Читать книгу "Башня Богов: испытание человечества"

Что ж. Давай прощупаем.

Тварь неслась на меня, вскинув длинные руки, и в этих руках было столько же мысли, сколько в упавшем дереве. Просто масса, скорость и намерение раздавить. Я видел её движение так ясно, будто мне заранее прислали план: вот сейчас правая рука пойдёт по дуге, чтобы обхватить, вот сейчас корпус качнётся вперёд, открывая бок.

Я сместился. На полшага – ровно чтобы дуга прошла мимо.

И вот тут тело сделало то, чего я от него не ждал.

Я собирался просто пропустить его и ударить в спину. Обычный размен, я его тысячу раз крутил в зале. Но мышцы откликнулись раньше команды и жёстче, чем я просил. Я поймал летящую мимо руку твари в захват, и инерция, которая должна была протащить эту тушу дальше, вдруг сломалась о меня, как волна о бетон. Не я поддался её массе. Она поддалась моей.

Локоть скусла оказался у меня под ладонью. Я довернул – коротко, вниз, против сустава. Хруст вышел мокрый и неправильный, рука сложилась туда, куда рукам складываться не положено. Тварь ещё падала вперёд, а я уже перехватил её за шею сзади и добавил вес – весь, сколько было, – вбивая мордой в корень ближайшего ствола.

Один раз. Этого хватило.

Скусл дёрнулся и обмяк. Тёплая красная кровь плеснула на красную кору, и мозг привычно попытался найти в этом хоть какую-то логику. Не нашёл и заткнулся.

Я стоял над телом и не запыхался. Вообще. Сердце стучало ровно, дыхание держалось. А внутри, поверх злости, шевельнулось что-то холодное и очень личное. Я знал свою силу. Я жил в своём теле двадцать с лишним лет, я чувствовал его пределы кожей. И то, что я сейчас сделал, было за этими пределами. Не «неплохо для калеки». Просто – за гранью. Будто кто-то снял с меня ограничитель, о котором я до сегодня даже не подозревал.

Я скользнул взглядом по поляне – привычка, вбитая ещё в зале: сначала выходы, потом враги. Три просвета между стволами. Два перекрыты тварями, один пока свободен. И на этом свободном я на долю секунды поймал Аню.

Она не смотрела на труп. Не смотрела на броненосца, который был к ней ближе всех и опаснее всех. Она смотрела на меня. И не так, как смотрят на того, за чью спину прячутся. По-другому. Внимательно. Оценивающе. Так смотрит не спасённый на спасителя, а… слово не подобралось, но оно мне не понравилось ещё до того, как оформилось.

Списал на шок. Тогда – списал.

Разбираться с этим было некогда.

Потому что броненосец, увидев, как легко и грязно я убил его расходник, перестал усмехаться. Он приподнял подбородок – и медленно, почти лениво, положил ладони на рукояти ножей.

Игры кончились.

Он двинулся на меня по дуге – так, чтобы за моей спиной всё время оставались люди. Аня. Парень. Чтобы я не мог ни отступить, ни уйти в сторону, не подставив их. Умно. Слишком умно для того, кто минуту назад казался мне просто крупной злой тварью в чужой броне.

А из леса, оттуда, куда убежал последний мужик и куда ушла его добивать рваная куртка, снова послышались шаги. Лёгкие. Скользящие. И не одни.

Аня за моей спиной судорожно втянула воздух.

– Их… их больше, – прошептала она.

– Знаю, – тихо ответил я. – Не оборачивайся на звук. Что бы там ни хрустело – смотри вперёд, на меня. И держи парня, если дёрнется.

– А если ты не справишься? – Голос у неё почти не дрожал. И это, если честно, напрягало сильнее, чем если бы она рыдала.

– Тогда беги в тот просвет, – я едва заметно повёл подбородком вправо, на свободный проход. – Он пока чистый. Но лучше молись, чтоб не пригодилось.

Парень с рюкзаком за левым плечом мелко, часто дышал, и я слышал, как у него стучат зубы. Один звук. Один рывок не в ту сторону – и он сдохнет так же глупо, как те двое.

Больше. За спиной – двое, которых нельзя потерять. Впереди – умная тварь с двумя ножами и подмога на подходе. И я, с голыми руками и телом, которое само себя ещё не поняло.

Я поймал взгляд броненосца, скользнувший к его собственным клинкам, и почувствовал, как губы сами растягиваются в недобрую улыбку.

Ладно, ушастый. Один из нас сегодня точно останется без ножей.

Вопрос только – кто.

Глава 7

Броненосец достал ножи, и мир сузился до двух полосок света на его поясе.

