Читать книгу "Холопка или Кузнец на счастье"

Глава 14

За ужином, когда вся семья сидела за столом, я не удержалась от вопроса:

– Егор, почему ты не хочешь служить в птичнике на барском дворе?

Старший сын недовольно зыркнул на меня и агрессивно ответил:

– Не лезь в это дело, мать.

– Это и моё дело, сын. Прохор Лукич печётся о тебе, как и я, – возразила я, нахмурившись.

Мне не нравилось, как говорил со мной Егор, в его тоне слышалась плохо скрываемая злоба.

– А я просил вас о том? – снова огрызнулся Егор в мою сторону.

Я взглянула на Степана. Он невозмутимо ел свою картошку с печёной рыбой и делал вид, что это его не касается. Мне показалось, что он знает нечто большее про Егора и причину его нежелания служить в птичнике, но молчит. Это мне не понравилось.

– Но пойми, эта работа легче и лучше, а барин живые рубли платит, – пыталась убедить я.

– Сказал, нет! Мать, меня купец Ермолаев к себе в гильдию берёт, буду рыбой торговать, а не за курями твоими смотреть.

– А если не возьмёт? – спросила я.

– Возьмёт! Он обещал, – ответил Егор. – А ты не учи меня, как жить. Большой я уже, мать.

– А ну цыц! – вдруг вмешался Степан, грохнув кулаком по столу. И грозно посмотрел на старшего сына: – Как с матерью говоришь, пострел?!

– Она спросила, я ответил, – пробубнил недовольно Егор уже совсем другим тоном, более почтительным и неуверенным.

– Ещё одно бранное слово скажешь матери, не посмотрю, что ты большой, вмиг половником огрею!

Егор тут же как-то скис и опустил глаза, нервно затеребил деревянную ложку.

– Прости, тятя, и ты, мамка, прости, – произнёс он тихо.

– То-то же! – выдал в его сторону Степан и, повернувшись ко мне, сказал: – Ты, Глашенька, не волнуйся. Ежели не возьмут его в гильдию Ермолаева, так снова ко мне в кузню учиться пойдёт. Дело хоть и грязное и тяжёлое, зато деньга и почёт всегда будет. Так, Егор?

На слова отца сын промолчал, только медленно кивнул. Я же невольно поджала губы. Всё же было жаль терять такую хорошую службу.

На следующий день я впервые сама подоила корову. Правда, недолго и под чутким руководством Алёнки, но у меня получилось. Я была очень горда собой. Надоила почти треть небольшого ведра, остальное попросила сделать Алёнку.в

Сама же поспешила домой, готовить завтрак.

Решила напечь блинов. Пока возилась с ними, Алёнка, моя верная помощница, уже подоив корову, накрыла на стол. Поставила сметану, парное молоко и протёртую смородину. Вчера вечером мы с Танюшей собрали целую большую миску ягод с двух кустов, росших у нас в огороде. Потолкли, добавили сахар. Затем чуть подогрели в печке, чтобы растворились крупицы. Получилась вкусная протёртая смородина, свежая и полезная. Убрали на ночь в погреб.

Сели мы завтракать, когда совсем рассвело. Все с аппетитом ели блины, обмакивая в сметану, мёд и смородину. Степан даже не удержался от восхищённого замечания:

– Глаша, я уж и позабыл, когда ты такой вкусный завтрак готовила. Благодарствую, получилось на славу.

Я прищурилась в ответ на похвалу мужа. Он явно пытался подмазаться ко мне. Но я не собиралась его прощать так быстро.

– Ты ешь, Степан, а то блины остынут, – ответила я холодно.

После, когда я мыла посуду в небольшом тазу, и мы остались в горнице одни, муж подошёл и тихо спросил:

– Так и будешь запирать комнату, Глаша?

Я прекрасно поняла, про что он. Сегодня ночью я снова его не пустила. Пусть немного «попостится». Конечно, я понимала, что долго отталкивать мужа опасно. Он мог найти утешение у Ульяны, но рассчитывала, что он всё же поймёт, что я не собираюсь безропотно терпеть его похождения.

– Да, – ответила я, не смотря ему в лицо, – пока не поймёшь, чего хочешь.

– Что я должен понять?

– Кто для тебя важнее: мы с детьми или эта…

– Вы, Глаша. Неужели не понятно?

– Мне не понятно.

