Читать книгу "Башня Богов: испытание человечества"

А самое интересное – если верить рыжей – лес приберёг на потом.

Глава 10

Первым неправильный звук услышала не Кариста. И не я.

Услышала Аня.

– Стойте, – шепнула она и сама вцепилась мне в рукав, останавливая. – Там. Справа. Слышите?

Я замер. Кариста – тоже, и по тому, как резко дёрнулось у неё крыло, я понял, что демоница этот звук уловила на долю секунды раньше, но сказать не успела – её опередила девочка-бухгалтер, которая ещё утром падала в обморок от одного вида крови.

А звук был. Тихий, ровный, назойливый. Шкряб. Шкряб. Шкряб. Будто кто-то мерно тёр обломком коры по стволу. Не крик, не шорох охоты. Что-то методичное, терпеливое, рассчитанное на то, что его услышат и заинтересуются.

– Вот же, – тихо, с досадой, сказала Кариста. – Быстро учатся, паршивцы.

– Кто? – не понял я.

– Твои длиннорукие. – Она смотрела туда, откуда шёл звук, и в её голосе впервые не было насмешки. – Ты им устроил урок на поляне. Показал, что молчаливая добыча кусается. Они не тупые, дорогой. Они посмотрели, как ты убиваешь, – и кое-что переняли.

– Что именно?

– Приманку. – Она повела подбородком на звук. – Раньше они шли на шум сами. Теперь научились шум делать. Слышишь? Ровно, спокойно, интересно. Это не тварь скребёт от нечего делать. Это крючок с наживкой. Они хотят, чтобы ты пошёл посмотреть. А как подойдёшь на голос и на любопытство – тут тебя и встретят.

Загонная охота. Только теперь загоняли меня.

Я слушал этот шкряб-шкряб и чувствовал, как внутри поднимается злая, холодная весёлость – та самая, что приходила ко мне за секунду до того, как противник открывался. Они решили сыграть в мою игру. Тихо, расчётливо, из засады.

Ладно. Давайте сыграем. Только правила теперь пишу я.

– Аня, – сказал я одними губами. – Сколько их? По звуку?

Она моргнула, не ожидав вопроса. Прислушалась – и я снова отметил, как быстро, как естественно она это сделала. Ни страха, ни паники. Наклон головы, сощуренные глаза. Как будто всю жизнь так слушала лес.

– Один скребёт, – прошептала она. – Но… там ещё. Тише. Двое? Трое. По бокам от того, который шумит. Не двигаются. Ждут.

Она была права. Я это тоже слышал – но у меня за плечами были годы, когда чужое движение решало, буду я завтра ходить или нет. А у неё?

Не время.

– Хорошо, – сказал я. – Значит, идём не на приманку.

– А куда? – шепнула Аня.

– В обход. К тем, кто ждёт тихо. – Я перехватил кинжалы. – Приманка рассчитывает, что жертва пойдёт на звук и на свет, шумно и в лоб. А мы зайдём с той стороны, откуда меня не ждут. Первым уберу того, кто ближе. Пока остальные поймут, что охотник вдруг оказался у них за спиной, – их станет меньше.

Кариста хмыкнула – одобрительно.

– А ты и правда учишься быстрее их. – Она качнула крылом. – Шуметь буду?

– Будешь. – Я показал ей направо, на источник шкрябанья. – Когда я двинусь – ударь погромче вон там, у приманки. Пусть те, кто ждёт, решат, что жертва клюнула и идёт прямо на них. Пусть смотрят туда. А я приду оттуда.

– М-м, – протянула она с непонятным удовольствием. – Люблю, когда мужчина точно знает, чего хочет от женщины. Даже если это всего лишь пошуметь в кустах.

– Кариста.

– Молчу, молчу. Иду шуметь.

Она скользнула в сторону – беззвучно, несмотря на весь свой боевой хлам из ремней, – и растворилась между стволов, будто её и не было. Я повернулся к Ане.

– Ты остаёшься здесь. За этим стволом. Садишься, руки на кору, глаза на лес. Увидишь движение не от меня – не кричи. Стучи по стволу. Костяшкой, дважды. Поняла?

– Тебе не нужна помощь?

