Читать книгу "Башня Богов: испытание человечества"

Глава 8

– Быстрее, – сказал я, и Аня чуть не влетела мне в спину, потому что «быстрее» у меня получалось уже почти бегом.

Не потому, что за нами шли. За нами пока никто не шёл. Просто мышцы в бёдрах горели тем тянущим, злым зудом, который я знал двадцать лет и который сейчас, после драки, вместо того чтобы утихнуть, только раскочегарился. Тело, распробовав кровь, требовало ещё темпа. Остановишься на минуту – застой. Застой – это боль, а потом хуже боли. Так что я гнал. А Аня платила за мою болезнь своими лёгкими.

– Я… не могу так, – выдохнула она и вцепилась в красный ствол. Ладонь скользнула по коре, оставив тёмную полосу – не то её пот, не то чужая кровь, которой мы оба были заляпаны по локоть. – Дай… секунду.

Секунды у меня не было. Но и тащить её волоком – тоже не выход. Я огляделся.

Впереди слева три ствола сошлись близко – почти шалаш, красная колонна к красной колонне, а между ними тень и просвет наружу, откуда видно два прохода в лесу. Место, где можно сесть спиной к дереву и смотреть, кто идёт. Лучшее, что предлагал этот лес, а он не расщедривался.

– Туда, – я кивнул. – Пять минут. Больше не проси.

Она не спорила. Дошла до стволов, почти упала между ними, обхватила колени. Я остался на входе – вполоборота, так, чтобы держать оба прохода и краем глаза её. Садиться сам не стал. Мне садиться было нельзя.

Синий лес молчал. Тот самый нехороший вид тишины, когда кажется, что она тебя слушает.

– Дыши, – сказал я, не глядя. – Носом. Считай до четырёх на вдохе.

– Ты это уже говорил.

– Значит, работает.

Она коротко, нервно то ли фыркнула, то ли всхлипнула. Хороший знак. Кто способен на насмешку, тот ещё не сломался окончательно.

Минуту мы молчали. Я смотрел в проходы. Она смотрела на меня – я чувствовал это лопатками, как весь последний час, – и наконец не выдержала:

– Ты вообще устаёшь?

Вопрос упал точно в то место, куда я сам старался не смотреть.

– Устаю, – соврал я.

– Врёшь. – Голос у неё был тихий и уже почти ровный. Слишком ровный. – Ты бежал так, будто мог бежать до вечера. И сейчас не сел. Все садятся, когда можно. А ты стоишь.

Я обернулся. Она сидела, прижав к груди колени, бледная, зарёванная, в чужих кровавых разводах – жалкая, если смотреть глазами. И глаза внимательные. Слишком.

Можно было отмолчаться. Я так и делал последние часы – глотал вопросы, кивал в никуда, держал всё при себе. Проверенная тактика: чем меньше о тебе знают, тем меньше на тебя ставят. Но мы теперь одни. Двое на весь этот мёртвый лес. И если она пойдёт со мной дальше – а другого варианта у неё не было, – то будет спотыкаться о мои странности на каждом шагу. А человек, который спотыкается и не понимает обо что, начинает бояться сильнее, чем нужно. Или начинает додумывать. Мне не годилось ни то, ни другое.

Так что я решил дать ей кусок правды. Настоящий. Просто не весь.

– Я не сажусь, – сказал я, – потому что мне нельзя.

– В смысле – опасно? Из-за тварей?

– В смысле – мне физически нельзя останавливаться. – Я снова отвернулся к проходам, так проще говорить о таком. – У меня болезнь. Врождённая. Очень редкая – врачи мне как-то сказали, один на миллион, что-то около. Может, привирали, чтоб я гордился.

– Какая болезнь?

– Мышцы. – Я подбирал слова, как всегда подбирал, когда приходилось это объяснять чужому человеку. Их было немного, объяснений. – У нормального человека мышца растёт медленно и уходит медленно. Не тренируешься месяц – ну, чуть сдал, потом наверстал. У меня всё то же самое, только на сумасшедшей скорости. Даёшь нагрузку – тело отвечает так, что любой качок удавится от зависти. За неделю – то, на что другим нужны годы. Но стоит остановиться…

Я замолчал на секунду, потому что эту часть всегда произносить было противно.

