» » » онлайн чтение - страница 7

Текст книги "Кристалл Авроры"

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

  • Текст добавлен: 13 августа 2018, 13:01


Автор книги: Анна Берсенева


Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Шрифт:
- 100% +
Глава 11

Дача, которую спроектировали для Антона архитекторы «Дайнхауса», Нэле понравилась. Участок еще выглядел строительной площадкой, но дом уже стоял. Он был сделан в виде полусферы, поверху опоясан вереницей больших окон, понизу – стеклянными вставками в стены, а комнаты располагались на втором этаже так, что не перегораживали общего высокого пространства.

Но все-таки этот дом еще не был приспособлен для жизни, да и ездить оттуда в город каждый день Антон не хотел из-за пробок, поэтому, когда начался ремонт в его квартире, он перебрался в гербольдовский дом на Соколе. Впрочем, по этой причине перебрался или по какой-нибудь другой, Нэла его не спрашивала.

Для нее же родительский дом оказался единственным приемлемым вариантом жизни в Москве. Нэла не то что отвыкла от большого города – точнее было сказать, что она привыкла к другой жизни, а еще точнее, что другая по содержанию и ритму жизнь стала ей необходима в том возрасте, в который она вошла неощутимо и который не знала, считать ли еще молодостью.

Когда-то Нэла не мыслила жизни без того азарта, который дает не просто большой город, а именно мегаполис. Этот восхитительный азарт ни на минуту не прекращающегося производства чего-то нового остро чувствовался в Нью-Йорке, и Нью-Йорк, в котором она однажды прожила год, весь этот год приводил ее в состояние непрерывного восторга. Он был ощутим в Берлине, и она привыкла к Берлину мгновенно и полюбила его.

Она знала, что этот азарт мегаполиса есть и в Москве, но совсем не чувствовала его теперь. И не понимала, исчез он или она перестала испытывать в нем необходимость, и тем более не понимала, почему это произошло.

Как бы там ни было, ей нравилось жить посреди Москвы в поселке, дома которого скрывались в садах, в сени деревьев, в сплетении тихих улиц, в цветущих палисадниках.

Антон бывал в бюро редко, но из дому уезжал каждый день. Куда, Нэла не расспрашивала, но не из опасения выяснить, что у него есть женщина или даже семья, а от достаточности знать то, что он сам ей сообщил о своих нынешних занятиях: что одного слова Кузнецова все-таки мало для того, чтобы «Дайнхаус» мог приступить к вожделенному проекту, теперь это главное согласие должно быть дополнено множеством согласий второстепенных и третьестепенных людей, при этом каждый из них требует отношения к себе как главному, и если получит повод в таком отношении усомниться, то испортит жизнь так, что мало не покажется…

В общем, ей достаточно было знать, что Антон на работе, как достаточно это знать о взрослых маленькому ребенку, у которого своя жизнь, пусть и замкнутая в небольшом пространстве, но для него полноценная. У нее было пространство собственных мыслей, оно было заключено в физическое пространство дома на Соколе, и этого ей хватало.

В бюро она бывать перестала: межеумочность собственного там положения стала для нее так очевидна, что должна была, ей казалось, являться очевидной и для всех. И поскольку уже было ясно, что предложение работы Антон использовал лишь для того, чтобы встретиться с бывшей женой, а теперь их отношения хоть и выстроились не слишком понятным образом, но все-таки выстроились, – она решила, что нечего ей вмешиваться в работу людей, которые прекрасно обходятся без нее. Тем более что красивая женщина Марина, занимавшаяся в «Дайнхаусе» внутренним оборотом документов, смотрела на Антона влюбленными глазами, а на Нэлу соответственно волком, и как-то на это отвечать Нэла не считала нужным.

И она вернулась к привычному образу жизни, едва ли не более уединенному, чем даже в итальянской деревне.