Он не бросился. Умные вообще не бросаются – они подходят. Шаг, ещё шаг, по дуге, вправо, отжимая меня к людям за спиной. Оба клинка он держал низко, у бёдер, остриями вниз – хват того, кто резал не раз и знает, что показывать оружие раньше времени глупо. На меч я бы среагировал телом, отскочил бы сам. А эти короткие штуки мозг упрямо читал как пустые руки, и приходилось давить в себе это враньё восприятия каждую секунду.

За спиной хрустнула ветка. Рваная куртка возвращалась из леса – сытая, неспешная. С другой стороны, между стволами, скользнула ещё тень. Двое. И броненосец. Трое на меня одного, и двое людей, которых нельзя терять из-за спины.

Плохой расклад. Значит, надо ломать его первым же ходом.

– Аня, – не оборачиваясь, ровно сказал я. – Когда скажу «вправо» – уводишь парня в тот просвет. Не раньше, не позже.

Она не ответила. Но пальцы на моём ремне сжались – поняла.

Броненосец шагнул ближе, и я перестал ждать.

Я двинулся не на него. Я рванул вбок, к ближайшему стволу – гладкому, толстому, красному. Тварь качнулась следом, разворачивая клинки, уверенная, что я сам загоняю себя в угол. Так и было задумано, чтоб он так подумал.

Добежав, я вскинул ногу и поставил подошву на ствол – высоко, выше пояса. Оттолкнулся второй от земли. И вложил в это всё то новое, чужое, безлимитное, что сегодня уже дважды меня пугало.

От дерева я ушёл не вверх. Назад.

Красивый флип назад делают, чтобы уйти за спину или покрасоваться. Я не красовался. Тело выстрелило меня спиной вперёд, разворачивая в воздухе, и я влетел в незащищённое лицо броненосца выставленным локтем. Он попытался отдёрнуться, но броня на груди добавляла ему веса, а вес – это инерция, а инерцию не отменишь желанием. Локоть вошёл в скулу с тем самым звуком, от которого в зале все морщатся.

Меня отбросило дальше, мимо него. Но разрывать дистанцию я не собирался – с ножевиком дистанция это смерть. Падая, я вцепился в ремень его нагрудной пластины. Рывок развернул тварь боком, ноги её засеменили, ловя равновесие, а я спружинил на землю, мягко, и оказался вплотную. Там, где два длинных клинка бесполезны, а короткая рука человека – нет.

Блеск. Правый нож пошёл снизу мне в живот.

Я поймал запястье. Сжал и вывернул – не аккуратно, до хруста, чувствуя, как поддаются мелкие кости. Нож выпал, канул в синюю траву. Броненосец захрипел, попытался достать меня вторым – я вжался в него грудью, лишая замаха, и он ткнул мне коленом в бок.

Больно. Но лишь настолько, чтобы отметить: удар был, я его пережил, дальше. Раньше от такого меня бы согнуло. Сейчас боль пришла и ушла, как гость, которого не звали, – заглянул, не задержался.

– Да что за хрень с моим телом, – почти весело выдохнул я и врезал ему лбом в подбородок.

Голова твари дёрнулась. Я не дал ей вернуться – перехватил его вторую руку, ту, что ещё сжимала клинок, и вывернул к нему же. Рукоять под моими пальцами легла как влитая, будто её точили под человеческую кисть, а не под его лапу. Броненосец понял. Дёрнулся всем телом, пытаясь оторвать меня, разорвать этот смертельный клинч, где всё его преимущество превращалось в гирю на ногах.

Поздно.

Я вырвал клинок из его слабеющих пальцев и загнал ему под пластину, снизу вверх, туда, где кожа тонкая и нет ничего, кроме мяса. Лезвие вошло легко. Слишком легко – я аж замер на миг, не привыкший, что железо режет плоть с такой готовностью.

Кровь ударила из-под брони толчком. Артерия. Хорошо, если так, – артериальное убивает быстро.

Но и с этим он не сдох сразу. Рванулся, хрипя, потянулся скрюченными пальцами к моему горлу. Я провернул нож в ране, разрывая её изнутри, выдернул – и ударил ещё раз, в горло, где брони не было. И ещё. Потому что пока он стоял, вцепившись в меня, две остальные твари не смели напасть – боялись задеть своего. А как только он упадёт, страх кончится.

Значит, он должен упасть уже мёртвым.

Колени броненосца подкосились, когда он уже не дышал. Я оттолкнул тяжёлое тело плечом, и оно завалилось в траву, гулко звякнув пластиной.