– Стоит остановиться – и оно так же быстро жрёт само себя. Не за годы. За недели. Мышцы уходят, за ними суставы, и человек из спортсмена превращается в лежачего. Быстро. Показательно.

Аня молчала. Я слышал, как она перестала часто дышать – заслушалась.

– Поэтому я всю жизнь двигался, – сказал я. – С детства. Не «занимался спортом» – жил в спорте, потому что иначе развалился бы. Другие бегали за медалью. Я бегал, чтоб ходить. Пропустишь режим на пару недель – и всё, ищи трость. Такая награда от природы: тело чемпиона в аренду, с условием – не сметь останавливаться.

– Это же… – она запнулась. – Это же ад.

– Это привычка, – поправил я. – К аду тоже привыкаешь, если в нём родился. – Я усмехнулся, скорее в проходы, чем ей. – Знаешь, что смешнее всего? У меня даже вотпуск толком не получалось. Все на пляж лежать, а мне лежать нельзя. Я на том пляже наматывал круги, пока люди загорали. Дети думали, что я тренер.

Она издала звук – короткий, влажный, но всё-таки почти смех. Уже лучше.

– А колено? – вдруг спросила она. – Ты вначале хромал. Я видела, в хабе. А теперь – вон как прыгаешь.

Внимательная. Опять.

– Колено я сломал, – сказал я. – Давно. Не в спорте. В спорте меня к тому времени уже не было – с такой биографией в большой спорт не берут, чуть что не так с анализами, и до свидания. Оказался там, где деньги платят за то, чтоб ты бил и терпел. И однажды доигрался. Колено всмятку. А мне, сама понимаешь, нельзя было ни лечь, ни залечь. Так и таскался. Работал курьером. Хромой курьер – это, я тебе скажу, отдельный жанр комедии.

– А в Башне?

Вот тут я на секунду завис. Не потому, что не знал ответа. Потому что знал слишком хорошо, а говорить всё не собирался.

– В Башне мне колено починили, – сказал я ровно. – Тело… подлатали. Здорово подлатали, врать не буду. Я так давно не двигался без боли, что уже забыл, как это.

– А болезнь?

– А болезнь оставили, – сказал я.

И замолчал. Потому что вслух дальше идти было не нужно, а про себя я это додумывал уже второй час.

Они меня чинили. Колено, суставы, всё, что за годы боёв и курьерства превратилось в труху. Кто-то там, в белом, прошёлся по мне и убрал поломки, как убирают опечатки в тексте. И этот кто-то не мог не увидеть болезнь. Она у меня в самой основе, в том, как мышца растёт и умирает, – её не пропустишь, если умеешь чинить колени. Значит, увидели. И оставили. Осознанно.

Не по недосмотру. Как ошейник собаке, с которой сняли поводок, – я эту мысль уже думал днём и теперь думал снова, злее. Тело без потолка мне выдали. А болезнь – двигатель, который гонит меня вперёд под страхом сгнить, – оставили при мне нарочно. Чтобы я не мог сесть. Не мог отсидеться, отлежаться, переждать. Чтобы шёл. Всегда шёл, куда им надо, потому что стоять для меня – смерть медленнее, но вернее любой твари.

Отличный кнут. Вживлённый. Курьерская контора и та до такого не додумалась, а мечтала.

Вслух я, конечно, ничего этого не сказал. Аня и так смотрела на меня так, будто впервые увидела не машину для убийства, а человека. Пусть побудет.

– Значит, тебе нельзя отдыхать, – тихо сказала она. – Совсем.

– Мало, – уточнил я. – Пять минут – можно. Час – уже плохо. Так что твои пять почти вышли.

– А ночью? Спать-то надо.

– Надо. – Я и сам об этом думал, без радости. – Буду спать вполглаза. И недолго. Как-нибудь.

Она помолчала. А потом сказала совсем другое – и вот тут у меня внутри что-то тихо щёлкнуло.

– Мне бы твою болезнь, – сказала она. – Хоть двигаться заставляет. А то я в том белом чуть не осталась навсегда.

– В каком белом? – я обернулся.

– Ну… в самом начале. – Она смотрела не на меня – куда-то в проход, в лес, будто снова там оказалась. – Когда отсчёт закончился. У тебя же был отсчёт? Экран, цифры вниз.

– Был.

