Читать книгу "Радио Попова"

– А собиралку куда ставить?

– Правда, куда? – повторила Аманда.

Харламовский каркнул и взлетел на лестницу, ведущую на второй этаж. Аманда пользовалась вторым этажом только летом, чтобы не протапливать в холода весь дом. Поэтому на лестнице скапливался всякий хлам, и на втором этаже я еще не был.

– Харламовский, ты гений! – воскликнула Аманда, поворачиваясь ко мне. – Ты, наверное, заметил, что на чердаке есть башенка. Там прохладно и ветер свистит, но ничего, выживешь!

– Я?

– А кто же? Сделаем тебе там студию, а антенну прикрутим сверху к башенке! А ты что же, думал, я своим сиплым горлом буду вести передачи? Ха-ха, нет уж. А у тебя голос громкий и звонкий.

– М-м-м, я даже не знаю, – прохрипел я, потому что был совершенно не уверен, что хочу сидеть в холодной башне и вещать неизвестно что каким-то незнакомым детям.

Но Аманда не заметила моих сомнений.

– Ты в любом случае подходишь идеально, – сказала она. – Ты знаешь, что им нужно, Альфред Забытый.

Подготовка

Осенние каникулы пролетели в мгновение ока. По ночам Аманда разносила газеты, а вечерами, после того как Аманда поспит, мы брались за работу. В башенке никто не прибирался годами. Мы таскали оттуда всякий хлам: рваное постельное белье, сетки, чтобы укрывать кусты, доисторические лыжи и ботинки, старые газеты, банки без крышек, в которых нашли последний покой мухи, встречались и пейзажи, наполовину оторванные от рам. Потом я все это протирал и раскладывал по кучкам, а Аманда наводила порядок в башне. Она распахнула окна, ветер ворвался внутрь и взметнул такое облако пыли, что башенка почти скрылась из виду. Вещи мы перетаскали на чердак, чтобы освободить место для студии.

В саду тоже хватало дел. Надо было собирать спелые яблоки с деревьев в одну корзину, а падалицу в другую, мыть, резать на ломтики, варить и раскладывать по банкам. Комната была с утра до вечера наполнена густым ароматом яблок, он просачивался по ночам в мои сны.

За делами мне удавалось не выпускать на поверхность мучительную мысль, которая пробивалась, когда я оставался один. Мысль о возвращении домой. Когда-нибудь приедет отец. Начнет он меня искать или просто упадет на диван, даже не заметив, что на этот раз из нас двоих отсутствую я?

У отца было два способа отсутствовать. Он мог исчезнуть и находясь дома. Тогда он просто лежал на диване, глядя в пустоту, и даже ел не вставая. В такие дни он не заметил бы, хоть потолок на него рухни. Когда я присаживался к нему и кричал в ухо, что кофе готов или что ему звонят, он тихонько охал и дрожащими руками натягивал одеяло до подбородка. Ну и второй способ – это когда он действительно уезжал в командировку. Обычно без предупреждения. Отец вдруг начинал метаться по квартире, как будто внутри у него зазвонил будильник, который невозможно выключить. Он со странным блеском в глазах объяснял что-то про важное поручение, с которым никто больше не справится, которое сделает его могущественным и богатым, вскрикивал и бросал вещи в чемодан. Потом он заказывал такси и исчезал из дому.

Аманда не задавала мне вопросов, как будто в том, что я не хочу домой, нет ничего удивительного. Будто я могу хоть всю жизнь жить в Глуши и есть досыта, главное – помогать с яблоками и обустройством студии.

Труднее всего оказалось установить антенну. Я забросил на крышу веревку и привязал ее другим концом к маковке крыши на башенке. Потом по веревке слез вниз. «Поосторожнее!» – кричала мне снизу Аманда. Потом мы вместе втащили на крышу собиралку для яблок и сушилку-антенну. Забравшись на конек крыши, мы скотчем примотали антенну к сушилке и залезли по узкой лесенке до верха башенки. Аманда подняла антенну с сушилкой, а я привязал конструкцию к маковке.