Действительно, я не могла понять, как можно жить на два лагеря? И хотела, чтобы Степан прочувствовал, как мне неприятна вся эта ситуация.

– Ладно, жена. До вечера, – сказал он и, наклонившись, быстро поцеловал меня в щеку.

У меня возникло желание шлёпнуть его мыльной ладонью за эти его лицемерные поцелуи. Но я сдержалась. Помнила, что надо держать себя в руках. Это было залогом удачного решения дела в мою пользу.

Когда дверь за мужем захлопнулась, я выдохнула с облегчением. Вытерла влажной рукой лоб. Сегодня предстояло много дел.

Солнце жарило с самого утра, потому я решила затеять стирку. Собиралась уже три дня, а в жару полоскать бельё в тёплой воде всё же приятнее. К тому же я второй день обещала детям сходить на речку.

Сенокос уже подходил к концу, потому в поле ушёл только Егор, Таня осталась дома и пошла с нами на реку. Она обещала показать забывчивой мамке, где лучше стирать белье.

Спустя полчаса мы с детьми подошли к небольшому причалу. На берегу у больших камней уже стирали две бабы. Завидев нас, они приветливо поздоровались, я ответила тем же.

Танюша помогла мне намылить белье и полотенца щёлоком, специальной настойкой на золе, которую мы прихватили с собой. Это стало для меня очередным открытием. Мы намылили всё белье, оставив на камнях замачиваться. Потом начали тереть простыни камнями, чтобы «выгнать» из них грязь, как сказала Алена. Затем принялись всё полоскать.

– Мамка, можно я пойду искупаюсь? – спросила Танюша. – Жарко, мочи нет. А вон там девки, мои подружки пришли.

– Конечно, ступай, мы тут с Алёнкой сами управимся.

– Сестрица, я с тобой! – воскликнул Вася.

Таня и Вася ушли в сторону камышей, что росли неподалёку, а мы с Алёнкой продолжили полоскать оставшееся бельё. Через какое-то время я заметила, как неподалёку, ниже по реке, плавают несколько молодых девушек. Среди них была и Таня. Они заливисто смеялись и плескались. Я видела, что это заметила и младшая дочка. Её глазки завистливо загорелись, и я поняла её тайные мысли.

– Ты, Алёнка, не переживай. Мы сейчас дополощем всё и тоже искупаемся.

– Хорошо, мамка, – довольно закивала она.

С бельём мы управились спустя час. Солнце стояло в зените и сильно палило. Мы сложили бельё в две корзины: одну я несла сама, вторую мы с Алёнкой вместе. Подошли к тому месту, где раньше купались девушки. Там сейчас никого не было, кроме Тани. Она сидела в длинной мокрой рубашке на камушке у воды и следила за братом с берега. Вася ещё плавал в реке, иногда махал сестре.

Когда мы приблизились, я увидела, что Таня на берегу не одна. Около неё находился какой-то мужик, до того его скрывала раскидистая ива у самой реки. Темноволосый, широкоплечий, высокий. Он стоял к нам спиной, одет был в белую рубашку навыпуск, тёмные штаны и сапоги.

– Я же сказала, что не хочу! – заявила в этот момент Таня, обращаясь к мужчине. – И решения своего не изменю.

– Зря ты так категорична, Татьяна, – недовольно произнёс мужчина.

В следующее мгновение он склонился к девушке и, схватив её в объятья, поднял с камня и попытался поцеловать. Таня непокорно вскрикнула, пытаясь его оттолкнуть.

Глава 15

Мы с Алёнкой остановились в десяти шагах от них, и я тихо спросила:

– Кто это? Жених Танин?

– Нет у неё жениха, мамка. Я не знаю, кто это.

Видя, что мужик так и пытается навязать поцелуй, а Таня бьётся в его руках, я тут же грохнула корзину с бельём на траву. Схватила первое, что лежало сверху, и ринулась к реке.

– Кончай кобениться, Татьяна! Я же озолочу тебя! – раздался невольный рык мужика.

Он хотел сказать что-то ещё, но не успел. Со всего размаху я хлестнула его мокрым полотенцем по лицу, потом ещё раз по плечам и снова по лицу.

– А ну пусти мою дочь, наглец! – приказала я грозно.

Опешив от неожиданного нападения, мужик отпустил Таню и, чуть попятившись, прикрылся рукой.