– И у меня. А потом, когда добежало до нуля… – Она свела брови, вспоминая, и говорила медленно, аккуратно, словно боялась расплескать. – Меня не сразу сюда кинуло. Сначала было белое. Пусто. Как будто я стою в тумане, и он без конца, во все стороны. И тихо. Совсем.

Я слушал очень внимательно и старался, чтобы это не читалось на лице.

Потому что у меня такого не было.

У меня отсчёт добежал до нуля – и всё. Ноль, темнота на долю секунды, и вот он, этот лес, синяя трава под подошвами. Никакого тумана. Никакого белого «после». Меня выплюнуло сюда сразу, как посылку в люк.

– И что там, в белом? – спросил я как можно ровнее.

– Я стояла, – сказала она. – И вдалеке… – Она сглотнула. – Вдалеке в этом тумане была Башня. Прямо в небе висела. Огромная. Я её видела снаружи, до всего, когда нас туда затягивало, – такую же. И вот она стояла там, в белом, далеко, и я на неё смотрела.

– И всё?

– Нет. – Аня подняла на меня глаза, и в них было что-то, чего я не сумел сразу назвать. Не страх. Не бред. Уверенность. – Рядом с ней были люди. Наверху. Маленькие, как точки, но люди – руки, головы, силуэты. Они стояли высоко, у самой Башни, и смотрели вниз. На нас. На всё это. – Она обвела рукой лес, кровь, тишину. – Я тогда подумала: это они. Хозяева. Те, кто всё это устроил. Они где-то там, наверху, и смотрят, как мы тут.

В шалаше из трёх стволов стало очень тихо.

Я стоял, держал взглядом два прохода и чужой мёртвый лес и очень старался, чтобы лицо оставалось скучным.

Хозяева. Люди наверху, у самой Башни. Она их видела. А я – нет. У меня не было ни тумана, ни Башни в небе, ни силуэтов. Меня система провела мимо всего этого коридором, коротким и глухим, и высыпала сразу в траву.

Почему у неё было видение, которого не было у меня?

Можно было списать на что угодно. На то, что у каждого свой вход, свой ролик на загрузке – у меня один, у неё другой. На шок, который дорисовывает картинки. На то, что она бухгалтер с богатым воображением, а я тупой бегун, которому система решила не показывать кино. Логичных объяснений – вагон.

Только все они мне почему-то не нравились.

– Хозяева, значит, – сказал я. Ровно, чуть насмешливо, чтобы не спугнуть. – Стояли, смотрели, попкорн жевали.

– Не смейся, – она даже не обиделась, только тише стала. – Я знаю, как это звучит. Может, привиделось. Стресс, туман, я себя плохо помню. Но оно было ярче, чем всё остальное. Ярче тварей. Ярче хаба. Я и тебя-то помню хуже, чем эти силуэты.

– А сколько их было? – спросил я. – Людей наверху.

Она задумалась. Слишком коротко для того, кто вспоминает бред.

– Несколько. Пять, может, шесть. Стояли группой.

– Лица видела?

– Нет, далеко. Но один был выше остальных. И вроде… – она осеклась. – Не знаю. Не важно.

«Вроде» она проглотила. А я запомнил.

– Ладно, – сказал я. – Хозяева так хозяева. Спросим у них при случае, где тут выход. Раз ты всё про выход спрашиваешь.

Я бросил это как шутку. И следил за её лицом.

Она не дёрнулась. Но и не улыбнулась.

– Так есть выход или нет? – спросила она снова. Третий раз за день, если считать поляну. – Ты же должен был что-то понять. Ты дольше здесь.

– Я здесь ровно столько же, сколько ты, – сказал я. – Час с небольшим. С чего ты взяла, что дольше?

Пауза. Короткая. Но была.

– Показалось, – сказала Аня. – Ты так уверенно себя ведёшь. Будто уже всё знаешь.

– Уверенно себя ведёт тот, кто хочет дожить до вечера, – ответил я. – А знаю я ровно одно: пока стоим – умрём. Пошли.

Я протянул руку. Она посмотрела на неё, потом на меня – и взялась. Ладонь была холодная, но хватка твёрдая. Слишком твёрдая для того, кто пять минут назад не мог отдышаться.

Я поднял её одним движением, легче, чем ожидал, – опять это дурацкое тело, – и она на секунду оказалась близко, лицом к лицу. Зарёванная, бледная, живая. И глаза – спокойные. Совсем не такие, какими им полагалось быть у человека, который час назад чудом уцелел в мясорубке.