Потом пришлось чинить то, что мы повредили в процессе установки. С крыши оторвалось несколько кусков черепицы – падая, они сшибли яблоки с ветки над крышей. Втаскивая на крышу собиралку для яблок, мы попали ею по окну башенки и разбили одно стекло вдребезги. Аманда приколотила черепичины молотком и вставила в окно кусок фанеры. Я в это время собирал в ведро побитые яблоки.

Вечером Аманда нарезала битые яблоки в форму для пирога, набросала сверху миндальных орехов и имбиря и засыпала песочным тестом. Пока пирог зрел в печи, я писал инструкцию для Забытых, которую мы должны были разбросать с газетами ночью.

Мы собирались выйти в эфир в субботу ночью с трех до четырех. Аманда сказала, что в это время вздохи слышнее всего, – значит, в это время дети не спят. А вот их родители как раз должны спать (если они вообще есть). Аманда нашла на чердаке еще одно рабочее карманное радио, достаточно маленькое, чтобы протолкнуть его в щель для писем. Эти Амандины радио мы собирались отнести тем детям, которые вряд ли смогут их раздобыть. Остальным предстояло выкручиваться самостоятельно, но Аманду это не очень волновало. «Увидишь, они что-нибудь придумают», – сказала она.

Я дописал инструкции и прочитал их Аманде вслух.

Дорогой друг,

поздравляю! Ты попал в число тех немногих, кому повезет первыми в мире услышать потрясающие, захватывающие выпуски «Радио Попова», которые помогут расширить твой кругозор. Тебе нужно сделать вот что.

РАДИОПРИЕМНИК. Раздобудь до пятницы работающее радио. Если не найдешь дома, поспрашивай у соседей или посмотри на чердаке. Когда найдешь, спрячь его под подушкой. После этого надо будет только дождаться нужного часа.

ЧАСТОТА. Настрой радио на 1895 FM.

ВРЕМЯ. Постарайся не заснуть в ночь на субботу! Выпуск начнется в 3:00.

ПОДГОТОВКА. Закрой дверь у себя в комнате и поставь радио на подоконник. Вытяни антенну и включи радио в нужное время. И слушай.

БЕЗОПАСНОСТЬ. Когда выпуск закончится, спрячь радио там, где никто его не найдет. Его надо будет достать на следующей неделе в то же время. Не рассказывай никому про «Радио Попова»! Это важно.

Аманда наклонилась вынуть из печи пирог и сказала, что ей добавить нечего. Я начал переписывать инструкции на листочки, и вдруг мне в голову пришло еще кое-что:

– А если кто-нибудь из детей не умеет читать? Или не умеет определять время по часам?

– Верно… – Аманда вдохнула пар от горячего пирога. – Божественно!

Аманда поставила пирог на край плиты, закрыла глаза и забормотала что-то, загибая пальцы, как будто считала в уме. Открыв глаза, она сказала, что если уши ее не обманывают, среди одиноких детей есть двое, маленькая девочка и мальчик чуть постарше, которые, возможно, не умеют читать.

– У девочки, как я понимаю, есть старший брат, он ей поможет. А вот для мальчика надо что-то придумать.

Мой взгляд упал на чертежи Попова, оставшиеся на столе. И меня осенило.

– Инструкции надо нарисовать! Как Попов.

– Отличная идея! – Аманда поставила на стол две розетки с чайными ложечками. – И почему она не пришла в голову мне самой?

Аманда разложила пирог по розеткам и полила ванильным соусом. Я ел и одновременно рисовал комикс, в котором изображалось, сколько ночей мальчику нужно проспать до начала выпуска, в каком положении должны быть стрелки часов, когда надо включить радио, как подготовить радио перед выпуском и куда спрятать после. Самым сложным оказалось объяснить картинкой, что все должно происходить за закрытой дверью, втайне от остальных.

Вздохи за дверью

Наконец настала ночь, которой я целую неделю ждал как горячей каши: Аманда согласилась взять меня с собой разносить газеты. Я начал собираться. На столе лежали стопкой шесть инструкций, одна – с моим комиксом в дополнение.