Это и не могло быть иначе: Нэла уехала из Москвы так давно, что любое общение здесь надо было налаживать заново, и это уже не могло произойти само собой, как двадцать лет назад. Впрочем, ее это устраивало: без светских вечеринок она легко обходилась, а для общения и работы ей хватало брата с его семьей, соколянских соседей, фейсбука и скайпа.

– Ваша способность слушать и ваше обаяние, мадам Гербольд, передаются мне в Бретань по проводам, или по чему мы с вами сейчас разговариваем, – сказал ей старый скульптор, с которым она беседовала три вечера кряду для одного парижского журнала.

Журнал этот, напоминавший солидную книгу, выходил четыре раза в год, посвящен был интеллектуальным проблемам современности и раскупался как горячие пирожки. Последнему обстоятельству Антон, когда Нэла перевела ему оглавление, не поверил, но это было именно так: все связанное со сложной жизнью человеческого духа было в Европе востребовано. Впрочем, востребовано было не именно и не только сложное – мир приобретал какое-то новое, еще неясное качество, земной шар был окутан плотным облаком информации и двадцать четыре часа в сутки нуждался в неизмеримом количестве слов и образов, которые были бы интересны людям, а потому нуждался и в тех, кто способны такие слова и образы создавать.

– Правда? – хмыкнул Антон. – Раз так, хорошо тебе. Без работы не останешься.

– Мне хорошо, – согласилась Нэла.

Востребованность того, что она может написать на разных языках, стала ей понятна уже давно, и ее жизнь с тех пор сделалась безбедной. Во всяком случае, она так считала. Богатства нет, но и не надо, бедности нет тоже, нет страха потерять работу, потому что работа находится для нее везде, нет поэтому привязанности к единственному какому-нибудь месту… Что за все это приходится платить неприкаянностью, Нэла больше не думала – в Москве это ощущение улетучилось. Правда, чем оно сменилось, было непонятно. Антон об этом молчал, а она не спрашивала, потому что сама не смогла бы ответить на этот вопрос.


– Никогда ты никому ничего не объяснишь. – Таня последний раз щелкнула ножицами и полюбовалась тонкими темными стрелками, в которые превратилась Нэлина челка. – Тебя от пластмассовых гирлянд кислотных с души воротит, а десять человек на улице останови, семеро скажут, что им нравится и надо к каждой автобусной остановке такие цветики прицепить.

В умственных тонкостях Нэла была проницательнее, но резоны человеческого поведения Таня знала лучше. Не чувствовала даже, а именно знала: ее детство прошло в той части жизни, где поведение людей не определяется ни нормой, ни даже логикой, поэтому оно не составляло для Тани загадки.

Правда, ни действия посторонних людей, ни тем более их мотивы не представляли сейчас для Нэли интереса. Ее собственная жизнь находилась в состоянии едва установившемся или даже не установившемся вовсе, и внешний мир она воспринимала лишь как некое подобие купола: можно под ним жить – и спасибо, а уж какие узоры по нему вьются, не важно.

Таня была лучшим стилистом, какого ей приходилось видеть, и дело было не только в ее редкостном образовании или стажировках в Париже и Лондоне. Первую прическу она сделала Нэле в день их знакомства, когда была просто тощим деревенским подростком с настороженным и любопытным блеском в глазах и никакого образования у нее не было в помине. Хвостики и перышки, которые она в одну минуту устроила тогда у Нэлы на макушке, сделали весь Нэлин облик необычным и жизнерадостным. Именно такой она в то время и была, но удивительно, что тогдашняя Таня поняла это с одного взгляда и сумела проявить в прическе.

– И что же с этим делать? – спросила Нэла. – С гирляндами пластмассовыми и прочим подобным.

– С гирляндами ничего ты не сделаешь, – усмехнулась Таня. – Сами отсохнут, когда их поливать перестанут.

– Но их же поливают.

– Я и говорю, ничего с ними до поры до времени не станется. Не обращай внимания.

Хлопнула входная дверь, в коридоре грохнулось об пол что-то тяжелое, и в комнату вошел Алик.