Я списал это на шок. В третий или четвёртый раз за день. Уже даже не считал.

Но зерно, которое она обронила на поляне своим «мне – ничего», проросло и дало второй росток. Слишком много «сбоев» для одной перепуганной девочки. Слишком точные вопросы. Слишком быстро успокоилась. Видение, которого не было у меня. И это упрямое, из раза в раз, – где выход, где выход, где выход.

Я гнал сомнение, а оно возвращалось. Как всегда.

– Идём, – сказал я вслух. – Держись за мной. И если снова начнёшь видеть свою Башню в небе – сначала скажи мне, потом падай в обморок. Именно в таком порядке.

– Договорились, – сказала она.

И почти улыбнулась.

Мы вышли из тени трёх стволов обратно в лес. Я взял темп чуть мягче – не для себя, для неё, – и в этот раз болезнь позволила, значит, пяти минут ей хватило хоть немного выровняться. Синяя трава шелестела под ногами. Лиловое небо не давало тени. Два часа в этом мире, и я уже начал ненавидеть каждый его цвет.

Мы прошли шагов сто, может, полтораста. Лес пошёл гуще – стволы ближе, просветы уже, обзор хуже. Мне это не нравилось, но другого пути в ту сторону не было, а возвращаться на кровь и трупы было ещё хуже.

И тогда я услышал.

Не скуслиный звук. Я уже выучил, как они ходят: длинноногие, они двигались скользяще, но с этой их вечной жадной поспешностью, с лёгким подволакиванием, будто тело всегда чуть впереди намерения. Их шаг я слышал как охоту.

А это было другое.

Шаг ровный. Спокойный. Раз – и пауза, два – и пауза. Так ходит не тот, кто крадётся, и не тот, кто гонит добычу. Так ходит тот, кто идёт по своему лесу и знает, что здесь он хозяин. Тихо – но не пугливо. Уверенно. И, что хуже всего, этот кто-то не боялся, что его услышат. Он даже не старался. Он шёл в открытую, зная, что тишина работает на него, а не против.

Я встал. Аня врезалась в мою спину и застыла, поняв по мне, что что-то не так.

– Стой, – выдохнул я одними губами и потянул кинжалы из ножен. Оба легли в ладони знакомой уже тяжестью. Двадцать с лишним чужих зарубок на ремне. Плюс шесть моих. Плюс, похоже, сейчас будет ещё.

Шаги приблизились. Обошли ствол справа – не с той стороны, откуда я ждал, а грамотно, по дуге, отрезая мне лёгкий отход. Как броненосец на поляне. Только у броненосца в этом была тупая звериная хитрость, а здесь – что-то другое. Расчёт. Мысль.

Из-за красного ствола вышла фигура.

Замотанная в белое – не в тряпьё скуслов, не в чужое рваньё, а в настоящую ткань, обмотанную вокруг тела с толком, скрывающую лицо. Двигалась не как тварь. Не рвано, не жадно. Плавно, экономно, с той спокойной осознанностью, с какой двигаются те, кто убивал много и знает цену каждому лишнему движению. Ни страха. Ни спешки. Так не ходит добыча. Так ходит тот, кто добычу ищет.

Я перехватил кинжалы удобнее и развернулся всем корпусом, закрывая Аню, прикидывая дистанцию, замах, чем эта штука вооружена и как быстро окажется вплотную. Готовился к худшему. Худшее в этом лесу приходило регулярно и без стука.

Фигура сделала ещё шаг – в узкую полосу лилового света между стволами, – и белая ткань на плечах чуть сползла.

И я понял, кого вижу.

Это была женщина.

Не тварь, напялившая тряпьё с чужого плеча. Женщина – с плечами, с талией, с осанкой, которой не бывает у того, кто провёл жизнь в бегах и страхе. Она стояла в трёх шагах, спокойная, как будто это я забрёл к ней в гости, а не наоборот, и не спешила ни бить, ни говорить. Просто разглядывала нас – меня с двумя чужими кинжалами, Аню за моим плечом, – с ленивым, почти скучающим интересом. Так смотрит не жертва. И не хищник, который голоден. Так смотрит тот, кто уже поел и теперь выбирает, во что бы поиграть.

За её спиной, под белой тканью, что-то шевельнулось. Медленно. Крупно. Совсем не по-человечески.