Она спросила это ровно. Не «я боюсь», не «не бросай меня». А по делу – нужна ли помощь. И я снова, в который раз за день, поймал в её голосе ту ноту, которой там быть не должно было.

– Мне нужно, чтоб ты была цела и тиха, – сказал я. – Это и есть помощь.

Она кивнула и села, куда сказано.

Я пошёл. Не на звук – в обход, широкой дугой, ступая так, как двадцать лет ступают те, кому нельзя падать. Пятка, перекат, вес. Синяя трава подо мной не шуршала – она пружинила и глушила, если знать, как её давить. Я уже знал.

И тут, справа, там, где шкрябала приманка, лес взорвался звуком. Треск, хруст, гулкий удар – Кариста работала от души, будто через чащу ломился кабан размером с грузовик. Я почти физически почувствовал, как три тихие тени, ждавшие в засаде, разом качнулись в ту сторону, как стрелки компаса на магнит. Клюнуло. Добыча идёт. Готовьтесь встречать.

Встречать они собирались не с той стороны.

Первого я увидел через несколько шагов – он привстал из-за коряги, весь вытянувшись на звук, длинные руки чуть приподняты, и вся его поза кричала: он смотрел направо, туда, где шумела Кариста. Меня, заходящего слева и сзади, он не ждал. Совсем.

Я не дал ему передумать. Мягко сократил последние метры и ударил снизу вверх, под нижнюю челюсть, коротко и глубоко, зажав ему свободной ладонью то место, откуда мог вырваться крик. Тварь дёрнулась, забилась – я держал, пока не обмякла. Опустил в траву почти без звука.

Один.

Второй стоял правее, ближе к приманке, и был увлечён ещё сильнее – он даже сделал пару шагов на грохот Каристы, оставив спину открытой. Я скользнул за ним и повторил: рука на рот, клинок под затылок, туда, где голова крепится к телу. Он даже не понял, что умер. Просто перестал быть.

Два.

А вот третий оказался умнее.

Он не пошёл на грохот. Что-то он почувствовал – может, услышал, как коротко хрипнул первый, может, просто не поверил в такую лёгкую добычу. Когда я вышел на него, он уже разворачивался ко мне, и в мутных глазах читалось не удивление, а расчёт. Этот успел понять, что охотник пришёл сам. И был готов драться.

Он и та тварь, что скребла приманку, – эти двое остались. Скребущий тоже бросил свой обломок коры и выпрямился, поняв, что план сорвался. Двое против одного. Оба знали, что я тут. Хуже – оба теперь смотрели не только слухом, а всем, чем могли.

Ну хоть какой-то вызов.

Я не стал ждать, пока они сообразят зайти с двух сторон. Прыгнул на умного – того, что развернулся первым, – и он встретил меня грамотно, вскинув руки, пытаясь поймать в захват своими длинными плетями. Я поднырнул под левую, полоснул по внутренней стороне предплечья – там, где всё живое прячет сухожилия, – и рука твари повисла плетью уже по-настоящему. Скусл взвыл, дёрнулся здоровой рукой – я принял её предплечьем, жёстко, гася удар, и всадил второй кинжал ему в бок, под рёбра, проворачивая.

За спиной свистнул воздух. Приманщик подоспел, ударил сверху – я почувствовал его раньше, чем увидел, и ушёл перекатом вбок, через плечо, пропуская тяжёлую лапу мимо. Она вспахала синюю траву там, где секунду назад была моя голова.

Я поднялся уже в движении, развернулся. Умный скусл оседал с моим кинжалом в боку – этот доигрался. Приманщик остался один и, кажется, только теперь понял, во что вляпался.

– Один на один, – сказал я ему. Он, конечно, слов не понял. Но тон, наверное, понял. – Как честно.

Он бросился. Отчаянно, тупо, без всякой той хитрости, что была у него, когда он скрёб корой по стволу, изображая наживку. Страх выел из него весь расчёт. Я шагнул в сторону, поймал его руку на проходе, довернул – и он сам, своей же инерцией, насадился горлом на мой клинок.

Тишина.

Я стоял, тяжело дыша – не от усталости, её не было, а от того злого возбуждения, что теперь всегда приходило после и требовало не останавливаться. Четыре трупа. Засаду, приготовленную на меня, я обернул мясорубкой для тех, кто её ставил.