«Хорошо тебе, – подумала Нэла, бросив на Таню быстрый взгляд. – Ты уж точно ни на какие гирлянды можешь внимания не обращать».

Таня при виде Алика не вскрикнула радостно, даже не заулыбалась, но по тому, как переменилось выражение ее глаз, только слепой бы не понял, что она счастлива. Это было то же счастье, которое Нэла видела теперь в облике своего брата; одной из главных его примет являлась мгновенная распознаваемость.

– Что это ты притащил? – спросила Таня.

– А такие железные штуки, костюм на Хэллоуин из них сделаю, – ответил Алик. – Мы с пацанами по поселку будем ходить и всех пугать, пока не откупятся.

– Или пока по шее не накостыляют.

– Ни фига. Мы убежим.

Он был так похож на Вениамина Александровича, что обычные подростковые слова и интонации казались в его голосе странными. Хотя, если присмотреться, то становилось понятно: да, глаза похожи, такие же темные и глубокие, но вместо отцовского соединения мужества с печалью в них искорками посверкивает одна только бесшабашность.

– У тебя олимпиада завтра, помнишь? – сказала Таня.

– Ага, – кивнул Алик. – И чего?

– Так готовиться же надо, наверное.

– Не-а. – Он помотал головой. – В смысле, уже подготовился.

– Да? – усмехнулась Таня. – А Ваня говорит, ты уравнения не все прорешал.

– Которые мог, все прорешал! – возмутился Алик. – А остальные с ним, когда он с работы вернется.

– Когда он с работы вернется, то обедать будет, – возразила Таня. – И мы все тоже. Подождешь полчаса? – спросила она у Нэлы. – Щи, перцы фаршированные и пирог с малиной.

– Не успею, – с сожалением ответила Нэла. – В театр иду.

– Могу и отдельно тебя покормить. Перед театром.

– Не надо, – отказалась она. – Ты, Тань, такие штуки теперь выстряпываешь, что перед театром их есть нельзя, а то уснешь.

– Это смотря в каком театре, – заметила Таня. – Мы недавно на «Евгения Онегина» ходили, на Сретенку, лавки там как в электричке, и то электричек таких уже нету вроде. Даже у меня спину заломило, а Ванька вообще разогнуться не мог.

– Это чтобы зритель помнил, что он не в спа! – засмеялась Нэла.

– Да уж, не перепутаешь. Только мне прямо назло хотелось уснуть.

– Потому что ты не любишь, чтобы тебя к чему-то принуждали.

– Можно подумать, ты любишь!

– И я не люблю, – согласилась Нэла.

Алик поднялся на второй этаж, грохоча по деревянным супенькам, и из его комнаты сразу донеслась грохочущая же музыка.

– Ты с Антоном в театр идешь? – поинтересовалась Таня.

– Нет. Я девчонку одну встретила, Олю Андрееву, мы с ней когда-то в художественную студию ходили. То есть она теперь не девчонка уже, конечно. Пригласила на спектакль, к которому декорации делала.

Все это никак не объясняло, почему Нэла идет в театр без Антона, но Таня объяснений не потребовала. Она убирала инструменты в металлический чемоданчик и была, кажется, озабочена только тем, чтобы не уронить на пол английские ножницы, которые, если их уронить, станет больше невозможно использовать; лет пятнадцать назад Нэла с удивлением узнала эту особенность дорогих Таниных ножниц.

А может, не потому Таня не расспрашивала ее об отношениях с Антоном, а потому что знала, что Нэле нечего ответить на такие расспросы.

От того, что эти отношения установились теперь в каком-то странном виде и их будущее было непонятно, казалось, что у них нет и прошлого. Но прошлое было, конечно – может, в нем-то неясность будущего и заключалась, и даже наверняка в нем.

Глава 12

Только сейчас Нэла поняла, что никогда не видела такой реки, как Рейн. Не потому что Рейн был широким – здесь, в Линце, он выглядел, пожалуй, не шире Москвы-реки. Дело было в чем-то другом, но в чем, она никак не могла понять.