И я вдруг очень пожалел, что во всём этом мёртвом лесу мне достался в собеседники не очередной длиннорукий дурак с дубиной, а вот это – что-то, что не боялось ни меня, ни моих ножей, ни тишины.

Кто, чёрт возьми, чувствует себя хозяином там, где хозяев не бывает?

Глава 9

Женщина в белом подняла руки – ладонями вперёд, показывая, что они пусты, – и я на всякий случай приготовился к тому, что сейчас эти пустые ладони сделают со мной что-нибудь нехорошее.

Не сделали. Вместо этого она заговорила. И то, что она сказала, вышибло из меня всю боевую собранность вернее любого удара.

– Вы не подскажете, – произнесла она мягко, почти светски, – как пройти в библиотеку?

Я стоял с двумя кинжалами наготове, заляпанный чужой кровью по локоть, посреди леса, который только что сожрал у меня на глазах половину пришедших со мной людей. И меня спрашивали про библиотеку.

Мозг сделал то, что делает любой мозг, когда абсурд превышает допустимую дозу, – на секунду завис. Просто перестал считать её угрозой, потому что угрозы про библиотеки не спрашивают. И в эту самую секунду я поймал себя на том, что почти опустил нож.

Почти.

– Смотря какая библиотека, – сказал я, возвращая клинок туда, где ему было положено быть. Голос вышел ровным, хотя внутри всё ещё звенела растяжка между «бей» и «а что это вообще было». – Пока я тут видел только лес. И трупы. Из книг – ни одной.

– Жаль, – сказала она без всякого сожаления. – Хорошая библиотека многое бы тебе объяснила.

И скинула балахон.

Белая ткань стекла с плеч и осела на синюю траву, как сброшенная кожа. А под ней оказалось то, к чему меня не подготовил бы никакой лес.

Рога. Два, у висков, изгибались назад, и у оснований их охватывали гладкие металлические кольца – не украшение, слишком плотно, слишком по-рабочему они сидели, будто вросли. Волосы – рыжие, но не как у бобрихи из супермаркетовой краски, а настоящим, злым огнём, который в лиловом свете горел ещё ярче. Кожа, ремни, пластины чёрной кожи, собранные в нечто среднее между доспехом и издевательством над самим понятием доспеха, – оно закрывало ровно столько, чтобы взгляд цеплялся за всё, что не закрыто, и путался.

А за спиной, неспешно, с тихим кожаным шорохом, развернулись крылья. Перепончатые, тёмные, с прожилками, они поймали свет между синих листьев – и на секунду вся эта чушь с красными стволами и лиловым небом показалась мне даже уместной. Потому что к чему ещё прилагаются такие крылья, если не к сумасшедшему миру.

Демоница. Иначе не назвать.

За моей спиной Аня втянула воздух – резко, коротко. Я, не оборачиваясь, чуть двинул локтем назад: тихо. Она поняла, замерла.

– Ну вот, – удовлетворённо сказала демоница, разглядывая наши лица. – Теперь смотрите как надо. С уважением.

– С осторожностью, – поправил я.

– Это одно и то же. – Она улыбнулась, и в улыбке мелькнули клыки – аккуратные, но настоящие. – У умных.

Я не убрал кинжалы. Но и не бросился. Она стояла в трёх шагах, с пустыми руками, крылья держала расправленными не для атаки – для баланса, как держат руки, когда готовы в любую секунду сорваться с места. Всё в ней говорило, что дерётся она давно и хорошо. И всё говорило, что прямо сейчас драться она не собирается.

– Кто ты? – спросил я.

– А вот это, – она подняла палец, – правильный первый вопрос. Не «что тебе надо» и не «пожалуйста, не убивай». Сразу – «кто ты». – Она склонила голову набок, разглядывая меня заново, уже с чем-то вроде интереса. – Мне нравится. Отвечу так: я – та, кто в этом лесу живёт дольше, чем ваш вид помнит собственные сказки про таких, как я.

– Это не ответ.

– Это ровно столько ответа, сколько тебе сейчас полезно. – Она сделала шаг – не к нам, а вбок, обходя, и я поворачивался за ней, не давая зайти сбоку. Она это отметила и одобрительно хмыкнула. – Зови Каристой. Имя как имя. Тебе всё равно не выговорить то, которым меня звали дома.