Я прошёлся по телам – по привычке, вбитой ещё утром броненосцем: у мёртвого врага бывает то, что живому пригодится. Ножей больше ни у кого не было. Тряпьё, костяные обломки, ничего стоящего. Но у приманщика, у того, что скрёб корой по стволу, в мёртвой ладони так и остался зажат его инструмент.

Я разжал длинные пальцы и вытащил.

Это была не кора. Кость. Плоский, чуть изогнутый обломок, отполированный по краю до гладкости – не природной, а рабочей, наработанной. С одной стороны его покрывали насечки, мелкие, частые, как зубцы гребёнки. Я провёл по ним подушечкой пальца – и понял, для чего это. Проведёшь таким по стволу – и выйдет ровно тот терпеливый, обманный шкряб-шкряб, на который меня только что чуть не выманили. Приманка. Не подобранная где попало деревяшка, а сделанный, продуманный инструмент.

Значит, они не просто переняли идею. Они смастерили под неё снасть.

Я задержал костяную пластину в руке чуть дольше, чем собирался. В ней было что-то неприятно знакомое – так же неприятно, как в человеческой куртке на плечах твари. Вещь, сделанная с умыслом. Я сунул её за пояс, рядом с ножнами. Не знаю зачем. Просто рука не поднялась бросить в траву то, что кто-то – пусть тварь, пусть враг – делал руками и головой.

Из-за стволов, не спеша, вышла Кариста. Оглядела поляну, тела, меня – и в её глазах было то холодное одобрение, от которого мне почему-то делалось не по себе сильнее, чем от прямой угрозы.

– Красиво, – сказала она. – И тихо. – Она втянула носом воздух, будто у моей работы был запах. – Знаешь, а лес это заметил.

– Что заметил?

– Тебя. – Она подошла ближе, обходя трупы, как покупательница обходит прилавок. – Ты стал тише, дорогой. Не ногами – весь. Ещё утром ты был здесь чужой, громкий, как колокол. А сейчас ты подкрался к троим и снял двоих, и лес тебя не выдал. Он начинает считать тебя своим. – Она усмехнулась. – Это редко и это полезно. Чем больше лес считает тебя своим, тем меньше он на тебя показывает пальцем.

Я хотел спросить, что это значит по-человечески. Но сначала повернулся туда, где оставил Аню.

Она вышла из-за своего ствола – бледная, но целая, и смотрела не на трупы, а на меня. Я ждал в её глазах ужаса. Опять этой резни, опять того, во что я превращаюсь. А поймал другое – что-то вроде удовлетворения. Будто она сверила расчёт с результатом и осталась довольна, что сошлось.

– Трое в засаде, один на приманке, – сказал я. – Ты назвала точно. До единицы.

– Я просто слушала, – пожала она плечами. – Ты сам велел слушать.

– Слушать велел. Считать по звуку врагов, которых не видишь, – нет. – Я смотрел на неё в упор. – Этому за полдня не учатся, Аня. Этому вообще не всякий за год учится. А ты сходу.

Что-то мелькнуло у неё в лице. Быстро. Тень не то испуга, не то досады – будто она сама только сейчас заметила, что сделала лишнее.

– Значит, у меня талант прорезался, – сказала она, отводя глаза. – В такой обстановке, наверное, у всех что-нибудь прорезается. Или ты бы предпочёл, чтоб я снова рыдала и путалась под ногами?

Крыть было нечем. Логично, гладко, к месту. Как всё, что она говорила, когда я подходил к ней слишком близко.

– Не предпочёл бы, – сказал я. И запомнил ещё одну зарубку. Не на ремне – в голове.

Кариста наблюдала за нами молча, склонив голову, и в её глазах читалось то же, что и раньше: несходящийся баланс. Она видела то же, что и я. Но, связанная своими правилами, лишь усмехнулась уголком рта и промолчала.

И тут Аня, смотревшая мимо меня, вдруг застыла.

– Там, – выдохнула она. – Женя. Там кто-то есть.

Я развернулся туда – кинжалы наготове, кровь ещё капает с лезвий. И увидел не тварь.