Нэла сидела на лавочке у берега и смотрела, как по течению и против идут корабли и баржи. Они не шли даже, а летели по играющей под солнцем реке, и в их стремительном движении, и в струящейся воде, и в молодых листьях платанов на аллее вдоль берега было так много весны и жизни, что уныние, в которое Нэла погружалась весь год, немного отступило.

Да, весь свой первый учебный год, уже завершающийся, она все глубже погружалась в уныние. Это состояние было для нее так необычно и непривычно, что объяснений для него она в своем коротеньком жизненном опыте не находила.

С одиночеством оно уж точно не было связано. Какое одиночество! Нэла в первые же недели передружилась со множеством людей и в университете, и в общежитии; при ее характере это вышло легко.

Учеба тоже не представляла труда, потому что язык она знала лучше любого из студентов подготовительного отделения. Ей и подготовительное вообще-то было не нужно, но для иностранцев оно являлось обязательной ступенью учебы.

На Рождество приезжали к ней в Бонн родители, а на Пасху брат, и этих встреч было достаточно, чтобы не тосковать по родным.

В общем, никакого уныния не должно было быть, но оно было, и что с ним делать, Нэла не понимала.

– А знаешь, я думаю, ты просто должна немного побыть наедине с природой, – сказала Марион. – И тогда твое настроение улучшится.

Теннисный корт, с которого они как раз вышли, находился в боннском парке Райнауэ, в котором природы было гораздо больше, чем во всей Нэлиной московской жизни. Об этом она и сказала подружке, добавив:

– Природа вообще не влияет на мое настроение. И в Бонне ее вполне достаточно.

– Но все-таки я буду рада, если ты проведешь следующие выходные в моей квартире в Линце, – сказала Марион. – Это как у вас дача. Линц совсем близко, это маленький городок, и старинный, и красивые окрестности. Ты увидишь.

Отказаться было бы неприлично, да и с какой стати? Нэла была любопытна, несмотря даже на уныние.

Оказалось, что Марион имела в виду именно то, что сказала: сама она ехать в эти выходые в Линц-на-Рейне не собиралась, а Нэле дала ключи и сообщила адрес.

В доме, по узкой деревянной лестнице которого Нэла поднялась в мансарду, раньше жила бабушка Марион, а до нее прабабушка, а до нее прапра, и далее до пятнадцатого века. Трудно было представить, что в таком доме люди жарят котлеты, забавляют детей, играют на пианино, но это было именно так – и смех ребенка слышался за стеной, и пианино стояло в углу маленькой комнаты, в которой пахло старым деревом. Нэла приоткрыла окно на потолке между темными дубовыми балками, и стали слышны звуки шарманки, на которой играл старик, стоящий внизу на пестрой фахверковой улочке.

Оставив в квартире дорожную сумку, Нэла вышла на улицу, послушала шарманщика и, завернув за угол, направилась к городской площади, разглядывая дома; прежде она видела такие только на картинках к сказкам братьев Гримм. Ей казалось, что она попала внутрь музыкальной шкатулки.

На длинной скамейке, полукругом отделяющей от улицы маленький сквер, сидели, болтая, пожилые дамы. Рядом с ними сидела еще одна дама, бронзовая. Вернее, это была не дама, а крестьянка с корзиной, в которой лежали яйца и масло.

– Бабушка, она все это купила? – спросил, указывая на бронзовую корзину, мальчик лет шести.

– Нет, милый, она привезла все это продавать. Двести лет назад она жила в деревне на берегу и рано утром в субботу приходила в Линц на рынок пешком.

– А почему она не приезжала поездом? – с интересом спросил мальчик.

– Тогда вдоль Рейна еще не ходили поезда.

– А почему она не приплывала на лодке? – не отставал он.