– Вообще-то хватит пяти, – сказала Аманда.

– Почему? – не понял я. – В прошлый раз ты сказала упаковать шесть пар носков, а перед этим шесть яблок. И бутербродов ты всегда делаешь шесть штук. Кого мы не посчитали?

– Если быть точными, я не посчитала двоих, – ответила Аманда. – Одна из них – та маленькая девочка, про которую я тебе рассказывала. Ей не нужна собственная инструкция, потому что они могут слушать радио вместе с братом. Если уши меня не обманывают, она часто приходит в кровать к брату, когда ей не спится.

– А кто второй? Значит, посылок должно было быть семь?

– Память у тебя девичья. – Аманда вытряхнула из бумажного пакета на стол кучку шоколадных батончиков. – Тебе-то инструкции не нужны, потому что ты сам их написал. И, даю слово, яблоки ты у меня тут можешь есть, пока не треснешь!

– Ясно, – тихо проговорил я и машинально пересчитал батончики на столе. – То есть их шесть, не считая меня, и из них двое – брат с сестрой.

– Шесть – это только на моей территории, – уточнила Аманда. – По крайней мере пока.

– В каком смысле – пока?

– Ситуация часто меняется. Кто-то, кто долго вздыхал, может быть, завтра перестанет. А кто-то другой, у кого не было никакой причины печалиться, завздыхает так, что у меня уши заноют.

Аманда отвела с лица волосы и пощипала себя за мочку уха. На секунду мне показалось, что ухо качнулось, будто кивнуло. Эти уши, живущие своей жизнью, растущие из головы самостоятельные существа, так меня смущали, что я отвел глаза и постарался сосредоточиться на сборах.

Ночь была ясная. Над лужайкой поблескивали звезды, в крышах гаражей в проулке, который я называл теперь про себя Одиноким, отражался лунный свет. Аманда сходила на пункт выдачи за газетами и уложила их в тележку. Она сказала, что всегда берет пару газет про запас. Никогда не знаешь, вдруг попадется новенький, тогда можно будет положить ему в газету хотя бы яблоко. Мне пришлось подождать Аманду на автобусной остановке неподалеку, чтобы не привлекать внимание других почтальонов. Потом мы отошли за остановку и под прикрытием кустов вложили в газеты шесть шоколадных батончиков, пять инструкций и два карманных радио. И отправились в путь. Мы приподнимали крышки и бросали в почтовые щели газеты – просто газеты, в которых не было ничего лишнего: ни крошки, ни яблочного семечка.

Наконец мы дошли до первого подопечного. Аманда замедлила шаги, прижала ухо к двери и прислушалась. Я вспомнил, как сам стоял по другую сторону двери, не зная, кто там снаружи. А сейчас – есть ли за этой дверью кто-нибудь? Кто же?

Аманда вздрогнула, и я заметил, что у нее под волосами что-то шевельнулось. Из-под волос медленно показались уши, они расширились и затрепетали, будто ища что-то в воздухе. Мгновение спустя уши замерли и вдруг задрожали, в точности как тогда в погребе. Это было такое странное зрелище, что я застыл на месте. Аманда, наоборот, заторопилась. Она вытащила из сумки один из свертков, предназначенных для Забытых, и протолкнула его в щель для писем. Послышался легкий стук, а потом топот маленьких ног. Кто-то, ждавший газету, подхватил ее и убежал.

Мы собирались уже идти дальше, но тут Аманда заметила что-то на полу возле двери и наклонилась, чтобы подобрать. Это оказалось маленькое зеленое яблоко.

– Ну разумеется. – Аманда вздохнула и сунула яблоко в карман. – Он не любит зеленые яблоки. Каждый раз возвращает их перед моим приходом.

– Зачем тогда ты ему их навязываешь?

– Навязываю? – наморщив лоб, переспросила Аманда скорее сама себя, чем меня. – Наверное, надеюсь, что он привыкнет. Я в детстве тоже не любила кашу, а теперь вот ем ее каждый день.

