Текст книги "Предмет вожделения № 1"

– Почему осторожно?

– Потому что возбудюсь, не отобьешься.

– Может, и хорошо, что не отобьюсь, – промурлыкала Татьяна.

– Слышь, а на фотках ты?

– Нет, Шарон Стоун, а ты не заметил?

– Тогда я хочу тебя.

– Хотеть не вредно.

Бабка в телогрейке, удаляющаяся в перспективу барачной улочки, пару раз оглянулась в Танину сторону, покачала сокрушенно головой: мол, какой разврат кругом!

– Приезжай ко мне, – предложил бархатистый. – Прямо сейчас.

– Я на выезде не работаю.

Почему она не положит трубку? Почему все говорит и говорит с этим «клиентом»? Понравился он ей, что ли? Глупости какие! Что же держит ее на линии? Она пыталась припомнить что-то, связаное с этим Васечкой, – но ей никак не припоминалось.

А он был настырен:

– А где ты, крошка, работаешь?

Голос у него, конечно, красивый – да дело вовсе не в этом. Что-то еще заставляет ее держать этого мужика на привязи. Понять бы вот, что.

– Все тебе расскажи, – хрипло хохотнула она.

– А ты возьми и расскажи. Я к тебе приеду.

– А я далеко.

– Далеко – это где? Диктуй адрес.

– Какой ты быстрый.

– Быстрота и натиск, как говорил Кутузов, лучшие друзья мужчины.

И тут она поняла, чем ей знаком этот человек, и у нее вдруг ослабели ноги.

– Я сейчас не могу, – лепетала Таня.

Она стояла уже у самого магазинчика.

– Почему? Месячные, что ли? – грубо хохотнул голос.

– Нет… Я… Я сейчас занята…

– С другим, что ли, трахаешься?

– Нет-нет, просто…

«Что же мне теперь делать?»

– А когда ты сможешь? – настаивал голос в трубке.

Таня всячески тянула время – непонятно для чего. Скорей всего, чтобы решиться. На что-то решиться.

– А ты на сколько времени хочешь ко мне приехать? – по-деловому спросила она телефонного Васечку. – На час, на два? Или на ночь?

Мужичонка с двумя бутылками белой под мышками вывалился из жестяного павильончика, остановился остолбенелый, услышав последние Танины слова.

– На час, – проговорил голос в трубке.

«Что же делать? Соглашаться? Назначать свидание? А как же Валера? Ведь я ему обещала!.. Надо тянуть время…»

– А какой ты секс предпочитаешь? – спросила она в телефон, отворачиваясь от мужика с бутылками и понижая голос: – Обычный или садо-мазо?

– Зачем тебе этот пельмень! – заорал вдруг мужик с бутылками. – Пошли с нами!

– Подожди секундочку, – проворковала Таня в телефон. Прикрыла рукой мембрану, повернулась к алконавту и выдала ему такой четырехэтажный пассаж с конкретными указаниями адресов, куда тому следует отправляться, что аж сама удивилась.

– Ну, ты и шалава… – обалдело протянул мужик.

– Иди, иди, – отмахнулась от него Таня. – Не видишь, я с супругом разговариваю… Ну, как ты любишь, рыбонька? – прошептала она в трубку.

– Ну-у, это мы с тобой на месте решим, – ответил ее невидимый абонент. – А что, ты садо-мазо любишь?

– А я любой секс люблю.

Мужик с бутылками потрусил своей дорогой. На последних словах он оглянулся на Таню и восхищенно покачал головой.

– Тогда я приеду к тебе, – продолжил бархатистый в трубке. – И не сомневайся.

– Ну, приезжай. Знаешь, у тебя очень красивый голос.

– У меня не только голос, у меня все красивое, – ответил тот.

– Что ж, я проверю, – пропела она.

– Куда мне приехать?

И тут она сдалась. Сдалась – и с каким-то гибельным восторгом продиктовала ему адрес своей московской гостиницы: Большая Ордынка, дом такой-то…

– А квартира?

– Квартиру я тебе назову, когда приедешь. Ты, как к дому подойдешь, мне снизу по сотовому позвони, хорошо?

– О'кей.

– Но только приезжай часа в три ночи, ладно?

– А чего так поздно? Я сейчас хочу.

– А я сейчас на даче, но ради тебя в город вернусь. Дождись меня, хорошо?

– Ладно, крошка. Ох, мы с тобой позабавимся.

– Смотри не обмани: я буду ждать.

Таня нажала на кнопку «отбой». Потом вызвала на экранчик номер звонившего.