Я увидел, как из-за деревьев, шагах в двадцати, на нас смотрит что-то большое, приземистое, на четырёх согнутых лапах. Оно не нападало. Оно нюхало воздух – над свежими трупами, над кровью, – и в маленьких, глубоко посаженных глазках не было ни голода охотника, ни ярости. Было терпеливое, спокойное ожидание.

Оно пришло не за нами.

Оно пришло за тем, что мы оставляем.

– А это ещё что за прелесть? – тихо спросил я, не опуская клинков.

Кариста проследила за моим взглядом – и, к моему удивлению, не напряглась. Наоборот, уголок её рта пополз вверх.

– А вот это, дорогой, – сказала она, – уже интереснее твоих длинноруких. Падальщик. Сам по себе безобиден – он не охотник. Он гробовщик. Ходит за теми, кто много убивает, и подъедает то, что остаётся. – Она посмотрела на меня, и в глазах у неё плясали черти. – Так что прими соболезнования. Ты наубивал столько, что за тобой уже увязался собственный могильщик. Теперь он будет ходить следом. Терпеливо. И ждать.

– Ждать чего?

– А чего ждут все могильщики, дорогой. – Она отвернулась и пошла прочь с поляны, туда, где нас ждал остаток этого бесконечного этажа. – Когда клиент наконец созреет.

Мне это «созреет» не понравилось.

Я сделал шаг к падальщику – резкий, с замахом, как делают, когда хотят согнать собаку с помойки. Любая нормальная тварь на моём месте отскочила бы или ощетинилась. Эта – нет. Она чуть качнулась назад, ровно на полшага, ленивая туша на четырёх лапах, и снова замерла, глядя на меня своими маленькими терпеливыми глазками. Не испугалась. Просто отметила дистанцию и осталась ждать.

– Кыш, – сказал я ему. По-русски. Идиотизм, конечно. – Пошёл вон.

Падальщик моргнул. И не ушёл.

– Его не прогонишь, – не оборачиваясь, бросила Кариста. – И не убьёшь без толку – на его место придёт другой. Они чуют не мясо, дорогой. Мясо в этом лесу дешевле грязи. Они чуют тех, кто набирает.

– Набирает что?

Кариста наконец остановилась и обернулась. И впервые за всё время в её лице не было ни насмешки, ни игры – только внимательный, оценивающий интерес, от которого мне стало по-настоящему холодно.

– Сам, – сказала она. – Ты набираешь сам. Каждой дракой. Каждым убитым. Ты меняешься, Женя, – быстро, слишком быстро, я это вижу, даже если ты ещё не веришь. И там, где ты меняешься, остаётся след. Запах, если хочешь. Такие, как этот, – она кивнула на падальщика, – идут на этот запах, как мухи. Они знают то, чего пока не знаешь ты. Что каждый, кто в этом месте набирает силу, рано или поздно доходит до края, за которым эта сила его же и рвёт. И вот тогда – тогда падальщику работа.

– Значит, он ждёт, пока я лопну.

– Он ждёт, пока ты созреешь, – мягко поправила она. – Это не одно и то же. Но для тебя – пока – да. Одно.

Она отвернулась и пошла дальше, будто ничего особенного не сказала.

А я стоял, смотрел в терпеливые глазки твари, которая уже похоронила два десятка таких, как я, и думал вовсе не о ней. Я думал о том, что тело моё и правда меняется. Что порез на щеке затянулся к обеду. Что я не устаю. Что убитого броненосца я поднял бы, наверное, одной рукой. Раньше это пугало. Теперь, после слов рыжей, пугало вдвойне.

Потому что если я расту – а я рос, – то где-то был и тот край, о котором она говорила. И падальщик, похоже, чуял его лучше меня.

– Идём, – сказал я Ане, отворачиваясь от терпеливых глаз. – И не оглядывайся на него. Не доставляй скотине удовольствия.

Мы пошли за Каристой. А сзади, шагах в двадцати, всё так же неспешно, вперевалку, за нами двинулся мой личный могильщик – ждать, когда я наконец созрею.

Глава 11

Лиловое небо начало гаснуть, и я впервые за этот бесконечный день испугался по-настоящему.