– Глафира, ты что, ополоумела? – взъярился он.

– Сейчас ещё получишь! – пригрозила я. – Не смей трогать мою дочь!

И снова замахнулась, собираясь ещё пару раз врезать мокрым полотенцем по его наглой, красивой физиономии. Чтобы наверняка понял – так обращаться с моей дочерью не позволю.

– Мамка, не надо! – воскликнула громко Таня, вскакивая на ноги и удерживая мою руку с мокрым полотенцем. – Это же барин наш! Ты что, не признала его?

Оторопев от слов дочери, я замерла. Медленно опустила руку.

Как барин? Какой барин? Вот этот мужик в рубахе навыпуск?

Я невольно снова оглядела мужчину с ног до головы.

Ему было лет за тридцать. Красивый, гладко выбритый, холёный, в чуть расстёгнутой рубахе, не простой, а явно шёлковой. Да и сапоги короткие добротные, из мягкой кожи. Он и правда не походил на обычного мужика. И как не поняла этого сразу?

Но всё равно я не могла спокойно реагировать на эту ситуацию.

– И что? – возмутилась я, сверкая на мужчину глазами. – Если барин, значит, всё можно? Не смей Татьяну мою обижать и позорить!

Я прекрасно поняла, зачем этот самый барин пришёл сюда.

Поразвлечься.

Наверняка жаждал навешать лапши на уши невинной девушке и соблазнить. Вряд ли бы он желал жениться на простой крестьянке, мотивы барина были более чем ясны. А Танюша слишком юна и наивна и вполне могла соблазниться на его положение и внешность.

– Бешеная! – процедил мужчина мне в лицо. – Больно нужна мне твоя девка!

– А если не нужна, чего руки распускаешь?

Барин зыркнул на меня исподлобья, и я поняла, что врёт он отменно. Нужна была ему моя Танюша, иначе бы не стал так вести себя.

– Дерзишь мне, Глафира? Смотри, я и осерчать могу и забыть прошлое. Велю всыпать тебе плетей за дерзость такую! Тряпкой мокрой по лицу бить меня вздумала!

– Не боюсь я, – огрызнулась я.

– Смотри-ка, какая храбрая!

Стремительно подняв хлыст с песка, мужчина быстро развернулся и широким шагом направился к коню, который жевал траву неподалёку у берёз. Умело вскочил в седло. Ударив каурого жеребца по крупу, словно вихрь поскакал прочь, лишь на миг обернувшись и смерив нас злым взором.

Я же внимательно посмотрела на старшую дочь, которая уже надевала на влажную рубашку зелёный сарафан, и спросила:

– Что ему надо было, Таня?

Хотя я знала ответ, но хотела, чтобы девушка озвучила его сама. Вдруг я чего-то не понимаю?

– Хочет, чтобы я его полюбовницей была, в Париж сейчас звал с ним ехать. Сказал, что люба я ему уже давно.

– Нифига себе… – выдохнула я тихо.

Похоже, этот барин решил взять быка за рога, и методы соблазнения у него были ого-го! И люблю, и Париж... Какая простая девка устоит? Но только я отчётливо понимала, чем всё это закончится.

– Таня, это ведь только на время. Он никогда не женится на тебе. И Париж этот... Бросит тебя там одну и другую девушку найдёт. Вон какие красивые слова говорит! А что будешь делать в этом Париже потом? На панель пойдёшь?

– На панель?

– Ну... – замялась я, понимая, что слово «панель» для девушки было незнакомо. – Хотела сказать, по рукам пойдёшь. По мужикам, значит.

– Мамка, неужели ты подумала, что я поеду с ним? – удивлённо спросила Таня. – Я и не собиралась. Прекрасно знаю, что жениться на мне он и не думает. Я ему для баловства нужна. Побалует со мной и бросит. Всё понимаю. Я же не дура. О том ему сейчас и сказала. Он и разозлился.

Услышав разумные слова дочери, я даже облегчённо выдохнула.

– Уфф… Танюша, ты у меня такая умница-разумница.

Моя дочка, как и обычно, поражала житейской мудростью.

– Вы купаться пришли? – спросила Таня.

– Да. Алёнка давно просится.

– Купайтесь. Я домой пойду, мамка. Хотела до завтра ещё старый сарафан зашить.

– Ступай, дочка.