Достала из сумочки список. Сверилась.

Зрительная память ее не обманула.

Василий Павлович Еремин, художник, тридцать два года.

Сын генерал-лейтенанта ФСБ Павла Павловича Еремина.

Номер двенадцатый в списке подозреваемых.

* * *

Когда Татьяна вернулась в барак, она застала следующую диспозицию: отчим в одиночестве мрачно лежал на панцирной кровати на высоко взбитых подушках и курил. За дымом уже едва различались черты его лица.

– Валерочка! Я тебе тортик купила! – провозгласила Таня с порога. Она интуитивно понимала, что самый прямой путь к ее окончательному прощению – это ухаживать и подлизываться. И не дай бог Валера догадается, что еще она задумала…

– Ленинградский тортик! Настоящий! – продолжала она бравурным тоном. – И сосисок притащила, студенческих!.. А где Паша?

– В кухне, картошку жарит.

– Дай я здесь хоть проветрю.

Таня подошла к окну, полускрытому рваной занавеской, распахнула его настежь. В сущности, это лишь немногим изменило циркуляцию воздуха в комнате, потому что одно из окон и так было напрочь разбито. Осколки стекла болтались и дзенькали в раме.

– Я пойду на кухню, Паше помогу.

Молчание было ей ответом, но оно, это молчание, означало отнюдь не то, что Валера до сих пор сердится на нее, а скорее его погруженность в мыслительный процесс.

Татьяна вырулила из комнаты и пошлепала по коридору на кухню. В тускло освещенном коридорчике пахло кислятиной: несвежим бельем, вчерашней выпивкой, зацветшей картошкой. Из-за одной двери доносился включенный во всю мощь репродуктор: «Море, море, мир бездонный!..» Из другой пьяный голос на разные лады повторял:

– Зараза. Поняла? Ты, зараза?! Поняла, зараза?

На кухне она застала голого по пояс Павла, который крошил картошку на сковородку, полную расплавленного масла. Сковородка плевалась жиром, но Синичкину было хоть бы хны. Таня полюбовалась на его точные движения, на то, как движутся под кожей бугорки его мышц. Она подошла к нему сзади поближе, прижалась, обняла Пашу и прошептала:

– Пашуня! Давай сосиски поджарим. По-французски, в кетчупе.

Синичкин слегка отстранился:

– Осторожно, маслом испачкаешься… А что это ты такая ласковая?

– Люблю тебя.

– Врешь ведь. Хотя все равно слышать приятно.

– А ты, Пашенька, можешь мне помочь? В одном маленьком деле?

– Помочь? Я?

– Да. Только абсолютно конфиденциально.

– Ты опять? Нет.

– Ну-у, Пашенька! Мне очень, очень нужно… Ты крупно картошку строгаешь. Дай я тебе помогу.

И она убавила газ под сковородкой, отобрала у Паши нож, отыскала разделочную доску и стала резать картошку, пристроившись на ближайшем кухонном столе. Вжик, вжик, вжик – выходила тонкая соломка. Павел отошел от плиты и облокотился на другой столик, а всего их в барачной кухне было шесть. «Боже мой, как здесь люди живут!» – мимолетно подумалось Тане.

…Когда она, за жаркой картошки, изложила-таки Павлу свой план, тот воскликнул:

– Ты опять хочешь сделать все втайне от Валерия Петровича??!

В конце его реплики прозвучало столько восклицательных и вопросительных знаков, что, если их все разместить на бумаге, они бы заняли, пожалуй, несколько строчек.

– Но ведь если ему сказать, он же ни за что не согласится! – со всей убедительностью проговорила Таня. – И нас с тобой не пустит!

– И правильно сделает.

– Вот из-за этой его перестраховки и приходится все делать, – ей не хотелось повторять слово «втайне», и Таня сказала: – Самостоятельно.

– Нет.

Павел покачал головой. Голый по пояс, он был красив, как греческий бог. Как Адонис какой-нибудь.

– Ну, Пашенька…

– Нет. Ни за что.

– Паша!..

– Я сказал, нет.

– Ну, тогда я поеду одна.

– Не смей.

– Я уже обо всем договорилась. С ним.

– Это не имеет значения.

– Неужели ты не понимаешь, что это он? Наверняка он?

– Абсолютно не факт, – отрубил Паша.

Но Таня взглянула ему в глаза и увидела: уверенности в его взгляде нет…

– И будь я Валере не падчерицей, а просто сотрудницей, какой-нибудь сержанткой, он бы без вопросов меня на эту встречу отправил, – распаляясь, сказала Таня. – Потому что шанс-то какой! Маньяк сам в наши руки идет! Мы его на живца возьмем! С поличным!