Не тварей. К тварям я почти привык. Испугался темноты – потому что темнота означала, что этому миру всё-таки есть куда деться от дня, а мне деваться было некуда. Мне нужно было спать. Немного, вполглаза, но нужно. Тело без предела – телом без предела, а мозг у меня оставался обычный, человеческий, и он уже целые сутки, если тут вообще были сутки, работал на адреналине и упрямстве. Рано или поздно он потребует своё. Лучше, чтобы это случилось там, где я решу, а не там, где решит лес.

– Скоро совсем стемнеет, – сказал я, глядя, как лиловое над кронами наливается фиолетовым, потом почти чёрным. – Нам нужно место. С прикрытой спиной.

– О, дорогой хочет провести со мной ночь, – тут же откликнулась Кариста. – Как мило. И как быстро.

– Дорогой хочет не сдохнуть во сне.

– Скучный ты, когда серьёзный. – Но она уже вела нас куда-то вбок, и я понял, что место она присмотрела давно, ещё засветло. – Туда. Там дерево-падёж. Гнилое, упало давно, корни торчат стеной. Спину прикроешь, обзор с трёх сторон.

Дерево-падёж оказалось именно тем, что она обещала: рухнувший великан, чьи вывернутые корни встали над землёй стеной выше человеческого роста, а под ними, в промоине, образовалась ниша – тесная, но глухая с тыла. Я загнал туда Аню, сам сел на входе, спиной к корням, лицом к темнеющему лесу. Кинжалы положил на колени. Костяную приманку скусла, отобранную днём, тоже выложил рядом – не знаю зачем, просто рука привыкла держать всё нажитое при себе.

Темнота упала быстро. Не как у нас, где вечер тянется и разбавляется фонарями, а разом, будто кто-то сверху прикрутил единственную лампу этого мира. Синяя трава стала чёрной. Красные стволы – чёрными. И только небо в просветах ещё держало последний фиолетовый отсвет, а потом погасло и оно.

И тогда лес заговорил.

Днём он молчал – той плотной, слушающей тишиной, к которой я уже притерпелся. А ночью в нём проснулись звуки. Далёкий треск. Шорохи. Какое-то влажное чавканье в стороне – я понадеялся, что это падальщик доедает то, что мы оставили на прошлой поляне, и не хотел проверять. Темнота отняла у меня главное преимущество – глаза. Здесь, в этой черноте, мы все становились слепыми. И выигрывал тот, кто лучше слышал.

Скуслы слышали лучше всех.

– Спи, – тихо сказал я Ане. – Я покараулю. Разбужу, если что.

– А ты когда?

– Немного попозже. Час-другой перехвачу под утро.

Она завозилась в нише, устраиваясь, и затихла. Я сидел, вслушивался в чёрный лес и старался разложить его звуки по полкам: это ветер, это оседает гнилое дерево, это где-то далеко и не по нашу душу. Училище выживания, экспресс-курс, оценки ставят посмертно.

Кариста опустилась рядом. Не в нишу – снаружи, у входа, плечом почти касаясь моего плеча. Тепло от неё шло странное, чуть выше человеческого, и в холодной черноте леса это тепло ощущалось непозволительно уютным.

– Ты не спишь, – заметил я.

– Мне мало надо, – отозвалась она вполголоса. – Меньше, чем тебе. Одно из скучных преимуществ. – Она помолчала. – Могу покараулить. Я в темноте вижу лучше твоего. Сильно лучше.

– И почему я должен тебе верить?

– А ты не должен. – Я скорее почувствовал, чем увидел, как она усмехнулась. – Ты вообще никому тут не должен верить, дорогой, это первое, что стоило усвоить. Просто прикинь. Если бы я хотела тебя убить – я бы не спасала тебя от скуслов днём. Я бы дождалась вот этой самой ночи, села бы рядом, вот так, и перерезала бы тебе горло, пока ты клюёшь носом. Тихо. По-семейному.

– Успокоила.

– Я честная, – сказала она. – Это, между прочим, куда большая редкость, чем доброта. Добрых тут выносят вперёд ногами в первый час. А честные иногда доживают.

Она придвинулась ещё ближе – так, что её бедро легло вдоль моего, а плечо вжалось в плечо, и от неё пошёл тот самый жар, выше человеческого, от которого в холодной черноте леса кружилась голова. Я чувствовал спиной, как она нарочно, лениво, ведёт когтем по моему предплечью – вверх-вниз, вверх-вниз, – и это было совсем не похоже на дружеский жест.