Танюша ушла, а мы с Васей и Алёнкой остались у реки.

Искупались. Вода была тёплая, хорошая. Я, как и Таня, купалась в нижней рубашке, а Алёнка и Вася – голышом. В камышах, где надо было заходить, не видно было, а в реке и подавно.

Солнце уже стало клониться к вечеру, а младшие дети никак не хотели уходить с реки. Они то грелись на солнышке, то бегали и играли в салки с другими детьми, что тоже шли на бережок, то снова купались. Я терпеливо ждала их, понимала, что дома их опять ждут обязанности и дела, так пусть хоть немного развлекутся. Мало у них было радостей в жизни.

Рука Васи уже окончательно прошла, и он резвился и бегал, как чумовой.

От нечего делать я решила собрать небольшой букет ромашек, которые росли у берега. Ходила по траве и зашла чуть дальше вверх по течению реки. Едва вышла из-за раскидистой ивы, как тут же замерла.

Увидела своего мужа. В этом месте в реке мой Степан мыл коня. Животное по колено стояло в воде, а муж обтирал его бока сложенным пучком травы. Рядом с ним была Ульяна. Та самая темноволосая вдова, которая клеила моего мужа.

Я быстро дёрнулась обратно за иву, спряталась в её раскидистых ветвях и зелени. Решила немедленно уйти, но невольно услышала их разговор.

– Любый мой, отчего ты сегодня в обед не пришёл ко мне? – услышала, как ласково проворковала Ульяна.

– Дел было много, Уля. Завтра, может, зайду.

Слова мужа показались мне странными, и я осталась стоять, спрятавшись за ивой.

– Когда же завтра, скажи? Я ждать буду.

– Пока не знаю. Может, и не смогу. Ступай. Нечего на людях ко мне липнуть, – отрезал он почти грубо.

– Пойду я, только и так уж все знают про нас, – хитро заявила она.

– Ты, что ли, языком мелешь, Ульяна? – недовольно спросил он.

– Нет... – неуверенно ответила вдова. – Но шила в мешке не утаишь, Стёпушка.

– Ой, врёшь, Ульяна. Вижу по глазам, – уже недовольно сказал Степан. Она что-то начала блеять в ответ, но он строго велел: – Иди уже. Мне коня домыть надо, к барину на двор ехать, не с грязным же отправляться.

Ульяна побледнела и отошла от Степана. Быстро подхватила свою котомку и поспешила на другой берег через небольшой мостик. Я же облегчённо выдохнула.

Глава 16

Поведение мужа мне показалось странным. Если он так хотел эту Ульяну, почему игнорировал её призывы и кормил завтраками? Непонятно. Да ещё и почти прогнал её от себя, боялся, что увидят люди. Может, моя тактика отчуждения подействовала, и Степан понял, что моё расположение для него важнее, чем соблазнительные речи этой красивой гадюки?

Похоже, Ульяна из кожи вон лезла, чтобы соблазнить моего мужа. А он как бы нехотя принимал её ласки.

Я задумалась. Со Степаном говорить бесполезно.

А что, если попытаться урезонить эту темноволосую нахалку? Может, поговорить с ней? Призвать к совести. Вдруг получится и она решит оставить моего мужа в покое?

А ещё надо бы пустить слух по деревне, что это Ульяна блудливая. И что уводит женатых мужчин. Пусть её каждый встречный-поперечный ругает и стыдит. В деревне слухи быстро распространяются. Вот будет ей наука, как чужих мужиков отбивать!

Опять до вечера я провозилась с делами: готовила ужин, кормила скотину, прополола немного в огороде, собрала ягоды. Дети помогали мне по хозяйству, и я была очень благодарна.

Всё же в эти времена другое воспитание: если мать занимается делами, то и дети не бездельничают, а в меру своих сил помогают. Даже переложить развалившуюся поленницу или натаскать воды в умывальник было таким хорошим подспорьем, что я не умоталась за день до потери сил, хотя и устала к вечеру.

Завтра я решила испечь настоящий хлеб, так сказать, стать совсем образцовой женой. Чтобы Степан наконец прочувствовал, что я клад, а не какая-то гулящая. Чувствовала, что муж уже колеблется в своих желаниях – нужна ли ему Ульянка или нет.

После его раскаяния я добавлю немного интима со своей стороны, и тогда Степан точно будет мой. А про эту темноволосую заразу мы забудем, как про страшный сон.