– У нее не было денег, чтобы заплатить лодочнику. Сначала она должна была продать то, что принесла в своей тяжелой корзине, и тогда на обратном пути, может быть, нанять лодку, если торговля окажется удачной. Она всю жизнь работала, мой дорогой. – Бабушка достала из сумочки яблоко и дала мальчику. – И за это наш город поставил ей памятник.

Нэла слушала вполуха – прописные истины не могли развеять ее тоску. И Линц этот сказочный не мог, и Рейн, на берег которого она, обойдя весь городок, вышла через ворота в старинной, сложенной из огромных камней городской стене.

Все было хорошо в Нэлиной жизни, и вокруг было прекрасно, и невозможно было понять, почему мир снаружи и мир внутри ее сделался таким тусклым.

Когда она вернулась к дому, уже сгущались сумерки. Но весенняя уличная жизнь стала лишь более оживленной: люди сидели за столиками на тротуарах, звенели бокалы, волны смеха плыли над булыжной мостовой. Пройдя между двумя столиками, Нэла достала из кармана ключи – один из них, от квартиры, был обыкновенный, а второй, от дома, старинный или, может быть, сделанный под старину. Этот длинный ключ не вставлялся в замок, Нэла дергала его и вертела, но никак.

– Дай-ка я открою, – вдруг услышала она.

Слова позвучали неожиданно, но голос… В его звучании, во всех его интонациях ничего неожиданного не было, это Нэла поняла сразу, и даже не поняла, а почувствовала внутри себя как мгновенную огненную вспышку.

Она обернулась и протянула Антону ключ – молча, потому что не могла произнести ни слова. Витрины, окна, лампы на подоконниках и свечи на столах, фонари и фонарики ярко блестели и переливались у него за спиной.

Когда он вставлял ключ в замок, руки у него не дрожали, но он был очень взволнован, она это видела, а вернее, чувствовала.

Антон открыл дверь, и они вошли в дом.

– А как ты узнал, что я здесь? – спросила Нэла, когда поднимались по лестнице в мансарду.

Ей хотелось произнести что-нибудь такое, что вернуло бы происходящее в область обыденности, слишком уж оно было невероятно.

– Приехал в Бонн, пошел в универ, там узнал, где твоя общага. Пошел в общагу, там сказали, ты уехала в гости к Марион. Дали телефон этой Марион, она сказала адрес, и я по нему приехал.

Во всем этом действительно не было ничего необыкновенного, разве только то, что Марион сообщила адрес незнакомому человеку. Что он ей для этого сказал, интересно?

Нэле в самом деле было это интересно, любопытство так и бурлило в ней.

Вошли в квартиру.

– Интересно тут, – сказал Антон, обводя взглядом комнату. – Ого, сундук какой! Открыть можно?

– Не знаю, – ответила Нэла. – Наверное, можно, если не заперт.

Сундук заперт не был, в нем оказалось выглаженное постельное белье, поверх которого лежали полотняные мешочки. Комната сразу же наполнилась нежным травяным запахом.

Они стояли над открытым сундуком, как будто этот запах заворожил их, затуманил им головы. Наконец Антон посмотрел на Нэлу.

– Я по тебе сильно скучал.

Он быстро провел пятерней по вихру надо лбом. Глаза его были темнее, чем полумрак комнаты, но при этом блестели, будто в каждом горело по лампочке.

С сумасшедшего корабля в Гамбурге они сошли в июне, а теперь был апрель, поэтому вряд ли стоило верить, что он скучал, к тому же сильно. Нэла и не поверила. Но радость от того, что он смотрит на нее блестящими от волнения глазами, была такой ясной, что все остальное не имело значения.

Его появление, просто появление, избавило от уныния мгновенно, без всякой разумной причины.

– Ты поездом приехал? – спросила Нэла.

– Почти.

– Как это почти? – удивилась она.

– На попутных.

Стихотворение про птицелова, который с песней, птицей и котомкой идет вдоль по рейнским берегам, снова вспомнилось ей, как когда-то на корабле, и она засмеялась. Антон шагнул к ней и поцеловал ее. Это было так неожиданно, что она замерла. Хотя неожиданным было бы, наверное, если бы он этого не сделал.