– Знаешь, что в тебе самое вкусное, курьер? – промурлыкала она мне в ухо, и от её дыхания по шее побежали мурашки. – Не мышцы. Мышц я навидалась. А вот это. – Ноготь остановился там, где под кожей частил пульс. – Ты весь день убиваешь, и у тебя тут колотит не от страха. От азарта. Кровь горячая, злая, живая. Для таких, как я, это… – она втянула носом воздух у самой моей шеи, – как запах жаркого для голодного. Ты даже не представляешь, чего мне стоит просто сидеть рядом и не пробовать.

– Сиди и не пробуй, – сказал я. Ровно. Хотя ровно не вышло – голос чуть сел.

– О, он ещё и стесняется. – Я почувствовал кожей её улыбку. – Целый день режешь глотки не моргнув, а от одной честной бабы напрягся. Мило. – Её ладонь скользнула с предплечья мне на бедро, задержалась – и убралась, оставив полосу жара. – Ладно, ладно. Не сегодня. Ты пустой и злой, а я не беру то, что ещё не созрело. Но ты созреешь, дорогой. Все созревают. И тогда я напомню тебе этот разговор.

– Сначала до утра доживём, – буркнул я, радуясь, что в темноте не видно, как у меня горят уши.

– Вот за это и люблю мужчин с твоей работой, – тихо рассмеялась она. – Романтика вам всегда некстати.

Я слушал её вполуха, а второй половиной – лес. И где-то на грани, там, слева, за упавшим деревом, различил то, чего боялся весь вечер.

Шаг. Скользящий, с подволакиванием. Один. Потом второй, чуть в стороне.

Я медленно, без единого звука, поднял кинжалы с колен.

Кариста тоже услышала – я почувствовал, как она подобралась, как замерло рядом её тепло. Но не двинулась. Ждала меня.

– Двое, – выдохнул я ей на ухо, одними губами. – Слева и по центру. Идут на звук. Мы тут наболтали.

– Разбудить мышку?

– Нет. Пусть спит. Меньше сердец стучит – меньше шума.

Хотя, если честно, я не был уверен, что Аня спит. Дыхание из ниши шло ровное, слишком ровное для человека, который трясся весь день. Но разбираться было некогда.

Драться в темноте – совсем не то, чему учат в зале. В зале есть свет, есть площадка, есть правила. Здесь не было ничего, кроме звука и памяти о том, где что стоит. Я закрыл глаза – так, ни странно, было даже легче, потому что глаза в этой черноте только врали, подсовывая пятна и тени, которых не было. Закрыл – и стал слушать.

Первый скусл подходил слева, вдоль корневой стены. Он шёл на наши голоса, уверенно, и не знал, что добыча его уже услышала. Я дождался, пока подволакивающий шаг окажется совсем близко – три метра, два, – и по звуку, только по звуку, поймал момент, когда он потянулся длинной рукой в темноту, туда, где, по его расчёту, сидели мы.

Я ушёл под руку и ударил на звук его дыхания. Снизу вверх, в горло. Клинок вошёл во что-то мягкое, тварь захрипела – и я тут же зажал ей пасть ладонью, приглушая, дорезал вторым кинжалом и опустил на землю, придерживая, чтоб не грохнула. В полной темноте, на слух, на ощупь. Как слепой, который всю жизнь готовился именно к этому.

– Один, – шепнул я в черноту.

– Красиво, – так же шёпотом отозвалась Кариста, и в голосе её было что-то новое. Не насмешка. Что-то тёплое и опасное. – Ты в темноте ещё лучше, чем на свету, дорогой. Большинство слепнет и паникует. А ты – расцветаешь.

– Потом похвалишь.

Второй был осторожнее. Он услышал возню – не крик, но возню, короткий хрип собрата, – и остановился. Я слышал, как он стоит по центру, в темноте, и слушает нас так же, как мы слушали его. Патовая тишина: двое слепых в чёрной комнате, и у каждого нож. Кто шевельнётся первым – тот выдаст себя.

И тут Кариста сделала то, за что я готов был её расцеловать и придушить одновременно.