В руке у меня остался его клинок. Второй так и лежал в синей траве, там, где выпал. Я шагнул, подхватил его свободной рукой – и впервые за день ощутил в ладонях сразу два чужих клинка, тяжёлых и злых. На поясе у трупа болтались двое опустевших ножен.

«Хочу такие», – вспомнил я собственную дурную мысль, мелькнувшую всего несколько минут назад. Ну вот. Накаркал.

Радоваться было некогда. Едва броненосец рухнул, обе оставшиеся твари сорвались – как я и знал. Одна, почти голая, тупая от ярости, неслась в лоб. Вторая – рваная куртка, та, что поумнее, – пошла в обход. Не на меня.

На людей.

– Вправо! – рявкнул я.

И тут парень с рюкзаком сломался.

Я не осуждаю. Правда. Он видел, как я не бросился спасать того мужика на поляне, и сделал единственный вывод, какой мог сделать перепуганный человек: этот псих держит нас щитом. И когда рваная куртка пошла на них, парень рванул не вправо, в чистый просвет, куда я гнал, а в противоположную сторону. В лес. Один.

Из необычной добычи, которую стоило бы изучить, он в одну секунду стал обычной. Бегущей.

Рваная куртка не стала спорить с такой удачей. Изменила дугу легко, без усилия, догнала его в три шага, поймала за лямку и дёрнула назад. Парень опрокинулся, приложился затылком о корень. Я услышал хрип.

И бросился – но не к нему. Спасти было уже нельзя: между ним и смертью оставалась одна занесённая рука. А вот убить того, кто занёс, – можно. Заодно.

Голого, летевшего на меня, я встретил, не глядя ему в глаза, – ушёл в сторону, пропуская мимо, и коротко полоснул ножом под коленом, где сухожилие. Нога сложилась, он с воем зарылся лицом в траву. Не добил – отложил. Потому что рваная куртка была опаснее, и она уже отпускала мёртвого парня, разворачиваясь ко мне.

И вот тут я впервые за день чуть не влип.

Кинжалы в руках были чужие. Баланс, длина, вес – всё не моё, не привычное, не разношенное годами. Я метнулся к твари так же, как только что к остальным, – вплотную, чтобы работать коротко. И промахнулся по расстоянию на какие-то полпальца. Мозг всё ещё считал, что у меня в руках голые кулаки, а не сталь, которая достаёт дальше.

Длинная рука хлестнула мне по лицу. Я успел отдёрнуться, и когти – или что там у них было на пальцах – прошли по щеке горячей полосой, распахав кожу. Не глубоко. Но кровь сразу залила глаз, и мир справа стал красным и мутным.

Твари это понравилось. Она поняла, что я тоже режусь. Что я не бог, а мясо, которое просто дороже дерётся.

Она пошла на меня всерьёз – размашисто, длинно, стараясь достать с той дистанции, где мои короткие клинки бесполезны, а её руки – как две плети с крючьями на концах. Раз, другой. Я уходил, приседал, разрывал угол, и злился – потому что уходить это не убивать, а каждая лишняя секунда работала на неё: где-то в лесу могли услышать, могли прийти ещё.

Хватит танцевать.

На третьем замахе я не стал уходить. Я шагнул внутрь удара – под руку, а не от неё, – и рука твари прошла у меня над плечом, впустую. А я оказался там, куда так рвался с самого начала: вплотную. Левым кинжалом снизу вверх – в подмышку, где у всего, похожего на человека, проходят сосуды. Правым – почти сразу – в бок, под рёбра.

Тварь взвыла, дёрнулась, попыталась обхватить меня руками и утащить за собой на землю. Я не дал. Провернул оба клинка, выдернул, отступил на полшага – и всадил снова, коротко, часто, туда и сюда. То, что в протоколах вскрытия называют «множественными, не совместимыми с жизнью».

Она осела. Медленно, будто из неё выпускали воздух.

А голый как раз дополз. На локтях, волоча испорченную ногу и ненависть в мутных глазах, он тянулся ко мне длинной рукой – из последних сил, тупо, упрямо.

Я развернулся и одним ударом в основание шеи закончил то, что начал под коленом.

Он затих.

Тишина упала на поляну разом, будто кто-то выключил звук. Только за спиной у меня плакала Аня – тихо, зажимая рот ладонью, честно стараясь не издать ни звука. Молодец. Даже сейчас – молодец.