Таков был мой новый скорректированный план.

Однако с опарой на хлеб возникла засада. Танюша утром сказала, что для теста нужна специальная закваска, как я поняла, типа дрожжей, которые использовали в моём мире. Но как её верно сделать, она не знала. Нужно было поговорить с умной бабой. Я очень нуждалась в союзниках и советчиках в этой деревне, ведь много чего не знала.

Свекровь моя, естественно, умела печь хлеб, но меня недолюбливала. И к ней идти я ох как не хотела.

Но хлеб сам себя не замесит. Оттого я всё же решилась и после завтрака отправилась в гости к свёкрам на другую сторону реки. Захватила с собой целую миску вишни, которая едва поспела в нашем огороде. Так сказать, для небольшого подарочка, чтобы сразу же расположить мать Степана к себе.

Пока шла вдоль берега, всю дорогу вспоминала, как вчера у камышей отхлестала барина мокрым полотенцем. Поморщилась. Надеялась только на то, что он всё же забудет моё непотребное действо и не станет мстить. Танюша заверила, что Дмитрий Петрович, так звали барина, имеет характер добрый, хотя довольно настырный. На это и надеялась.

Когда я пришла к свекрови, она вешала постиранное белье во дворе.

– Здравствуйте, матушка, я вот вишни вам принесла, – обратилась я к Авдотье Егоровне приветливо. Алёнка сказала, что к бабе Дуне раньше Глашка обращалась именно так. – Давайте помогу с бельём.

Свекровь как-то недобро взглянула на меня, но тяжёлую простыню всё же отдала. Я быстро поставила миску на завалинку у дома и начала развешивать мокрое бельё.

– Чего это ты, Глашка, зачастила к нам? Опять чего нужно? – подозрительно и неприязненно спросила бабка Дуня.

Я уже закончила с простыней и взяла из большой корзины рушник, также развешивая. Мне было не трудно помочь ей, а вот свекровь требовалось умаслить. Бабка стояла руки в боки и как-то недовольно следила за моими действиями.

– Рушники-то на другую верёвку повесь, дура! Разве не видишь, сейчас верёвка натянется и поедет всё в один бок!

Её фраза сразу же насторожила меня. Неприветливая и злая какая-то. Ну не умела я вешать бельё на улице. Так что, сразу надо обзывать дурой, да ещё так грубо? Но я всё же проглотила её словесный выпад. Мне нужна была помощь, к тому же она была матерью Степана. Разозли её, и она ещё сильнее мужа против меня настроит.

– Алёнка с Васей к вам после обеда сегодня придут, матушка, – решила я сказать что-то хорошее, чтобы унять её злость.

– Это хорошо.

– Всё, с бельём закончила, – улыбнулась я Авдотье Егоровне. – Может, вам ещё что-нибудь сделать надо? Полы помыть или ещё что? Я же понимаю, силы-то у вас уже не те.

– Ты чего это, Глашка, хочешь сказать, что я старая?

– Нет! Что вы! Просто дома-то всегда дел много. Вот я и пришла помочь.

– Не нужна мне твоя помощь, бестолковая. У меня всё прополото в огороде и чисто в доме, не чета тебе, лентяйке. Не пойму, как тебя мой Степан терпит!

– Дак он любит меня, матушка.

– Одной любовью-то сыт не будешь. А у тебя, Глашка, отродясь в доме ни супа, ни каши не было. Всё шатаешься где-то.

– Сейчас всё по-другому, – заявила я терпеливо.

– Хватит мне зубы заговаривать. Зачем пожаловала? – уже недовольно заявила бабка Дуня. – По глазам твоим хитрым вижу, что надо чего-то. Грибов опять?

– Нет, Авдотья Егоровна. Я вот хотела хлеб испечь, а у меня закваски нет. Вы бы не могли мне дать немного? И объяснить, как дальше опару на хлеб поставить. Танечка сказала, что вы очень умело хлеб печёте.

– Поздно, Глашка.

– Что поздно? – не поняла я.

– Учить тебя поздно, дурынду. Если до тридцати с лишним годков даже опару на хлеб ставить не умеешь, пропащая ты. Надеюсь, мой Стёпка прозреет наконец и бросит тебя, глупую!

С этими словами свекровь схватила пустую корзину и поспешила обратно в избу.