Она тихонько, почти нежно, поскребла когтем по корню – там, слева, в стороне от нас. Чирк. Чирк. Приманка. Тот самый обманный звук, который днём смастерили сами скуслы. Она вернула им их же снасть – голосом.

Второй скусл повёлся. Он повернулся на звук и сделал шаг туда, влево, открывая мне бок. Мне хватило. Я скользнул за ним по памяти, по ощущению пространства, и всадил кинжал под лопатку, а второй рукой снова накрыл пасть. Он дёрнулся, обмяк. Я держал, пока не перестал.

– Два, – сказал я и позволил себе выдохнуть.

– М-м. – Кариста придвинулась ближе, и теперь её тепло было совсем рядом, и в темноте я скорее угадал, чем увидел, как близко оказалось её лицо. – Знаешь, дорогой, я тут долго. Очень долго. Я видела сотни таких, как ты. Тысячи. И почти все они в темноте становились мясом. А ты в ней становишься собой. – Её дыхание коснулось моей щеки. – Это редко. И это, не поверишь, красиво до неприличия.

– Ты сейчас клеишься ко мне над двумя свежими трупами?

– А есть настроение романтичнее? – Я почувствовал её усмешку кожей. – Тут либо так, либо никак, дорогой. Смерть кругом удивительно обостряет всё остальное. Спроси любого, кто выживал.

Я хотел ответить что-нибудь колкое. Не успел.

Из ниши, из темноты за спиной, раздался голос Ани – ровный, тихий и совершенно не сонный:

– Двое слева были. Ты одного пропустила, демоница. Третий обошёл справа, пока вы тут ворковали.

Я развернулся.

И в ту же секунду справа, оттуда, где корневая стена была ниже, из черноты на нас метнулась тень.

Аня не спала. Аня всё это время слушала – лучше меня, лучше Каристы, – и в темноте, вслепую, отследила то, что мы двое, увлёкшись друг другом, прошляпили. Третьего скусла. Того, что не пошёл на голоса в лоб, а тихо, терпеливо обошёл наше укрытие с тыла, с той стороны, где спала беспомощная девочка-бухгалтер.

Только девочка-бухгалтер не спала. И не была беспомощной.

Я успел развернуться и поймать тварь уже в прыжке – плечом, корпусом, сбивая с траектории. Мы столкнулись в воздухе и рухнули, и покатились по чёрной траве, сцепившись, и это была уже не тихая работа ножом из темноты, а грязная, слепая драка насмерть, где всё решают когти, зубы и то, кто первым нащупает у другого мягкое.

Он нащупал первым. Длинные пальцы с когтями вспороли мне бок – я почувствовал, как расходится кожа, как обжигает, – и тут же вторая рука сомкнулась у меня на горле, сдавливая. В темноте я не видел его. Только чувствовал – вонючее дыхание в лицо, слюну, капающую мне на щёку, силу, которая давила, гнула, ломала. Он был тяжелее меня. И, чёрт возьми, сильнее – из тех, что покрупнее.

Я не стал отрывать его руку от горла – бесполезно, не успею. Вместо этого я поймал его запястье, то, что с когтями, и вывернул – резко, всем своим дурным, безлимитным весом, – и хрустнули не мои, а его кости, вывернулись из суставов, и он взвыл мне прямо в ухо. Хватка на горле дрогнула. Мне хватило. Я подтянул колени, упёрся ему в живот и одновременно, вслепую, снизу вверх, всадил кинжал туда, откуда шло дыхание, – под челюсть, в глубину, до упора.

Он забился. Горячее хлынуло мне на руки, на грудь, толчками – я попал куда надо. Но тварь не сдавалась, скребла когтями, и я, прижав её к себе в этой слепой темноте, провернул клинок и рванул вбок, вспарывая. Что-то влажное, тяжёлое сползло мне на предплечье, обдав жаром и смрадом, и я понял, что вспорол его до самого нутра. Он ещё дёрнулся пару раз – и обмяк, навалившись на меня всей тушей, мёртвым, мокрым, вонючим грузом.

Я спихнул его с себя и поднялся, тяжело дыша, весь в чужой крови и чужих потрохах, невидимых в темноте – только тёплых, липких и мерзких на ощупь. Бок горел там, где меня достали когти. Я прижал к ране ладонь, чувствуя, как между пальцев толкается кровь, и знал уже: к утру затянется. Тело своё дурное я за эти дни изучил.