Оставался один. Тот самый первый, разведчик, – что вышел на поляну раньше всех и одним движением свернул шею крикливой тётке. Всё это время он в драку не лез: стоял поодаль, над её телом, и смотрел, как я разбираю его свиту, с тем же ленивым интересом, с каким они все глядели на нас поначалу. Теперь этот интерес выходил ему боком. Он запоздало качнулся к просвету между стволами – уйти, привести ещё, – но я уже шёл к нему, и ноги мои оказались быстрее его расчёта. Он не успел ни отскочить, ни махнуть длинной рукой. Я поднырнул под неё и вогнал кинжал под челюсть, снизу вверх, до самой рукояти. Разведчик обмяк и осел рядом с той, кого убил, – рыжий хвост к рыжему хвосту.

Не из жестокости. Из арифметики: живой разведчик за спиной – это гонец, который приведёт остальных. Теперь не приведёт. Я вернулся к броненосцу.

Стащил ножны – двое, кожаные, потёртые чужими руками. Пристроил на пояс. Обтёр оба лезвия – трава под клинками стала грязно-фиолетовой – и загнал их по местам. Кинжалы. Не ножи. Короткие, тяжёлые, злые, с формой, которую придумывали не для красоты, а для дела.

Мои первые.

Разглядывая ремень с ножнами, я заметил на коже, у самой пряжки, ряд насечек. Мелких, аккуратных, нанесённых ножом – одна к одной. Я насчитал не сразу. Больше двадцати. И понял, что это такое, потому что сам однажды видел похожее – на прикладе у одного человека, с которым лучше бы не встречаться.

Счёт. Броненосец вёл счёт. Тем, кого убил.

Двадцать с лишним зарубок. Двадцать с лишним таких, как мы, – до нас. Двадцать с лишним хабов, полян, испуганных людей, которые тоже кого-то за собой оставили дома. От этой мысли по спине пробежал холод, куда более честный, чем от самой драки. Мы тут не первые. И, если верить зарубкам, обычно всё кончалось иначе.

Я провёл большим пальцем по свежему, ещё не тронутому участку кожи рядом с последней насечкой. Места на новую хватало.

Ну уж нет, ушастый. Это уже мой ремень. И счёт теперь мой.

Щека горела. Я тронул её тыльной стороной ладони – кровь уже не текла, только стягивала кожу подсохшей коркой. Быстро. Слишком быстро для такого пореза. Ещё одна мелочь, которую тело провернуло за моей спиной, не спросив.

А ещё я, наконец, заметил то, чего не должно было быть.

Я не устал.

После всего – после прыжков, ударов, флипа со ствола, после того, как я вложился в эту драку так, что нормальный человек уже лежал бы рядом с трупами, хватая ртом воздух, – сердце стучало ровно. Мышцы не ныли. Наоборот. Внутри кипела та жадная, злая энергия, которая требовала ещё. Ещё движения, ещё темпа, ещё работы. Знакомая до тошноты. Это была не бодрость победителя. Это была моя болезнь – та самая, что всю жизнь гнала меня вперёд под угрозой развалиться, если остановлюсь. Только теперь и она стала другой. Больше. Голоднее.

Башня починила мне колено. Дала тело без потолка. А вот поводок оставила прежний. Двигайся – или сгниёшь. Просто теперь и цена движения, и цена остановки выросли вместе с силой.

Отдыхать было нельзя. В прямом, физиологическом смысле. Даже если бы вокруг не валялись свежие трупы, на запах которых уже наверняка кто-то шёл.

И странно: в тот миг, когда сталь легла на пояс, я почувствовал не облегчение даже, а какую-то тихую, звериную удовлетворённость. Будто в этом безумном лесу мне впервые что-то принадлежало по праву. Отнял – значит, моё.

Я обернулся. Из всей поляны нас осталось двое.

Парень с рюкзаком лежал на спине и смотрел в лиловое небо глазами, в которых застыл вопрос – почему всё кончилось не в старости, не в своей постели, не под руками внуков, а здесь, в синей траве чужого мира. Имени его я так и не узнал. Поодаль остывали мужики. Ещё дальше – бобриха, и её рыжий хвост неожиданно гармонично лежал на синем.

А передо мной стояла Аня. Живая. Целая. Ни царапины.

Она смотрела на меня, прижав ладони к губам, и в глазах у неё был страх – тот самый, правильный, здоровый страх человека, который своими глазами увидел, что я делаю с теми, кто мешает. Такой страх я понимал. Ждал. Он был честным.

Вот только под ним, глубже, пряталось что-то ещё. И это «что-то» на страх не походило.

Я подошёл – медленно, чтобы не спугнуть, не сломать так же, как сломались мужики и парень.

– Посмотри на меня, – сказал я.

Она подняла глаза. Слёзы потекли сильнее.