Я же стояла как оплёванная и только тихо спросила ей в спину:

– Так вы не дадите мне закваску на хлеб, Авдотья Егоровна?

В общем, свекровь послала меня лесом, как говорится. Сказала, что некогда ей меня учить, дурынду, и вообще, она устала и спать пошла.

Уходила я со двора свёкров с тяжёлым сердцем. Ну да, прожив сорок лет, я не знала, как делать закваску на хлеб, и что? Раньше мне этого и не надо было. Но я же хотела учиться.

Жизнь теперешняя хоть и была нелёгкой, но мне нравилась. Такая интересная, непростая и даже не скучная. А скука была самым большим бичом и проблемой в моей прежней жизни.

Теперь же мне было некогда. Оттого даже непростая жизненная ситуация, в которой я теперь оказалась, была по душе. Я хотела испытать себя, проверить, на что способна. Это было как интересная и трудная игра в совершенно другую жизнь. В которой хотелось победить и доказать всем, да и себе самой, что я не никчёмная опустившаяся Глашка, а Глафира Осипова – достойная жена кузнеца и мать четырёх прекрасных детей.

Глава 17

В общем, как ставить опару на хлеб, я так и не узнала.

Нужно было искать кого-то другого в помощь. Но кто будет меня учить? Я и так пошла к самым близким, к свекрови, и ничего путного из этого не вышло. Свекровь ненавидела меня, с соседками я так и не помирилась.

Прямо засада какая-то!

И тут меня осенила идея. Я поняла, кто в это селе, возможно, не откажет мне.

Быстро пересекла мост, спустившись обратно на наш берег и поспешила в другой конец деревни. Уже через четверть часа была у небольшой избушки бабы Нюры, той самой, которая на прошлой неделе вправляла руку Васе.

Она, на моё счастье, оказалась дома. Старушка приветливо встретила меня, напоив холодным квасом, и я озвучила свою просьбу. Сказала про закваску к хлебу, да ещё сразу же попросила научить, как делать такой вкусный квас, не сильно сладкий, но терпкий.

На мои слова глаза бабы Нюры округлились, и она спросила удивлённо:

– Ты это чего, Глашка, решила хозяйством заняться?

– Да, бабушка. Я уже много чего умею, точнее, делаю. И пироги, и варенье научилась. Даже корова наша меня подпускает к себе, чтобы подоить. Теперь вот хлеб решила постряпать, а закваски нет.

– Это ты молодец, девка, что за ум взялась, – закивала старушка. – Только поздно это.

– Почему ты так говоришь, баба Нюра?

– Сама знаешь почему. Степан твой уже на другую смотрит. А та охальница уж больно бойкая да наглая, во что вцепится, не отпустит.

Я прекрасно поняла, что баба Нюра говорила про Ульяну и, видимо, прекрасно знала про похождения моего мужа.

– А я его просто так не отдам! Это мой мужик и муж! – заявила я категорично.

– И то верно, девка. Если он уйдёт, то тебя же позором и заклеймят люди, что дурная ты жена. Мужику-то больше прощается, а вот баба всегда должна правильно жить. Одной-то тебе с детками ох как несладко будет. Если хочешь, чтобы Степан снова к тебе прикипел, Глаша, научу я тебя, как вести себя с ним. Ну, чтобы дурой не выглядеть, да и чтоб снова только на тебя смотрел.

Ушла я от бабы Нюры довольная и чуть успокоенная. Всё же было приятно, что хоть кто-то поддерживал и помогал, даже словом или той самой закваской для хлеба.

Вернувшись домой, я быстро замесила тесто и приготовила квас. Он должен был настояться пару дней, чтобы стать готовым к употреблению. Тесто же должно было подняться через пару часов. Всё это мне объяснила баба Нюра.

После полудня я испекла хлеб и, накормив детей щами, отправилась к Ульяне. Она жила на другом конце села, около просёлочной дороги.

Баба Нюра посоветовала мне быть со Степаном сдержанной и вежливой, как, впрочем, я себя и вела. А с Ульяной серьёзно поговорить. Вразумить её, так сказать. Но очень спокойно и без истерик, призвать к совести. Я с бабой Нюрой согласилась. А вдруг Ульяна по-хорошему отступится от Степана?