– Женя, – сказал я. И не стал добавлять, что «дома» у меня тоже осталось за наглухо запертой дверью.

– Женя, – повторила она, будто пробуя слово на вкус. – Коротко. Мне подходит.

– Зачем ты вышла? – Я не собирался играть в её загадки дольше, чем нужно. – Не за библиотекой же.

– Затем, что вы очень шумные, – сказала она просто. – И очень живые. В этом лесу такое сочетание долго не живёт. Мне стало любопытно, кто из вас двоих виноват в том, что вы до сих пор дышите. – Её взгляд скользнул по кинжалам на моём поясе, по крови на руках, по тому, как я стоял. И остановился на мне. – Теперь вижу. Виноват ты.

– А библиотека тогда зачем?

Кариста улыбнулась шире – довольная, будто я наконец задал вопрос, которого она ждала.

– А это была проверка, дурень. – Она произнесла «дурень» почти ласково. – Я вышла к человеку с двумя ножами и полным лесом свежих трупов за спиной. Если бы в тебе командовали рефлексы, ты бы уже бросился. Или сбежал. А ты – завис. На одну секунду перестал держать нож так, будто собираешься им работать. Абсурд сбил тебе прицел. Значит, в этой симпатичной злой голове рулит не только зверь. Есть кто-то, кто умеет удивляться. – Она пожала плечами, и крылья при этом качнулись. – С теми, у кого рулит только зверь, я не разговариваю. Их я обхожу стороной. Или ем.

– А со мной, значит, поговоришь.

– С тобой, значит, поговорю. Немного. – Она подняла палец. – Ровно немного. Дальше слушай внимательно, потому что повторять я не люблю, а времени у нас меньше, чем тебе кажется.

Она опустилась – не села, а как-то плавно сложилась на одно колено, и это движение вышло у неё до того естественным и до того нечеловеческим одновременно, что у меня по коже прошёл холод. Крылья она собрала за спиной. И заговорила – уже без насмешки, ровно и быстро, как говорят, когда каждое слово на счету.

– Этот лес – не лес. Это этаж. Первый. И он живёт по одному-единственному закону, который тебе надо вбить себе под череп прямо сейчас, если хочешь с него уйти. – Она смотрела мне в глаза. – Он не выпустит вас, пока на нём жива хотя бы одна из двух сторон.

– Двух сторон, – повторил я.

– Люди – раз. – Она загнула палец. – Твари, которых вы так изящно тут раскладываете, – два. Пока жив хотя бы один человек и хотя бы один из них, этаж закрыт. Наглухо. Он будет гонять вас кругами. Будет подбрасывать вам встречи. Будет ждать, пока кто-то кого-то дорежет. А если вы затянете и заскучаете – подкинет новых. Свежих. И не факт, что таких же простых, как эти длиннорукие.

– То есть выход, – медленно сказал я, и краем глаза поймал, как за моей спиной напряглась Аня при этом слове, – это добить их всех.

– Или сдохнуть самим, и тогда выйдут они. – Кариста развела руками. – Башня не любит ничьих. Она любит, когда точка поставлена. Любой ценой и любой стороной.

Вот, значит, как. Не квест, не лабиринт, не «дойди до двери». Королевская битва в декорациях детского сна. Победил, забрал, пошёл дальше – я почти так и сформулировал сам, когда снимал кинжалы с броненосца. Теперь мне это подтвердили вслух, буднично, как расписание автобусов.

– А ты тогда кто в этом раскладе? – спросил я. – Ты не человек. И не эти. Третья сторона?

– Я – зритель, – сказала Кариста. – В первом ряду. Мне повезло – или не повезло – оказаться на этом этаже не по расписанию. Я должна была быть выше. Сильно выше. Но об этом потом, если доживёшь. – Она поднялась одним движением. – Моё дело – смотреть. Башня обожает спектакли, Женя. Она собирает их из таких, как ты, – испуганных, вырванных, ничего не понимающих. И у неё есть одно железное правило для тех, кто смотрит из зала.

– Какое?

– Не подсказывать актёрам. – Она произнесла это тихо, и в голосе впервые мелькнуло что-то похожее на осторожность. Почти на страх. – Я могу идти рядом. Могу болтать. Могу даже шуметь, сколько влезет, – шум мне не запрещён. Но я не могу пройти этаж за тебя. Не могу сказать, куда идти. Не могу назвать ответ, даже если он вертится у меня на языке и я вижу, как ты тычешься в него лбом. За подсказку из зала со мной сделают то, после чего я буду завидовать вот этим. – Она кивнула туда, где остались трупы. – Так что не жди, что я разложу тебе всё по полочкам. Я дорожу и местом, и языком.