На улице Аманда взялась за ручку тележки и покатила ее по пустой улице. Я подумал о мальчишке, который не любит зеленые яблоки и знает, что кто-то заберет их, если оставить за дверью. «Странно это всё», – подумал я, но потом во мне проснулось любопытство, и я догнал Аманду.

– А что ты о нем знаешь?

– Довольно мало. Судя по вздохам, ему лет пять.

– Значит, это для него я рисовал инструкции?

– Да. И второе радио тоже ему.

– А как его зовут?

– На двери фамилия Пелтонен. Имени я не знаю. По вздохам много чего можно определить, но вот имя – нет.

– А что можно?

– Иногда по его вздохам я понимаю, что он давно не ел или целый день не выходил на улицу, – проговорила Аманда. – Похоже, он почти все время проводит перед телевизором, как и многие другие Забытые.

– Пока электричество не отключат.

– Точно. – Аманда улыбнулась. – Этот мальчуган из средней категории, как и ты. Почти забытый, частично функциональный.

– А я был…

– Полностью забытый, но высокофункциональный, – подтвердила Аманда, сворачивая на тропинку, ведущую через парк. – Он не такой одинокий, как ты, но и способности к самообслуживанию у него меньше. Никто не учил его, как намазать себе бутерброд или завязать шнурки. Никто не ходил с ним гулять, не помогал забраться на дерево или на большой камень. Никто уже давно не брал его на руки по вечерам, не выключал телевизор, когда там начинается кино, не предназначенное для детских глаз.

Ух ты, подумал я. Я-то ни разу не смотрел фильмов 18+, хотя возможностей, пока не отключили электричество, было сколько угодно. Но когда живешь один, по ночам и без того страшно так, что включить ужастик – далеко не первое, что приходит в голову.

– У его родителей много проблем, – продолжала Аманда. – Эти проблемы – как темные горы, мальчик все время в их тени. Поэтому он относится к категории средней тяжести, как и бо́льшая часть Забытых. Тяжелых случаев, к счастью, мало.

– А легкие бывают?

– Бывают, конечно, но их сложнее отследить. Если вздохи нечастые и тихие, для этого могут быть разные причины. Но когда они становятся тяжелыми и частыми, ребенок начинает получать посылки.

– Начинает, щас! – фыркнул я. – Я был один невесть сколько, пока мне не пришла первая посылка.

– Отсутствие терпения – один из самых… – пробормотала Аманда себе под нос, дальше я не расслышал. А потом продолжила внятно и деловито: – Это тоже зависит от многих факторов, например от технических.

– Это как?

– В некоторых домах слишком толстые стены или детская комната слишком далеко от двери, – объяснила Аманда. – Мои уши засекли тебя уже давно, но качество вздохов я уловила только той ночью, когда ты пришел спать в прихожую.

Качество вздохов, бред какой! Как будто вздохи можно поделить на хорошие и плохие, правильные и неправильные, настоящие и фальшивые. Хотя, наверное, Амандины уши лучше разбираются. Мои-то фальшивые вздохи они легко распознали.

– У меня как раз был с собой запасной сверток, и я решила попробовать, что выйдет, – договорила Аманда. – А дальше ты знаешь.

Да, дальше я знал. Я сунул руки поглубже в карманы и погрузился в свои мысли. Представил, какой была бы сейчас моя жизнь, если бы я переместился спать в прихожую пораньше. Что-то пошло бы по-другому? Или я бы радостно ждал ночных бутербродов и яблок, не задумываясь, откуда они берутся? Возвращал бы побитые яблоки под дверь, не выясняя, кто их уносит? Неужели детям, чтобы их заметили, надо уметь вздыхать правильным способом в правильном месте, и чтобы все «технические факторы» непременно были на месте? Эти вопросы крутились у меня в голове, пока мы молча шли по пустой улице. Ночной ветер трепал штанины пижамы, но от быстрой ходьбы было тепло. Мы разносили газеты по многоэтажным домам, похожим на мой родной дом. Пять или шесть этажей, желтые или серые стены, асфальтированный двор. Во дворе игрушки, велосипеды, самокаты и несколько тощих деревьев.