Три трупа. И одна очень нехорошая мысль.

Я нашёл в темноте Аню – она сидела в нише, подтянув колени, ровно там, где легла спать. Спокойная. Собранная. Не испуганная тем, что в полуметре от неё только что убили тварь.

– Ты его услышала, – сказал я. – В темноте. Раньше меня. Раньше неё. – Я кивнул в сторону Каристы, хоть в черноте кивок никто не увидел. – Как?

Пауза. Короткая. Знакомая уже до зубовного скрежета.

– Ты сам сказал слушать, – ответила Аня тихо. – Я всю ночь слушала. Пока вы… разговаривали.

В её «разговаривали» было ровно столько яда, сколько нужно, чтобы это прозвучало как обычная девичья ревность. И ровно настолько же – чтобы увести меня от вопроса, который я задал. Как. Не «зачем вы там ворковали», а – как ты, обычный человек, в кромешной тьме услышала то, что упустила тварь, прожившая тут тысячу лет.

Она не ответила на этот вопрос. Она ответила на другой, который я не задавал.

И это было её третьей ошибкой за день. Или третьим точным ходом. Я всё ещё не знал, каким словом это называть.

– Спасибо, – сказал я вслух. – Ты, считай, спасла мне спину.

– Не за что, – сказала Аня. – Мы же вместе.

В темноте я не видел её лица. И, наверное, впервые за день был этому рад. Потому что не хотел проверять, совпадает ли с её ровным, спокойным голосом то, что было у неё в глазах.

Кариста рядом молчала. Долго. А потом сказала – очень тихо, так, чтоб слышал только я:

– Слушай свою мышку внимательно, дорогой. Очень внимательно. – И, помолчав, добавила совсем непонятное: – Я бы сказала тебе больше. Но мне пока нельзя. Просто запомни, что я тебе это говорила. Когда-нибудь вспомнишь.

Я хотел спросить, что это значит.

– Кариста, – выдохнул я одними губами, так, чтоб не долетело до ниши. – Если ты что-то про неё знаешь – скажи. Хоть намёком. Она спасла мне спину только что.

– Спасла, – согласилась демоница так же беззвучно. – Или показала, что может. Это, дорогой, не всегда одно и то же. – Я почувствовал, как она качнула головой. – Больше не могу. Правда не могу – язык не поворачивается, в самом прямом смысле, за такое здесь наказывают жёстко. Скажу одно, и это не подсказка, а так, наблюдение старой твари: бойся не того, кто с тобой дерётся. Бойся того, кто рядом с тобой слишком удобный. Кто всегда вовремя. Кто ни разу не мешает. – Она помолчала. – Люди не бывают такими удобными, Женя. Живые – не бывают.

Я лежал в темноте, чувствовал спиной её жар, слушал ровное, спокойное дыхание Ани из ниши – дыхание человека, который якобы спал, а на деле в кромешной тьме услышал то, что упустили двое хищников, – и молчал.

Слишком удобная. Всегда вовремя. Ни разу не помешала.

Мне очень не нравилось, как складно всё это ложилось поверх её «мне – ничего», поверх видения хозяев, которого не было у меня, поверх её слишком точного слуха. Складывалось в картинку, на которую я упрямо не хотел смотреть. Потому что если я на неё посмотрю – придётся что-то с этим делать. А что делают с человеком, который спас тебе спину и при этом не человек, я пока не знал.

– Спи, – сказал я вслух, ровно, в сторону ниши. – Я подежурю.

– А ты? – тихо спросила Аня.

– А я подежурю, – повторил я.

Она не ответила. И я так и не понял, услышал ли в её молчании обиду, покорность – или расчёт.

Лес вокруг снова наполнялся ночными звуками, и где-то далеко, в черноте, что-то большое и тяжёлое перевернулось, ломая ветки, – что-то куда крупнее скусла. Я сжал липкую от чужой крови рукоять и стал слушать темноту сразу с двух сторон.

С той, где ворочалось в ночи что-то большое.

И с той, где ровно, спокойно, слишком спокойно дышала девушка, которой я только что сказал спасибо.

До утра было ещё долго.