– Нет, – буркнул Паша. И снова его голос прозвучал как-то неуверенно.

«Он соглашается со мной! Готов согласиться!» – молча возликовала Татьяна. И продолжила атаку:

– А отчим надо мной трясется, как наседка над яйцом! И из-за этого мы такую возможность теряем…

– Валерия Петровича можно понять, – строго сказал Синичкин.

– Понять-то можно, но маньяка-то мы упустим! И, значит, все было зря!

– Таня, если ты сейчас же не прекратишь, я пойду к Валерию Петровичу, – строго сказал Павел. – И расскажу ему, что ты замышляешь.

«Вот ведь упрямец!»

И тогда… Тогда Таня использовала последнее средство.

Она положила руки на его плечи – держа кисти на отлете, чтобы не испачкать Павла картофельным крахмалом на пальцах. Прижалась к нему всем телом, потерлась щекой о его щеку и прошептала прямо в ухо:

– Пашенька, миленький! Ну, я очень, очень прошу тебя. Я ведь никогда и ни о чем тебя не просила. Ну, пожалуйста. Ну, ради меня. Защити меня, а? Ведь ты же такой сильный, Паша… И ты понимаешь, что мы с тобой правы. Нам нужно это сделать…

И она почувствовала, как Синичкин одновременно и отвердел, и размягчился, и поплыл под ее руками.

– Пашунечка! Я так тебя прошу – как никогда и никого ни о чем не просила. Ну, пообещай мне, пожалуйста.

Синичкин молчал.

– Ну скажи «да».

Павел, кажется, стиснул зубы – чтобы не вырвалось предательское согласие.

И тогда она запрокинула назад голову и посмотрела ему прямо в глаза таким взглядом, каким взирала только на очень любимых мужчин.

– Ну скажи, – хрипловато-призывно прошептала она.

– Да, – против воли сказал Павел.

Она слегка отстранилась от него.

– Да, да! – шепотом прокричал он. – Черт возьми, да!

ОДИННАДЦАТОЕ ИЮЛЯ, ПЯТНИЦА.
НОЧЬ

Его опять обвели вокруг пальца.

Видимо, он уже очень стар и ни на что не годен.

А скорее – проблема в том, что в этом мире нельзя доверять никому.

Даже близким.

А он – доверился.

И получил щелчок по носу. Очередной щелчок.

Нет, от Татьяны, этой авантюристки, можно, видимо, ждать чего угодно. Но Паша, Паша! Этот надежнейший человек, абсолютно ему преданный кремень Синичкин! Он, Павел, значит, пошел у нее на поводу!

Валерий Петрович в расшнурованных ботинках на босу ногу стоял у барака – под высоченным тополем – на том месте, где вечером находился «пежик».

Теперь машины и след простыл. И вместе с ней исчезли и Татьяна, и Павел.

…Накануне поздно вечером они чудесно посидели за импровизированным ужином, накрытым в барачной комнате на двух колченогих табуретах. Танюшка, лисичка, обволокла его своей заботой: «Валерочка, скушай еще сосиску. Валерочка, добавки картошечки хочешь?» И он расслабился. Впервые с воскресенья, с начала этой истории, расслабился.

Они были втроем, все вместе, и никому из них в данный момент ничего не угрожало. Экс-полковник даже выпил банку пива. И затем спокойно уснул.

А проснулся посреди ночи, и… На кровати в его комнате нет Пашки. А из соседней комнатухи исчезла Татьяна. И «пежика» как не бывало.

А ведь во сне ему, кажется, приснилась разгадка этой истории.

Ему бы сейчас полежать спокойно, додумать все до конца – и он бы понял. Все понял. Обо всем догадался.

Но нет, когда он увидел, что кровать рядом с ним пуста, мысли сбились, полетели совсем в другом направлении.

Он посмотрел на часы со светящимися стрелками. Без четверти два.

Что же там было у него во сне?

Хвостик клубка, который, казалось, вот-вот размотается, ускользнул от него в тот момент, когда он проснулся. Проснулся и понял, что он в комнате один.

Один, один… Это была новая данность. И с этим надо было смириться. И думать о деле.

Господи, о чем же он догадался только что во сне – почти догадался?

* * *

– Значит, так, Паша. – Татьяна стояла перед Синичкиным серьезная, сосредоточенная. – План предлагается следующий.