Через некоторое время мы дошли до следующего объекта. На дверях фамилия: «Карам». Амандины уши снова вылезли из-под волос. Они изучили воздух возле двери и задрожали. Аманда достала сверток с инструкциями и двумя шоколадными батончиками.

– Это брат с сестрой, – шепнула она после того, как газета упала на пол. – Мальчику девять лет, девочке два. Они живут с мамой, но ее часто нет дома. Похоже, много работает, утром делает уборку в одном месте, вечером в другом, а в промежутке пытается еще и учиться. Брат по пути в школу отводит сестру в детский сад, а после школы забирает ее и готовит еду. Вечером он помогает сестре помыться и укладывает ее спать, потому что мама возвращается поздно. У них здесь нет никого, ни родственников, ни друзей.

Я подумал, что старший брат как минимум сохранил высокую функциональность, но вслух ничего говорить не стал. Мы шли и шли и постепенно приближались к моему родному дому. Чем ближе мы подходили, тем тяжелее мне было идти. Вскоре мы уже стояли перед домом номер четыре по Керамической улице. Аманда, кажется, хотела что-то сказать, но вовремя прикусила язык. Страхи мои вспыхнули с новой силой. А что, если Аманда привела меня сюда, чтобы оставить? Когда она открыла дверь подъезда, я застыл на месте.

– Не пойдешь внутрь? – спросила она.

Я помотал головой и попятился к тележке.

– Ладно, жди здесь. – Аманда скрылась в подъезде.

Я задрал голову и посмотрел на темные окна своей комнаты. Она казалась чужой и тихой, будто оттуда ушли весь воздух и вся жизнь. Мне захотелось поскорее уйти. Я повернулся, но споткнулся о тележку и грохнулся на асфальт. Взвыл от боли, испугался, что сейчас всех перебужу, и отполз за тележку, чтобы никто меня не увидел.

– Что тут за шум? – раздался из-за тележки голос Аманды.

– Ничего, – откликнулся я. Рука у меня горела.

– Ладно. – Аманда протянула мне носовой платок. – Тогда вытри руку и пошли дальше.

И правда, из руки у меня текла кровь. Зажав рану платком, я поднялся. Я старался идти за Амандой, в тени, чтобы никто не обратил на меня внимания, хотя улица была пуста. Аманда замурлыкала какую-то мелодию, наверное, для настроения. Мы свернули на улицу, застроенную уютными частными домиками. Я разбросал газеты по ящикам. Обычные газеты, обычные дома. Никаких забытых детей, никаких трепещущих ушей. По крайней мере, до тех пор, пока мы не дошли до калитки, за которой виднелся оштукатуренный коричневый дом.

Аманда взяла меня за плечо и велела остановиться. Забрала у меня из руки обычную газету, вручила вместо нее сверток для Забытых и кивнула в сторону дома. Я перевел дух и пошел. На давно не кошенной лужайке валялся одинокий ботинок, много пустых бутылок и обрывки полиэтиленовых пакетов. Почтовый ящик висел на стене дома рядом с входной дверью, фамилия – «Сантанен». Я опустил газету в почтовый ящик. Окно рядом с дверью было не зашторено. Я постоял секунду и решился заглянуть внутрь. В бледной полоске света от уличного фонаря я разглядел жутко захламленную прихожую. На полу валялись груды пустых бутылок: некоторые в пакетах, некоторые так. Я развернулся и мрачно побрел к калитке.

– Девочка, восемь лет, – тихонько проговорила Аманда. – Живет с родителями и их собутыльниками, которые все время меняются. Веселятся до упаду, в буквальном смысле слова, потом отползают домой спать.

– Поэтому в прихожей столько пустых бутылок, – догадался я.

– Да. – Аманда толкнула тележку. – По счастью, она смышленая девочка. Завтра же с утра сдаст бутылки и купит себе что-нибудь, книжку или журнал. Она обожает читать.