– Правда скучал, ты не думай, – сказал он. Его губы еще касались ее губ. – Просто я был страшно злой. Что б хорошего, если бы к тебе таким заявился?

– Почему ты был злой? – спросила Нэла.

Его волнение передалось ей, она чувствовала, как вздрагивают ее плечи под его ладонями.

– Ничего у меня не получалось потому что. Язык не давался и вообще… Не мог к Германии привыкнуть.

– А теперь?

– Что теперь?

– Привык?

– Не.

– Так почему же?..

Его глаза были совсем близко от ее глаз, но от этого не становились ей понятны его мысли.

– Потому что к тебе решил поехать. Сразу все на свои места встало. Как с резьбой, знаешь? Крутишь вправо, а резьба левая, и ничего не получается. Наконец догадаешься, влево крутнешь – и пойдет.

Она понятия не имела, как обходиться с резьбой, но зато поняла другое – как просты его мысли. Она потому и не понимала их, что привыкла к мыслям сложным, разветвленным. А у него были не мысли даже, а прямые стремления, в этом была его сила, и это влекло ее к нему. И это… И это тоже…

Еще минуту они целовались, стоя над открытым сундуком, а потом блестящие кольца завертелись у Нэлы перед глазами, и она уже не сознавала, что делает, и не пыталась сознавать, и что Антон скучал о ней очень сильно, больше не вызывало у нее сомнения, и даже страха не было, хотя страх-то уж точно должен был быть, потому что все происходящее сейчас происходило с ней впервые. Ей было больно и неловко, но вдруг оказалось, что главное в ней – то, что всю ее и составляет, что было ею всегда, – сильнее, чем боль и неловкость, которые она чувствует сейчас.

Это не была разница между телом и духом. Когда Нэлина голова лежала на сгибе Антоновой руки и она затылком чувствовала, как вздрагивает жилка у его локтя, – это было таким же физическим ощущением, как минутой прежде физической была разрывающая боль у нее внутри. Биение этой жилки, совпадающее с биением ее сердца, было ею самой, всей ею, а не только телом ее и не только духом.

Они одновременно почувствовали усталость – он от дороги, длившейся сутки, а она от сильного потрясения – и одновременно уснули прямо поверх одеяла. И проснулись тоже одновременно, или Антон проснулся раньше – Нэла видела во сне его взгляд, но, может, это не снилось ей, а просто он смотрел на нее спящую.

Лежа, он взялся за прутья железной кровати, несколько раз подтянулся, как на турнике, и предложил:

– Пошли погуляем?

Ему скучно было лежать просто так, без движения.

Спали всего несколько часов, и до рассвета, даже весеннего, было еще далеко. Луна ярко светила в окно на крыше, от этого света и проснулись, наверное.

– Пойдем, – кивнула Нэла.

В ночном городе ощущение сказки было таким явственным, что казалось, из соседнего дома сейчас выйдет то ли ведьма, то ли рыцарский дозор. Нэла непроизвольно взяла Антона за руку. Если бы он спросил, она постеснялась бы сказать, что боится ведьм и средневековых рыцарей, но он не спрашивал. Когда вышли из переулка на главную улицу – здесь витрины магазинов и кафе все-таки напоминали о настоящем времени, – глупая опаска прошла, и она его руку отпустила.

– Постой-ка, – сказал Антон.

Он достал из кармана куртки бумажный пакет, вынул из него обкусанный ломоть хлеба и затолкал в рот, пробормотав:

– Ижвини… Щас…

– Ты же с дороги не ел! – воскликнула Нэла. – И потом…

Что «потом», она не договорила – щеки вспыхнули от воспоминания о происходившем в мансарде, и хорошо, что ее смущение не было заметно в темноте.

– Да ладно. – Антон прожевал хлеб и махнул рукой. – Не умираю же.