Часы на кухне в квартирке в Замоскворечье, которую арендовала Садовникова, показывали без десяти два. Таня демонстрировала Павлу свои временные владения.

– Через час он придет…

– А если не придет? Передумает?

– Ты что, – ухмыльнулась она, и в голосе ее прозвучала деланая обида, – хочешь сказать, что он найдет кого-нибудь лучше меня?

– Может быть, он найдет кого-то доступней тебя? – усмехнулся Павел. – И дешевле?

– Тогда – если он вдруг не появится – я сама ему позвоню. Телефон его у меня записался. И совращу его. И заманю.

– Ну а что дальше?

– Будем исходить из того, что он придет вовремя?

– Давай.

– Ты, Павел, спрячешься в этот шкаф. Пистолет при тебе?

– Вот – газовый.

– А выглядит как настоящий.

Синичкин вздохнул:

– Выглядит-то он выглядит, да только не тем стреляет…

– Какая разница! Главное – ты, Пашенька, со мной. И, значит, спасешь меня от кого угодно.

– Ах ты подлиза!

Она покачала головой:

– Нет. Я просто в тебя верю… Короче, Паша, ты прячешься в стенной шкаф… Он приходит, этот маньяк несчастный… Ты скрываешься – до тех пор, пока я не закричу: «На помощь!» Ну или что-нибудь вроде того… А дальше уж ты на него бросаешься и начинаешь тут же его колоть. У тебя с ним наступает момент истины. Ты Богомолова читал?

– Нет.

– «В августе сорок четвертого» не читал?!

– Кино смотрел.

– Кино – ерунда. Все равно, как выпускник Высшей школы милиции, ты должен знать, каким образом раскалывают преступников, взятых непосредственно на месте преступления. Они ведь легче колются, правда?

– Когда как.

– А ты его расколешь.

– А если он сразу, с порога, ударит тебя?

Таня пожала плечами:

– Тебе придется следить за обстановкой.

– А если он ударит ножом?

– Но ты ведь слышал – Валера рассказывал: он сначала связывает свои жертвы, а потом только начинает их мучить…

– А если он сразу полезет к тебе – как мужчина?

– Но ведь Валера говорил, что он импотент и у него ни с одной из жертв никогда ничего не было.

– А все-таки – если?..

– Не знаю. – Татьяна зябко обняла себя за плечи. – Наверное, тогда я закричу.

Синичкин прошелся по квартире, выглянул в окно за жалюзи. По улице, освещенной молочным светом фонарей, проезжали редкие машины.

– Таня, можно спросить?

– Смотря что.

– Тебе не страшно?

– Еще как! А тебе?

– Страшно. За тебя. Может, ну ее к бесу, эту ловлю на живца? Может, вызовем ребят с Петровки? У нас еще час времени, они успеют приехать. Они просто возьмут его, этого извращенца, и потрясут. Зато – минимум риска. А?

– А если он уйдет в несознанку?

– У наших ментов мощные методы. Душу из него вытрясут. Прямо тут.

– А если его папаша, этот генерал ФСБ, прознает, что мы здесь засаду устроили? И догадается – на кого засада? И приедет раньше ментов?

– Откуда он узнает! Мы же на Петровку будем звонить, а не в ФСБ.

– А ФСБ у нас все знает. И то, что происходит на Петровке, – тоже. Нет уж, Пашенька, милый!.. Давай доведем это дело до конца. Вдвоем. Без всяких ментов. Ведь ты же мне обещал. Сдержи свое слово, ладно?

Синичкин набычился и пробурчал:

– Хорошо.

* * *

– Ну, где она?

– Я не знаю.

– Говори, говори, говори!

Удары посыпались один за другим. Он закрыл голову руками. Захрипел:

– Не надо… Прошу вас… Пожалуйста… Перестаньте…

Один из мучителей дернул другого за рукав.

– Осторожней, Кобылин. Не перестарайся.

– Да пошел он!.. Черт, я руку об него разбил…

Он рыдал у их ног – уже сломленный, уничтоженный, жалкий:

– Ну не надо! Не знаю я ничего! Не видел я ее!

– Слушай, гнида!.. Ты мне надоел. Сейчас я включаю в сеть утюг, и… будет очень больно. Очень. На стену полезешь. Я тебе обещаю.

А он все валялся у них в ногах и плакал:

– Ну не знаю я ничего!

– Давай, Кобылин, тащи аппарат.

– А-а, чтоб тебя!

Кобылин в сердцах разогнался, прыгнул – и обеими ногами ударил человечка в голову. Тот дернулся, страшно закричал, откатился, замер.