Когда я пришла в избу к сопернице, она что-то варила, по горнице разливался вкусный грибной аромат, а её единственный сынок, мальчонка лет семи, играл во дворе и не мог помешать нам.

– Зачем пожаловала? – с вызовом осведомилась Ульяна, едва завидев меня на пороге и окатив недобрым взглядом.

– Поговорить пришла, – ответила я, вспомнив, как учила меня баба Нюра.

Спокойно и с достоинством царицы.

– Недосуг мне с тобой лясы точить, лахудра белобрысая! – огрызнулась Ульяна, помешивая варево в котелке.

«Лахудра белобрысая»? Вот как?

Значит, со Степаном она мёдом речь лила, такая вся правильная, сдержанная, добрая. А наедине со мной и обозвать не грех? Ясно. Мягко стелет, жёстко спать, как говорится.

– Не думала, что в нашей деревне такие шалавы живут, что мужей чужих обхаживают.

– Это я шалава? – тут же окрысилась вдова. – На себя посмотри, голь полупьяная. Давно ли ты в кабаке с мужиками бухала да песни горланила? А что потом на сене делала? Кто знает, может, тоже блудила?

– Не было этого!

– Ага, да все деревенские знают, как ты до утра в кабаке сидишь.

– Может, я и пила, но теперь это в прошлом. А мужиков других у меня никогда не было! – заявила я.

Именно в этот момент меня отчего-то озарили прошлые воспоминания Глаши по этому поводу, оттого я знала наверняка.

– Да-да, это ещё проверить надо.

– Не твоё дело моя жизнь, Ульяна. Поняла? Я не ругаться пришла к тебе, а поговорить. Сказать тебе: Степан – мой муж. Я его жена. Потому прекрати клинья к нему подбивать!

– Чего это ты так развоевалась-то? Он же тебе никогда не нужен был. Все про то знают.

– А сейчас нужен. Он мой муж, – решительно и твёрдо заявила я. – И ты, если не дура, должна понимать, что за чужими мужьями грех бегать!

– Ничего у тебя не выйдет, Глашка. Твой котелок давно пуст, да и сама ты уже не сочная ягодка.

– А ты, значит, сочная?

– Да уж помоложе тебя буду! – оскалилась злобно Ульяна.

Сейчас в ней было не признать ту ласковую, мягкую кошечку, которая заискивающе говорила со всеми и мило улыбалась. С неё как будто спала маска, и передо мной стояла злобная, наглая фурия, которая, дай палец, руку откусит.

– Он мой муж, а ты всего лишь разлучница! У нас четверо детей! Совесть у тебя есть? – решила я выдать последний свой довод.

– Свою иди поищи! Степан меня любит, а ты, Глашка, ему опостылела. Он сам мне про то на днях сказывал!

Опостылела, значит? А чего ж он ко мне позавчера в кровать пожаловал и каждую ночь под дверью стоял? По привычке или потому что эта Ульянка ему не дала? Тогда почему к ней в гости не спешил идти, на её «сладкие пирожки»? Что-то не сходилось. К опостылевшей жене точно под ночнушку не лезут.

Эти мысли меня окончательно раздраконили.

– Врёшь ты, Ульяна. Последний раз заявляю. Степан – мой муж. И не смей липнуть к нему.

– А если не послушаю? То что?

Я поджала губы, понимая, что зря пришла. Эта наглая хищница точно не отступит, видела по её глазам. Но, по крайней мере, я попыталась. Что ж, отрицательный опыт тоже опыт.

– Ничего.

Как там сказала баба Нюра? Спокойно и с лаской с мужем, а с соперницей безразлично и сдержанно? Но как с ней сдерживаться, когда она такое говорила!

Так и хотелось вцепиться ей в волосы или ударить чем-нибудь, но я всё же была воспитанная девушка.

– Мне, Глашка, с тобой некогда болтать, дел много. Ступай вон! – заявила грубо Ульяна.

Она деловито полезла на полку, делая вид, что меня уже нет в её избе. Я же стояла вся в возмущении. Я шла сюда, чтобы остановить соперницу, пригрозить ей и взять с неё обещание, что она оставит моего мужа в покое. А всё вышло наоборот. Ульянка эта оказалась тёртым калачом и, как я видела, совершенно не собиралась отлипать от моего мужа. А ещё показывала своё превосходство оттого, что якобы теперь Степан любил её, а не меня.