– Совсем не ладно. Пойдем что-нибудь поищем.

– Не надо! – проговорил он быстро и сердито.

Но Нэла уже шла по улице, и ему пришлось пойти за ней следом.

Ночью город будто вымер, ни одно кафе не работало, ни один магазин. Наконец нашлось освещенное окошко в первом этаже, в окошке улыбчивый турок и горячий дёнер.

– Тебе с говядиной или с курицей? – Нэла обернулась к Антону. – Острый делать или не очень?

– Никакой не делать, – буркнул он.

– Почему? – удивилась она.

– Сыт, сказал же.

– Тебе должно быть стыдно меня стесняться, – сердито проговорила Нэла. – Близкие люди не считаются, кто кого накормил.

– Но и за чужой счет не жрут, – вздохнул он. И, заметив, как сверкнули ее глаза, поспешно уточнил: – В смысле, близкие не для того нужны, чтоб у них еду просить.

– Когда-нибудь ты будешь меня кормить в каждом придорожном трактире, – сказала она. – И я от этого стану толстая, как дёнер с курицей.

Антон посмотрел на нее молча и, ей показалось, испытующе, потом сказал:

– С мясом. Острый.

Он съел огромный дёнер в три укуса, подставляя ладонь, чтобы кусочки мяса и листья салата не падали из разрезанной лепешки на мостовую, слизнул соус с пальцев и спросил:

– Правда всегда будешь со мной есть?

– Правда, – со всей возможной серьезностью ответила Нэла.

И тут же рассмеялась, конечно.

Они выпили кофе из бумажных стаканчиков и пошли к городским воротам. Выходя из них, Антон приостановился.

– А это что там за черточки?

Как он разглядел в тусклом свете фонаря, непонятно, но черточки на стене у ворот действительно были. Подойдя поближе, Нэла прочитала, что это отметки, до которых в разные годы поднималась вода при разливе Рейна. Отметка трехсотлетней давности имелась тоже.

– Чего ж они так близко к реке город построили? – удивился Антон. – Глянь, какой уровень был – все дома в воде стояли. Хотя у них, конечно, места тут в Германии не избыток, особо не повыбираешь, где строиться.

Может, он был прав, может, какие-нибудь другие были причины для того, чтобы построить этот сказочный городок у самой реки; Нэла об этом не думала. Он взял ее за руку, на этот раз сам, она почувствовала, какие широкие у него пальцы. Ни с кем никогда она не ходила за руку, только в детстве, быть может; ощущение это было странным и сильным.

Из ворот вышли на платановую аллею.

– А что вон на том доме написано? – на этот раз заметила Нэла. – Пойдем посмотрим.

Несмотря на переполнявшее ее счастье, а может, как раз благодаря ему, ее любопытство только усилилось. Все чувства усилились, ну и любопытство тоже.

Дом, на котором она увидела мемориальную доску, стоял поодаль. Буквы тускло поблескивали в лунном свете.

– В этом доме начинается действие повести «Ася» великого русского поэта Тургенева, – сразу переводя на русский, вслух прочитала Нэла.

Ей вдруг показалось удивительным, просто невероятным, что именно здесь случилась та давняя бестолковая и драгоценная любовь, и на этом берегу влюбленный садился в лодку, чтобы плыть к Асе, и так же блестела тогда река под луной и вздрагивали листья платанов. Она боялась заплакать и поэтому засмеялась.

– Разве Тургенев поэт? – сказал Антон. – Писатель же вроде.

По его спокойному голосу было ясно, что для него эта надпись не значит ничего, и вряд ли он слышал про какую-то Асю, и даже кто такой Тургенев знает лишь приблизительно. Но он так успокаивающе и быстро сжал Нэлины пальцы, что она поняла: неважно, знает он про Асю или нет, но ее, Нэлино, волнение чувствует точно.