Кобылин нагнулся к нему, потряс:

– Еще? Хочешь еще?

– Не надо… Не надо… – Лежащий захлебнулся слезами. Из носа потекла струйка крови. – Я знаю… Знаю, где она. Я все скажу… Она… Она…

* * *

Без четверти три ночи у Таниного подъезда в свете ночного фонаря появился мужчина. Спустя минуту у нее зазвонил мобильный телефон.

– Господи, я так боюсь… – прошептала она и перекрестилась.

Сняла трубку. Сквозь просвет жалюзи они видела, как мужчина, стоящий внизу, говорит в мобильник.

– Привет, это Василий.

– Здравствуй, Васечка.

Таня сделала усилие, чтобы голос не дрожал. Кажется, у нее это получалось плохо. Даже с высоты второго этажа мужик под окном казался ей огромным.

– Я пришел к тебе, Танюшка. Впускай.

– Сейчас. Минуту. Я не одета.

– Ну, так тем более впускай! – хохотнул мужик.

Татьяна сделала нетерпеливый жест в сторону Синичкина: давай, мол, прячься.

Павел обратил внимание, как она побледнела, как заострились черты ее лица.

– Давай, дорогой, – вымученно проговорила Таня в трубку. – Заходи не спеша. Второй этаж. Квартира пять. Код двадцать один пятьдесят три.

– Лечу!

По разговору Тане показалось, что ее гость поддавши. И еще что-то было в нем… Что-то странное… Чего не должно было быть… Она не могла понять, что именно… Слишком уж сильно волновалась.

Павел бросил ей:

– Таня, не спускай с него глаз. Кричи сразу же. Нет – за секунду до «сразу же». – И он скрылся в стенном шкафу.

Татьяна прикрыла створки так, чтобы оставить Пашке щелочку для обзора.

И в этот момент в дверь грянул нетерпеливый звонок.

* * *

Валерий Петрович Ходасевич сидел на лавочке рядом с бараком и курил.

Ночь простиралась над Россией: над Москвой, над Мележем, над всеми полями, особняками и бараками. Млечный Путь раскинулся на полнеба. Два спутника одновременно летели в две разные стороны.

Валерий Петрович закурил очередную сигарету – и тут наконец-то вспомнил. Вспомнил, что ему приснилось и что он напрочь забыл при пробуждении.

Вспомнил – возможную разгадку и то, какой чудной и странной показалась она ему во сне. Не может быть!

А почему, собственно, не может?

Он втоптал в землю окурок и бросился в свою барачную комнату – одеваться.

* * *

Василий Павлович Еремин, сын генерала ФСБ, художник и предполагаемый сексуальный маньяк, оказался настоящим громилой.

Рост – под два метра. Косая сажень в плечах. Ручищи – как у молотобойца. Рыжая, плохо постриженная борода, придающая внешности нечто разбойничье.

– Проходи, – предложила Таня. Ее всю колотило, и она молилась, чтобы маньяк не заметил, как она волнуется.

Гость, впрочем, тоже выглядел слегка смущенным. От него исходили волны перегара.

– Обувку сымать? – спросил Василий.

– Нет. Так проходи.

Таня инстинктивно отступила в самый дальний конец комнаты, к окну.

Гость, нагнувшись, чтобы не задеть притолоку, вошел в комнату.

– Чай? Кофе? – автоматически спросила Татьяна.

– Нет. Вот от водички не откажусь.

Он тяжело плюхнулся на диван. Тот жалобно скрипнул под его весом.

«А сможет ли с ним справиться Паша?»

Таня достала из холодильника минералку, из серванта стакан. Руки подрагивали. Она вскрыла бутылку. Налила воду. Бутылка звякала о стекло. Вода пролилась. Таня закусила губу. От страха ей хотелось закричать. Заорать – бессмысленно и громко, заколотиться, убежать.

Все время, пока она наливала воду, гость осматривал ее с ног до головы – как вещь, как породистую лошадь.

Татьяна поставила перед ним стакан на журнальный столик.

– А ты красивая, – пробасил гость.

– Знаю, – коротко ответила она, но голос все равно успел дрогнуть.

Он схватил ее за кисть.

– Иди ко мне!

Он дернулась, вырвалась.

– Ты чего?

– А деньги? – выкрикнула она, отступая к окну.

– Ох, горяча, – усмехнулся гость. – Я, пожалуй, на ночь останусь. Сколько будет стоить?

– Нет! – выкрикнула она.