– Дыши. Вдох. Выдох. Вот так.

Она послушалась. Плохо, рвано, но послушалась. Значит, ещё держится. Значит, с ней можно идти дальше.

– Шестеро их было, – сказал я, скорее себе, оглядывая тела. – Пятеро тут, на поляне. Шестого я снял ещё до вас, час назад, в другом конце леса. И на всех – одни доспехи да двое ножей на всю компанию. Остальное – тряпьё с чужого плеча.

– И что это значит? – прошептала Аня.

– Что эти твари не местные. – Я кивнул на кинжалы у себя на поясе. – Они это добыли. Забрали у кого-то, кого убили до нас. Как я – у него. Значит, они такие же, как мы. Игроки. Только вошли раньше и уже успели пограбить.

Я говорил – и смотрел на неё. На то, как она слушает. Слишком собранно для человека, у которого пять минут назад на глазах раздавили полдюжины людей. Она кивала в нужных местах. Уточняла. Складывала.

Я списал это на шок. Второй раз за день. Уже почти привычно.

– Слушай, – тихо сказала она вдруг. – А тебе… там, вначале, в белом… система что-нибудь давала? Ну, кроме экрана.

Вопрос был лёгкий. Между делом. Так спрашивают о ерунде, чтобы отвлечься. Но что-то в нём мне не понравилось. Может, то, что она задала его сейчас – стоя посреди остывающих тел, в чужой крови, не спросив ни как меня зовут, ни куда мы идём. Сразу – про то, что дала система.

– Показала пару фокусов, – ответил я ровно. И не добавил ни слова про колено, ни про дополнительную жизнь, ни про строчку «первый участник». – А тебе?

– Мне – ничего, – она пожала плечами и отвела глаза. – Только время на экране. И всё.

– Понятно, – сказал я.

И подумал: врёшь. Не знаю зачем, не знаю о чём, но врёшь. Потому что «ничего» так не отводят взгляд.

Вслух, конечно, ничего не сказал.

– Пойдём. Стоять нельзя. На кровь и тела сюда потянется всякое.

– Куда?

– Пока – подальше отсюда. Там разберёмся.

Она кивнула, ещё раз оглянулась на мёртвых – и пошла за мной.

Я взял темп сразу – быстрый, злой, тот, который тело просило и который заглушал в мышцах начинающийся зуд. Аня почти сразу начала отставать, потом подстроилась, дыша через раз. Я слышал по её шагам, что она на пределе. Обычный человек после такого стресса шёл бы, спотыкаясь. Она – шла. Держалась. Снова слишком хорошо для той, кем притворялась.

– Не части дыханием, – не оборачиваясь, бросил я. – Носом вдох, ртом выдох. И считай про себя. Отвлекает и от усталости, и от страха.

– Откуда ты… – она сглотнула, – откуда ты всё это знаешь? Как дышать, как стоять, куда бить. Как будто всю жизнь этим занимался.

– Почти всю, – сказал я. – Спорт. Потом… не спорт.

– И теперь вот это. – Не вопрос. Она смотрела мне в спину, я чувствовал этот взгляд лопатками. – Ты как будто не удивляешься. Совсем. Ни лесу, ни тварям, ни себе. Как будто знал заранее.

Я чуть сбавил шаг и посмотрел на неё через плечо. А это, Аня, уже интересный поворот. Обычно перепуганные люди не разбирают, кто как реагирует. Им бы со своим ужасом справиться. А ты вон – подмечаешь. Кто удивляется, кто нет.

– Я много чему удивляюсь, – ровно ответил я. – Просто молча. Так дольше живёшь.

Она поняла, что перегнула, и опустила глаза.

– Извини. Я не то хотела.

– Всё ты хотела, – сказал я, но беззлобно, и снова отвернулся.

И, делая следующий шаг прочь с поляны, поймал себя на глупой, неуместной мысли: из двадцати пяти человек, стоявших час назад в хабе, рядом со мной уцелела именно она. Единственная.

Очень удачливая девушка.

Или очень неслучайная.

Я гнал эту мысль от себя всю дорогу, пока мы уходили от поляны в глубину синего леса. Гнал – а она возвращалась, как та самая заноза, которую вроде вытащил, а палец всё равно ноет. Слишком собранная. Слишком любопытная. Слишком живая там, где живых не осталось. И это её «мне – ничего», сказанное в чужую кровь, с отведёнными глазами.

Может, я просто параноик, которого только что впервые в жизни попытались убить полдюжины раз за один час. Имею право.

А может, и нет.

Тогда я ещё не знал, какой из двух вариантов верный. И, если честно, зря.