– И поэт тоже, – сказала она. – «Утро туманное, утро седое…»

Она пропела эти слова, и несильный ее голос сразу растворился в воздухе над рекой, как будто стал этим воздухом, в котором не было ни снега, ни печали, но все остальное было – и страстные речи, и взгляды, так жадно, так робко ловимые, и милого голоса звуки любимые; все было в этом воздухе и в быстром движении, которым Антон притянул Нэлу к себе.

– Ты же замерзла, – сказал он. – Почему оделась так легко?

– Я ведь не думала ночами гулять, – ответила она. – Ничего теплого с собой не взяла.

Он расстегнул, а потом застегнул молнию так, что Нэла оказалась внутри его куртки. Идти при этом стало невозможно, и они замерли посреди аллеи, как будто стали одним существом.

– Ты бы мне хоть что-нибудь про себя рассказал, – сказала Нэла. – Учишься ты?

– Приходится, – ответил он.

– Приходится?

– Ну а кто б меня иначе в Германии оставил? Язык на подготовительном учу.

– Получается?

– Деваться некуда.

Еще на корабле он рассказал, что живет в Нефтеюганске, что мать с отцом приехали туда, когда его старшему брату было три года, а он уже там и родился, что брат погиб на нефтяной вышке, отец спился и умер, а он так не хочет, потому и обрадовался, когда дядька, отцов брат, сказал, что после армии устроит его учиться в Германию. По пути в Гамбург настроение у него было совсем другое, чем сейчас, и невозможно было тогда представить, что он станет описывать свою жизнь такими словами, как «приходится» и «деваться некуда».

Прижатая к его груди курткой, Нэла смотрела Антону прямо в глаза. Наверное, от этого ее взгляд показался ему слишком испытующим.

– Характер у меня, понимаешь… – В его голосе мелькнули виноватые интонации. – Дядька говорит, из Романова все такие.

– Какие – такие?

– К спокойной жизни не подходящие. Страха у нас нет. Там же, в Задонщине этой, никто жить не хотел. Половцы, набеги – кому охота? Ну вот только такие, как я, и оставались.

Про степной городок Романов Нэла знала, пожалуй, уже больше, чем он. Про царский указ – что если кто церковь пограбит или у мужа жену уведет, то может идти в вотчину к боярину Романову и оттуда выдачи не будет, – она прочитала в первую же свою неделю в Бонне; в университетской библиотеке были книги об этом. Она тогда думала только об Антоне, ей казалось важным, даже главным все, о чем он упоминал лишь мельком, и она эти книги нашла.

– И что ты собираешься делать? – спросила Нэла.

– Нэл… – Антон замолчал, потом вдохнул и выпалил: – Выходи за меня, а? Ты не думай, – быстро добавил он, – я не сломаюсь. Всего добьюсь, все у тебя будет.

Он говорил такую ерунду, что Нэла рассердилась.

– Это все, что ты можешь мне сказать? – спросила она.

– А что еще?

Его взгляд стал растерянным.

– По-твоему, замуж выходят для того, чтобы все было?

– А…

Наверное, он хотел сказать «а для чего же?», но догадался, что это рассердит ее еще больше. Она завела руку себе за плечо и стала дергать язычок молнии. Антон расстегнул куртку, и она высвободилась из его объятий.

– Ты мне ни слова не сказал! – воскликнула Нэла. – Вообще ни единого человеческого слова!

Он молчал, глядя себе под ноги. Еще минута, и она побежала бы прочь по аллее. Но Антон наконец поднял глаза.

Насколько мало он умел выражать свои мысли словами, настолько много выражал его взгляд. Это было странно для Нэлы – слова значили для нее очень много, в них вмещался весь мир. И вдруг оказалось, что жизнь имеет какое-то другое выражение, непривычное для нее, но гораздо более сильное, чем она могла предположить. И более того она поняла: слова могут лгать, но то, что она видит сейчас в глазах Антона – сплошная и ясная правда.

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 | Следующая

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 3 Оценок: 2
Популярные книги за неделю

Рекомендации