Плечи мои враз осели, точно кули с песком. Я вздохнул так глубоко, что спящие в кустах воробьи проснулись и поднялись в воздух. Аманда потерла уши, но ничего не сказала. Тишина тянула мои ноги к земле, ботинки словно налились свинцом. Но все-таки я плелся за Амандой.

– Какая категория? – спросил я, просто чтобы не молчать.

– Средней тяжести. Полностью забытая, но высокофункциональная.

– Как я. – Мне чуть-чуть полегчало. – Если б я только мог что-нибудь сделать! Что-нибудь, кроме как бродить с тобой по ночам.

– Но, Альфред, ты же и так все время делаешь, – серьезно сказала Аманда. – Вот сейчас ты изо всех сил готовишь Забытых к той ночи, когда перейдешь к самым важным действиям.

Я громко сглотнул. И правда, к действиям! Мне придется говорить по радио с такими же, как я, полуночниками. Во что я ввязался…

Нам оставалось обойти еще два объекта.

– Сейчас будут двое из категории тяжелых, – предупредила Аманда, крепче стиснув ручку тележки. – Тяжелые – значит, лишенные свободы или те, чьей безопасности что-то угрожает.

Первым был мальчик семи лет. Квартира в цокольном этаже многоэтажного дома, на двери две фамилии – Мюрскю и Мяннистё. Аманда сказала, что, судя по вздохам, мальчик всеми силами избегает маминого нового мужа. Тот всегда зол на всех и за всё и срывает свою злость на ком попало – достается, увы, и мальчику. Однажды ночью Аманда заметила, что возле дома мальчика ее уши больше не дрожат. Зато они завибрировали возле ближайшего парка. Похоже, что мальчику приходится по ночам убегать из дома.

– Здесь надо поосторожнее, – прошептала Аманда, когда мы подошли к дому. – Если кто-нибудь найдет инструкции, мальчишке несдобровать.

Аманда достала из сумки сверток, но в этот раз не воспользовалась дверью, а обошла вокруг дома до окна детской. Нижний угол стекла отколот. Уши у Аманды тотчас выглянули и завибрировали. Аманда просунула газету в угол разбитого стекла и осторожно постучала в окно. Изнутри послышался легкий шорох, и газета моментально исчезла с подоконника.

Последний объект оказался на окраине: обрамленная липами песчаная дорожка вела к высокому металлическому забору, за которым виднелся дом из белого кирпича. Дом был шикарный, красивее и выше, чем все остальные дома в этом районе. На воротах висел огромный замок, а рядом – почтовый ящик с выбитой золотом фамилией: Лиитувуори.

Аманда закатила тележку под дерево и взяла из нее одну обычную газету. Бросила ее в почтовый ящик и громко хлопнула крышкой. В доме залаяла собака. Аманда улыбнулась и вернулась к тележке.

– Девочка, одиннадцать лет, – сказала она. – В детстве много болела, и родители пылинки с нее сдували, боясь, как бы она не заразилась от кого-нибудь снова. И до сих пор считают, что новые люди опасны для нее, и никому не доверяют. Девочку всегда закрывают на ключ в ее комнате, выйти можно только с разрешения родителей. Ей наняли частного учителя, чтобы не надо было ходить в школу. Она никогда не видит других детей, ни к кому не ходит в гости.

– Но, если ее не выпускают из комнаты, как же она заберет газету? – Я застыл под фонарем.

– Уйди со света, – прошипела Аманда и сама отдернула меня в сторону. – Газета – это для родителей. Я специально пошумела, чтобы они услышали, что это просто принесли газету в положенное время, и ничего не заподозрили.

Аманда взяла из сумки сверток с инструкциями, шоколадным батончиком и вторым радио, и направилась к кустам рядом с забором. Окруженный фонарями дом светился в темноте бледным светом. Мне вдруг показалось, что этот свет сейчас заморозит меня, и я в ужасе бросился следом за Амандой. Перебравшись через кусты, я обнаружил, что Аманда, запрокинув голову, изучает край металлического забора. Неподалеку от забора росла раскидистая липа, ее ветки как раз доставали до окна второго этажа.