– Почему?

– Мы договаривались на час – значит, на час.

– Что, другого ждешь? – Пьяный гость тяжело набычился.

– Нет. Просто… Устала. Спать хочу.

– Да ладно, подумаешь – ночь не поспишь. Это ж твоя работа, шлюха.

– Попрошу без оскорблений.

– А чего я сказал?

– Ладно, проехали. Деньги на стол.

«Что-то совсем не то, – металось в голове у Татьяны. – Не то и не так. Я не ждала, что он окажется таким. И что теперь будет?»

Мужик полез в бумажник. Он оказался набит деньгами, зелеными и российскими.

– Долларами платить? – усмехнулся он. – Или в рублях по курсу?

– Лучше долларами.

Гость выложил на стол пять сотенных бумажек.

– Будешь шевелиться, получишь на чай. Ну, чего стоишь?

– А что делать?

– Ты че, дура? Раздевайся!

* * *

Танин отчим, Валерий Петрович, быстрым шагом вошел в райотдел мележской милиции.

Дежурный старлей даже головы не поднял от кроссворда.

– Я полковник ФСБ Ходасевич! – прокричал запыхавшийся Валерий Петрович. – Мне срочно нужен компьютер.

Старлей лениво оторвался от газеты.

– Удостоверение ваше предъявите, пжалста.

* * *

Мужик смотрел на Таню с плотоядным любопытством.

Ее била дрожь.

«А по телефону он даже милым был… – беспомощно скакали ее мысли. – И что мне теперь прикажете делать? Когда Пашу звать? Пока ведь никакого состава преступления нет. Пока он просто покупает меня – ничего особенного, обычная продажная любовь…»

Повлажневшими от волнения пальцами Татьяна расстегнула пуговицы кофты. Скинула ее с плеч. Сняла. Отбросила в угол.

Генералов сын глядел на нее холодно, изучающе.

Вдруг улыбнулся – улыбка его показалась Тане кривой.

– А ты что, первый раз, что ли?

– Первый, – дрогнула она уголками губ.

Оттого, что она стояла перед мужиком полуголая, в одном лифчике, тело ее покрылось мурашками.

– Ладно врать, – гоготнул Василий. – А, впрочем, давай. Мне нравится, когда целок изображают. Но только пошевеливайся.

Таня взялась за юбку. Расстегнула. Юбка упала ей на ноги. Она переступила через нее.

Таня была теперь перед ним, таким огромным, совсем беззащитной. Сознание ее мутилось от стыда и страха. И только какой-то уголок ее мозга понимал, что надо терпеть и ждать. Ждать – но вот чего? До какого предела?

– Дальше! – лениво бросил мужик и жадно выхлебал залпом стакан воды.

Таня расстегнула и отбросила лифчик и инстинктивно загородилась рукой.

Мужик не выдержал. Он привстал, схватил ее за запястье своей лапищей и дернул к себе.

Она оказалась в его объятиях – тяжелых, вонючих. Огромными ручищами он тискал ее плечи, грудь.

И тут она не выдержала.

– Паша! Помоги! Пашенька!!! – что есть сил закричала Татьяна.

* * *

– Пожалуйста, товарищ старший лейтенант, вставьте этот диск в компьютер и откройте мне его. Там должна быть таблица.

– Хорошо, Валерий Петрович.

* * *

Таня не видела и не слышала, как Павел вылетел из своего убежища. Просто почувствовала, как хватка мужика в какой-то миг ослабла. А следом раздался громовой голос Синичкина:

– На пол! Лежать! Лицом вниз!

Она вскочила на ноги и тут же ощутила стыд и раскаяние: «Не сумела. Не справилась. Не доиграла до конца».

Татьяна отбежала в угол комнаты и первое, что сделала, это подняла свою кофточку и прикрылась ею.

Громадный Василий уже лежал на ковре лицом вниз. Сверху его оседлал Синичкин.

«Теперь одна надежда на Пашку, – мелькнула мысль. – Может, он расколет его? Но мужику-то не в чем каяться. Со мной он ничего уголовно наказуемого не совершил… А про других ему рассказывать никакого резона нет. Как там было у Богомолова? Агенты колются, только «если они повязаны нападением на представителей власти, что само по себе карается расстрелом». А Васечка ничем не повязан. Лишь тем, что проститутку снял. А за это, по-моему, даже штрафа не предусмотрено».

* * *

– Товарищ старший лейтенант! – умоляюще, но твердо проговорил полковник Ходасевич. – Мне срочно нужен транспорт – добраться до Москвы. Очень срочно.

