя переосмыслить.

В Берлине Габриэль смягчается, становится непосредственнее. И сама удивляется этому, вдруг наткнувшись на свое отражение в зеркале: почему ее лицо выглядит так непривычно?

Потому что она улыбается.

Однажды вечером она узнает о смерти отца. Вернувшись домой, находит просунутое под дверь письмо, запечатанное черным сургучом. Она была не готова к такому удару. Габриэль не плачет. Она закрывается в своей комнате и спит несколько дней подряд. Она просто не может встать. И еще несколько недель изнемогает от усталости – тяжелой, словно мокрая одежда.

Небольшая компания французов, швейцарцев и немцев, с которыми дружит Габриэль, предлагает ей сходить на открытие выставки нового модного художника, о котором говорит весь Париж, хотя имя у него испанское, – некоего Франсиса Пикабиа.