– На этот раз полезешь ты. – Аманда кивнула на окно. – Ты половчее будешь.

Аманда достала из кармана кусок веревки, перевязала сверток крест-накрест, как перевязывают подарки, конец веревки намотала мне на пояс, а сверток сунула в мой карман.

– Слушай, как перебраться через забор, – продолжала она шепотом. – Залезешь на дерево, проползешь по ветке к окну и забросишь газету в щель. Если рядом будет старая газета, забери ее с собой. Не стоит оставлять следов.

– Зачем тогда вообще газета?

– Затем, что газета не привлекает внимания. Разносчика газет никто ни в чем не заподозрит, а вот если я буду разгуливать здесь в обнимку с шерстяными носками и бутербродами, кто-нибудь рано или поздно заинтересуется. Потом, есть небольшой шанс, что человек пролистает газету и узнает что-нибудь новое.

– А если окно закрыто?

– На окне есть даже специальная проволочная решетка – это чтобы она не выпала из окна, – но забить створки, к счастью, не догадались. Девочка обычно приоткрывает их перед сном.

Чем дальше, тем веселее. Я уже хотел сказать, что не собираюсь играть в супергероя, но потом подумал про девочку: она, может быть, как раз сейчас сидит в кровати без сна и ничего не знает о мире, который начинается за высоким железным забором ее дома. В общем, я полез. По ветке я полз затаив дыхание и все-таки чуть не сорвался. Сверток выпал из кармана и повис на веревке. Я подтащил его к себе, сунул обратно в карман и пополз дальше. Ветка становилась все тоньше и начала подо мной прогибаться, но окно было уже рядом. Оно действительно оказалось приоткрыто, в щели торчала старая газета. Я обменял ее на сверток. Изнутри не донеслось ни звука. Я прислушался и подумал: что, если бы у меня сейчас задрожали уши? Я даже сморщил лоб и погримасничал – вдруг они придут в движение? Но нет. Все осталось как прежде. Уши как уши.

На обратном пути на душе было одновременно и тяжело, и легко. Тяжело, когда я вспоминал о своих товарищах по несчастью, вздыхающих сейчас в темноте, и легко, когда я думал, что мне-то не надо больше сидеть голодным в одиночестве. И что я хоть как-то постарался помочь Забытым.

В Глуши Мельба валялась на Амандиной кровати и облизывала липкую лапу. Усы у нее были в яблочном пюре. Харламовский дремал в гнезде, сунув голову под крыло.

– Подумать только, тишина и покой, – заметила Аманда, унося вылизанную кошкой банку из-под пюре с одеяла на стол.

Мельба спрыгнула на пол, не дожидаясь, пока ее сгонят, и скрылась под кроватью. Аманда зажгла свечи на столе и на окнах и начала хлопотать в сумраке на кухне. Я собирался уже влезть на антресоль и заснуть, но Аманда поставила на стол сдобные сухарики, яблочный соус и взбитые сливки. Я посмотрел на все это с удивлением:

– Время-то уже…

– Какое? – рассмеялась Аманда. – Как по мне, самое время подкрепиться. Это была нелегкая ночь для тебя, Альфред Забытый, но ты справился!

Аманда сказала это с таким теплом, что мне вдруг понравилось мое имя. Она взъерошила мне волосы и сказала, что была права: я действительно весьма функциональный ребенок. Но теперь эти слова звучали не как непонятная категория – теперь это была похвала! Теплый ветерок пробежал по моим ребрам, расслабил мышцы. Несмотря на все, что случилось этой ночью, я был счастлив. А если я, самый одинокий ребенок в мире, счастлив, то, возможно, и остальные Забытые ощущают то же самое? Во всяком случае, я дал им понять, что кто-то услышал и слышит их в темноте. И, когда ночь стала белеть, превращаясь в утро, и я наконец пошел спать, мысли мои занимало только одно – «Радио Попова».