– Тогда какой от тебя толк, – сказал я. Не грубо. По факту.

Она рассмеялась – коротко, с удовольствием.

– О, ты мне нравишься. – И вдруг, без перехода, вскинула ладонь: – Тихо.

Я услышал на долю секунды позже неё. Скользящий шорох слева, за стволами. Знакомый, жадный, с подволакиванием. Скусл. Один, может, два. Шли на наши голоса – мы тут стояли и трепались, как на остановке, а лес слушал.

Я качнулся, разворачиваясь на звук, кинжалы уже в руках. Аня за спиной сжалась. А Кариста…

Кариста сделала шаг в сторону – небрежно, будто разминая ноги, – и вдруг с силой топнула, а следом хлёстко ударила крылом по ближайшему стволу. Треск разнёсся по лесу гулко, зло, совсем в другой стороне от нас – там, куда она была повёрнута. Раз. Другой. Сухой хруст ломающихся веток, будто сквозь чащу пёр кто-то большой и наглый.

Шорох за стволами замер. Потом двинулся – прочь от нас. На новый, громкий, куда более заманчивый звук.

Через несколько секунд лес снова стал тихим.

– Вот тебе и толк, – сказала Кариста, поворачиваясь ко мне. В её глазах плясало холодное веселье. – Я не сказала тебе, куда идти. Не подсказала ответ. Я просто пошумела. Шуметь мне можно. А куда пойдёт голодная тварь, услышав громкий звук, – это уже не моя забота и не моя подсказка. Это, дорогой, её собственный выбор.

Лазейка. Она нашла в правилах щель и просунула туда крыло. И показала мне это нарочно – чтобы я понял, чем она может быть полезна, не нарушив ни буквы своих законов.

Умная. Опасно умная.

– Складно, – сказал я. – А если бы я не понял и полез на тот звук сам?

– Тогда я бы ошиблась в тебе, – спокойно ответила она. – И пошла бы искать зрелище поинтереснее.

За моей спиной шевельнулась Аня. До сих пор она молчала, вжавшись между стволов, но теперь, когда опасность отступила, к ней вернулся голос – и, судя по тому, каким он был, вернулся не в лучшем виде.

– А чего это ты, – сказала она с вызовом, из-за которого пробивалась дрожь, – сразу «дорогой» да «дорогой»? Мы вообще-то только что чуть не сдохли. Все. И ещё непонятно, кто ты такая и на чьей стороне.

Кариста повернула к ней голову. Медленно, с ленцой хищной птицы, которая заметила, что под кустом кто-то запищал.

– О, – протянула она. – А мышка-то умеет пищать.

– Я не мышка.

– Тогда перестань пищать, – всё так же ласково посоветовала Кариста. – Или хотя бы научись делать это красиво. – Она оглядела Аню – сверху вниз, неспешно, оценивающе, – и что-то в этом взгляде мне не понравилось. Не пренебрежение. Пренебрежение я бы понял. Это было другое – так осматривают не соперницу и не жертву, а вещь, в которой что-то не сходится. Загвоздку. Несоответствие в накладной, из-за которого не бьётся весь баланс. – Странная ты, – сказала Кариста тихо, будто самой себе. – Слишком спокойная для мышки. Мышки так не смотрят.

Аня вскинула подбородок и открыла рот.

Я успел раньше – коротко, несильно ткнул её локтем в бок. Она вздрогнула, поймала мой взгляд, и то, что готово было сорваться, проглотила.

Но я запомнил. Потому что Кариста, эта тварь, прожившая тут дольше наших сказок, за одну минуту разглядела в Ане ровно то же, обо что я спотыкался уже полдня. Странность. Несходящийся баланс. И назвала это вслух раньше меня.

– Хватит, – сказал я обеим. – Свои разборки отложите. На этаже полно тех, кто с радостью разберётся с нами всеми быстрее, чем вы друг с другом.

– Как скажешь, дорогой. – Кариста улыбнулась и отвернулась первой, будто теряя к Ане всякий интерес. Но я видел, что интерес она не потеряла. Спрятала.