– А больше вам ничего не нужно, товарищ полковник? – буркнул милицейский.

– Старлей, послушай!.. Я тебя прошу. Речь идет о жизни и смерти людей. Даже не одного человека – людей, ты меня понимаешь? И в том числе – моей дочери.

* * *

– Давай, мля, колись! – проорал Синичкин, для убедительности тыкая в ухо Василия своим газовым пугачом.

– Чего?! – ошеломленно прохрипел тот.

– Кайся, сволочь, кайся! – Павел наседал сверху на амбала – тот лежал на ковре лицом вниз. Левую руку мужика Синичкин заломил ему за спину.

– Не было у нас с ней!.. Ничего не было!

– Да?! А зачем ты сюда пришел?!

– Она меня сама позвала!

– Ты убивать ее пришел!

– Ты че, ошизел?!

– Ты давай мне про других колись!

– Про каких других?

– Про девок, которых замочил! Которых связывал и убивал! В Питере, в Самаре, в Твери, в Москве!

– Каких девок??! Ты че, дурак? Отпусти, мужик! Отпусти!

Таня лихорадочно цепляла на себя юбку, лифчик и с ужасом смотрела на мужчин.

– Давай говори! Кайся, дурень, кайся!

– Да пошел ты!..

Таня вдруг нервно расхохоталась: сказывалось напряжение последнего часа. И сцена, разворачивающаяся перед ней, почему-то выглядела уже не страшной, а комичной, опереточной. Мужик-глыбина, лежащий на полу. Жилистый Пашка, оседлавший его сверху… И еще Таня ощутила досаду, стыд и гнев на самое себя, потому что она вдруг поняла, что…

– Давай, мужик, говори! – снова проорал Синичкин. – Я ведь и разозлиться могу!

– Паша! Отпусти его! – неожиданно для себя выкрикнула Татьяна.

Синичкин удивленно вскинул голову на звук ее голоса.

В этот момент дюжий Василий сделал резкое движение, и Паша слетел с его спины, упал на ковер набок. Пистолет вылетел из его рук.

Еремин вскочил. Поднялся и Павел.

Теперь они стояли друг против друга.

Василий размахнулся и попытался ударить Синичкина. Тот изящным движением увернулся и коротко стукнул великана кулаком прямо в лицо. Василий отпрянул, задев журнальный столик.

Разлетелись доллары. Зазвенела падающая бутылка. Грохнулся и разбился стакан.

Павел подскочил к потерявшему равновесие, раскрывшемуся Васе и нанес ему еще два удара: в корпус, а затем сразу же в лицо. Тот как будто поскользнулся на ковре и рухнул на пол. Голова его ударилась о стену. Он замер и потерял сознание.

Синичкин стоял над ним, сжимая кулаки, тяжело дыша.

Таня, уже успевшая нацепить кофту, сказала:

– Это не он.

– Что?! – вскинулся Павел.

– Оставь его. Это не маньяк.

– С чего ты взяла?

– Не знаю. Не похож.

– Гениальный ход мысли, – саркастически заметил Павел.

– Маньяки такими не бывают…

– А где ты маньяков видела?

– Нигде не видела. Но этот, знаешь… в общем, он был готов. Готов сразу, как только я раздеваться начала. А Валера говорил: маньяк – импотент…

– Ну, это не факт…

– И еще, знаешь… Он пришел с пустыми руками.

– Ну и что?

– А помнишь, что Валера сказал: убийца всегда приносил своим жертвам что-нибудь вкусненькое. Дорогое вино, французские сыры, икру…

– Он мог отступить от сценария, – не сдавался Синичкин.

А Таня вздохнула:

– И еще кое-что. Я вспомнила… Когда мы с ним по телефону договаривались… он сначала пригласил меня к себе. А я… – Таня покраснела, – я сказала, что на выезде не работаю. Но маньяк-то – никогда своих жертв к себе не приглашал! Убивал всегда на их квартирах!

– Что ж ты раньше-то молчала?

– Я только сейчас поняла.

– Ну, ты, Танька, овца! – в сердцах бросил Павел.

– Впрочем, это все косвенные улики, – протянула она. – Вот что надо сделать. Обыщи его.

Синичкин сунул руки во внутренний карман пиджака Василия, вытащил оттуда паспорт.

– Это он. Василий Павлович Еремин.

– Это загранпаспорт?

– Да.

– Хорошо. Очень хорошо.

– Почему?

– Смотри даты.

Паша, кажется, ее не понимал. Глядел удивленно. И Таня скороговоркой выпалила:

– Первое убийство – в Самаре, в октябре позапрошлого года. Второе – в Москве, в прошлом году, двадцать шестого марта. Потом – тоже Москва, тридцать первое октября…

До Синичкина наконец дошло.

– Так… октябрь позапрошлого года. Не годится. Паспорт выдан в январе прошлого. В марте того года Еремин никуда из страны не выезжал… В октябре – тоже. Пока все сходится!

– Проверь дальше, – попросила Таня. – Второго мая – убийство в Петербурге. Восьмого июня – в Твери. И, наконец, двадцать первого июня – снова в Москве…

– Та-ак… черт! Тридцатого апреля он вылетел из Шереметьева. В Англию. И вернулся… только пятого июля. – В Пашином голосе слышалось нескрываемое разочарование.

– Значит, не он, – облегченно вздохнула Татьяна.

– Но это может быть хитрый ход!

– Нет, Паша, нет, – сказала она. – Я чувствую: это не он…

Василий между тем лежал навзничь и не шевелился, однако грудь его вздымалась, дыхание было ровным.

Павел, потирая костяшки пальцев, спросил:

– Хорошо. Допустим, это не он. Но в таком случае – что нам с ним делать?

– Ты иди на кухню, – приказала Таня.

– И что?

– Я эту кашу заварила – я и буду расхлебывать.

Паша, кажется, сомневался. Таня слегка подтолкнула его к выходу из комнаты.

– Иди, Пашуня, иди. Ничего мне этот Вася не сделает. Он обычный мужик. Нормальный.

* * *

Милицейский «газик» встряхивало на каждом ухабчике шоссе. Пожилой водитель-старшина держал руль одной рукой: форсил перед Ходасевичем. Во рту его дымилась «беломорина».

Как только они выехали из Мележа, Ходасевич дал старшине денег, чтобы залить полный бак «газона» бензином.

Теперь полковник сидел на переднем сиденье, откинувшись и полуприкрыв глаза. Размышлял.

Кажется, мозаика почти сложилась. Недоставало ерунды: одного-двух звеньев. И еще: ему не хватало времени. Смертельно не хватало.

– Куда мы в Москву-то едем? – перекрикнул старшина рокот мотора, свист ветра и шипение шин по асфальту.

– Потом! – махнул рукой Валерий Петрович и гаркнул в ухо шоферу: – После скажу!

Он сам еще не знал, куда конкретно они едут. Это ему и надобно было вычислить.

Валерий Петрович снова погрузился в размышления.

* * *

– Вася, Васенька!

Таня нежно гладила по щеке лежащего на полу гиганта. Она стояла перед ним на коленях.

Рыжебородый художник открыл глаза. Взгляд его был мутным.

– Вася! Васечка!

– Ну? – Атлет сфокусировал взгляд на Татьяне.

– Собирайся! Быстро!

– К-куда?

– Это был мой жених.

– Че-го? – взревел художник и отпрянул.

– Васенька! Прости меня! – продолжала быстро и нежно шептать Татьяна. – Это мой бойфренд был. Выследил меня, зараза. Давай, Вася, вставай.

– Где он? – Лицо Василия помрачнело.

– Выгнала на фиг, – слабо улыбнулась Татьяна. – Но боюсь, вдруг вернется?

– Вот чудило! – выругался неудачливый клиент. – Что это он за пургу тут нес? – пробасил Вася, ощупывая свое лицо.

– Он у меня псих. Настоящий! Крыша поехала от ревности! Васенька! – затеребила Таня гиганта. – Пожалуйста! Уходи от греха. А то ведь вернется сейчас…

– А ты что ж, шалава: с одним женихаешься, а с другим зарабатываешь? – спросил гигант. Он потряс головой и медленно, неуверенно стал подниматься на ноги.

– А что мне делать-то? – вздохнула Таня. – Жених не работает. И ни на что другое не способен, кроме как ревновать. А кушать-то хочется!

Василий встал.

– Что ж ты за дура такая?! Тоже, нашла себе мужика! Такая телка, а живешь с нищим да припадочным…

Татьяна только горестно вздохнула.

– Давай лучше ко мне переходи. Будешь у меня как сыр в масле кататься. Бирюльки-шмирюльки, все, что попросишь!

– Спасибо, Вася. Я подумаю, – серьезно сказала Татьяна. – А ты пока прости, что так получилось. И деньги свои забери.

Татьяна подняла с пола пять зеленых сотен и протянула их гиганту.