Она пошла – не оглядываясь, уверенно, выбирая путь между стволами так, словно шла тут тысячу раз. И ни разу не обернулась проверить, идём ли мы следом. Это, пожалуй, задело меня сильнее всего. Она не сомневалась, что пойдём.

А куда нам было деваться. Она – единственное существо в этом лесу, которое знало больше меня и до сих пор не попыталось меня убить. За такое в моём нынешнем положении держатся обеими руками.

– Идём, – тихо сказал я Ане.

Мы двинулись. Я – в двух шагах за рыжей демоницей, ловя ритм её шага. Аня – за мной, и я чувствовал, как она сверлит взглядом спину Каристы, и как в этом взгляде закипает что-то, что при других обстоятельствах я бы назвал обычной женской неприязнью.

При других. Не в этих.

Какое-то время мы шли молча. Кариста читала лес – то клала ладонь на кору, то чуть склоняла голову, будто слушала не ушами, а всей кожей, – и вела нас между стволами уверенно, как по знакомому коридору. Я запоминал маршрут по-своему: где просветы, где тесно, где можно упереться спиной. Старая привычка не доверять чужому провожатому целиком.

А потом я решил проверить одну вещь.

– Кариста, – сказал я негромко. – А те, кто смотрит спектакль, – они где сидят? Ну, зрители. Ты сказала – первый ряд. А есть ложа?

Она не сбилась с шага. Но пауза была – короткая, на полвздоха дольше, чем нужно.

– Есть, – сказала она.

– Наверху?

– Почему ты спрашиваешь про «наверху»? – Вот теперь она обернулась. Быстро, остро, без прежней ленивой насмешки. Крылья за спиной чуть подобрались. – Ты видел белое преддверие? Башню в тумане? Тех, кто у неё стоит?

Я почувствовал, как за моей спиной окаменела Аня.

– Слышал, – сказал я ровно, не оборачиваясь. – Краем уха. От тех, кого уже нет.

Кариста смотрела на меня ещё секунду – так, будто взвешивала, не соврал ли. Потом отвернулась и снова пошла, но голос её стал другим. Тише. Осторожнее.

– Есть те, кто наверху, – сказала она. – Выше этажей. Выше меня. Настолько выше, что я про них говорю шёпотом даже там, где меня некому услышать. Их немного. Они смотрят. Иногда – выбирают. И если ты попал к ним на заметку… – Она качнула головой. – Это не награда, дорогой. Это как когда очень большой и очень скучающий ребёнок вдруг выделяет из муравейника одного муравья и решает: а вот за этим я послежу. Иногда таким везёт. Чаще – их разбирают на лапки, просто чтобы посмотреть, как устроено.

– И часто они кого-то выделяют?

– Почти никогда. – Она бросила это через плечо. – Так что моли своих богов, если они у тебя есть, чтобы ты для тех, наверху, остался безымянным муравьём. Серым. Как все. Понял?

– Понял, – сказал я.

И не сказал того, что первое, самое первое сообщение, которое мне выдал экран в белом ничто, начиналось со слов «Вы – первый участник».

Про муравья, за которым решили последить, – это было будто про меня. И мне это очень, очень не понравилось.

Кариста, не оборачиваясь, вдруг подала голос – легко, будто мы и не сворачивали на скользкую тему:

– Кстати, дорогой. Совет бесплатный, за подсказку не считается. – Она чуть повернула голову, и я увидел край её усмешки. – Убивай быстрее. Ты слишком чистый.

– В смысле?

– В прямом. – Крылья за её спиной качнулись. – Пока на этаже есть живые с обеих сторон, он вас не выпустит. А чем дольше вы тут топчетесь, тем интереснее становится ему самому. Он ведь скучает. И когда заскучает всерьёз – бросит на этаж что-нибудь, рядом с чем эти длиннорукие покажутся тебе милыми ребятами из соседнего двора. – Она снова отвернулась вперёд. – Так что не тяни. Дорежь тех, что остались, и уходи. Пока лес не решил, что с тобой пора играть по-взрослому.

Я посмотрел ей в спину, на сложенные крылья, на кольца, впаянные в рога.

И впервые с той минуты, как провалился в белое ничто, поймал себя на мысли, что бой с полудюжиной тварей на поляне был, кажется, самой лёгкой частью этого дня.