Текст книги "Деньги"

Деньги
Артем Шиков

© Артем Шиков, 2017

ISBN 978-5-4485-3379-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Долго ли коротко ли он шел. Тихой речушкой разлился лед по сухой промерзшей земле. Тихо и далеко звенели падающие ночные снежинки. Черный силуэт шел и скрипел по снегу. Навстречу силуэту прошла миленькая маленькая девочка. Силуэт вроде бы улыбнулся ей и протянул конфетку (или это были деньги?). Девочка выразила свою махонькую благодарность и веселенькая пошла дальше с мыслью о хорошем дядечке, которого, возможно, никто и не видывал на земле, кроме нее-то.

А силуэт направился дальше к большому многоэтажному дому. Это была кирпичная шестиэтажная коробка, в коей жило примерно большая часть населения необъятной родины.

С другой стороны поспешал к тому же зданию другой силуэт. Это был высокий худой мужчина лет тридцати или тридцати трех с  большой черной шапкой на голове и очень сильно выделяющимся на черном фоне красным галстуком. Он спокойно прошел по скользкой ледяной дороге яко по неглубокой воде (а по неглубокой воде, как известно, идти намного легче, чем по льду) и подкрался к дому, как уже было сказано, с противоположного угла.

Оба они направлялись в квартиру номер тридцать шесть с дубовой коричневой дверью, на которой красовались различные витиеватые орнаменты в духе ультразападного японского стиля.

Сама квартира разделялась на несколько комнат, которые сейчас будут благоприятнейшим для вас образом перечислены. Тут же после входа в квартиру вас встречает недлинный коридор метра два или три длинной, где справа расположена дверь в намного более просторную квадратную ванную комнату. Слева по стене таких же размеров была еще одна комната, но там свет постоянно выключен, и разглядеть что-либо практически невозможно. Возвращаясь же к коридору, – он проводит вас прямиком в просторную до достаточной степени прямоугольную комнату с такими же большими и величавыми шторами на двух черный окнах, сильно больших, чем все обыкновенные окна, становящиеся нашими согражданами. В этой комнате ближе к окнам и между ними стоит круглый стол, ничем не покрытый и шесть стульев со спинками, хотя поодаль возле стены стоят еще несколько. Вся комната покрыта темно-зелеными обоями с какими-то позолоченными линиями, отчего обстановка напоминает век девятнадцатый. Эта самая большая комната ведет в еще две, стоящие друг против друга, так, что под левым боком для одной находится коридор, а под правым окна. Кто хозяин квартиры, мне, автору, сообщено не было как и многое другое и, оттого, как вы видите, я многого не знаю.

Первым, однако, в квартиру вошел высокий мужчина, описанный мною последним. Он повесил свою одежду на вешалку и предстал перед всем честным народом в правильно сшитом пиджаке и брюках, очень темного, но все-таки голубого цвета. Пройдя дальше по коридору, он заметил двух мужчин сидящих на стульях, ближе к окнам. Один, белобрысый, с тонкими почти незаметными черными усиками, сидел дальше от коридора возле другого мужчины с темными волосами и очень прозорливым взглядом. Последний казался сильно моложе своих лет, и определить его возраст достоверно невозможно. Оба они были в правильно сидящих пиджаках черного, как казалось, цвета, однако свет, падающий на их одежду от цветастых ламп, окрашивал их одежду в зеленоватый болотистый цвет. Тот, что с темными волосами, постоянно думал и чему-то задорно улыбался, но сквозило в этом что-то недоброе.

Высокий спокойно поздоровался со всеми и сел чуть поодаль от темного, но вместе с тем по левую руку от него, заняв, получается, юго-западную часть стола.

Тут-то высокий разглядел своих новоиспеченных знакомцев поближе. Белобрысый, видимо, являлся достаточно обеспеченным человеком, хотя и сильно молодым, лет двадцати трех или двадцати пяти, с зачесанными и набриолиненными волосами. Второй же обладал обыкновенной, но вычурной прической, и был прекрасно выбрит. Из другой комнаты донесся шум, и черная дверь отворилась. Она была за спиной новоприбывшего, оттого он не сразу заметил вошедшего в комнату староватого господина с круглыми очками в стальной оправе и длинными витиеватыми волосами, переходящими в кудри. Это был седой мужчина лет тридцати с основательной небольшой небритостью, граничащей с бородой, и простым костюмом, который хоть и был пиджаком с брюками, да все равно выглядел как-то вяло и бедно. Мужчина сел между двумя молодыми людьми. На вид ему было лет пятьдесят.

Первым речь держал темный:

– Приветствую всех собравшихся здесь сегодня. В этом чудесном темном притоне для всяких подозрительных личностей. – Он засмеялся. – Я, так и быть, представлюсь первым. С вашего позволения! Я Владимир Вревойлев, менеджер крупного звена, как впрочем, я полагаю и вы все, господа. – Он осмотрел всех собравшихся с ним и вскинул взгляд на картину. – Ха! Ротбард, Господи как пошло! Хаха

Все (или почти) согласились со своим не бедным материальным положением. Тут же заговорил белобрысый:

– А я, чтоб вы знали, Александр Вейлев, да. Вот.

Все из вежливости закивали. Наконец сели.

Начали играть в гвинт. Почему именно в эту игру, никто сказать достоверно не мог, но, видимо, хотелось вспомнить времена бурной и отошедшей в прошлое молодости. Так и играли. Постепенно задумался старик в очках, и, помедлив, сказал:

– Забыл представиться, господа, мое имя Михаил Зальцман. Господа, отчего мы играем в гвинт? – он почему-то спросил. Его глаза все время неуверенно бегали с лица на лицо, затем на стол и стены. От этого очень странная возникла ситуация, и, возможно, чтобы довести ее до логического конца Вревойлев ответил:

– Оттого, что хотим, Зальцман! Вот хотим же мы, чтобы, понимаешь, не было зимы, а она есть! А я вот хочу, чтоб не было ее и сублимирую свое желание на игру.

– Вы всегда так отвечаете, Вройлев?

– ВРЕвойлев, господин Зальцман. Я всегда чувствую себя весьма раздраженным. – Вревойлев, говоря эти слова, порылся в карманах и вытащил оттуда пачку сигарет. Вскоре табачный дым окутал всю комнату.

– Кстати, как ваши товарищи, банкиры? Хорошо поживают, товарищ Зальцман?

Тут уже пришел черед взбелениться старику:

– Вы очень хорошо осведомлены о моих родственниках. Однако ж хорошо они поживают, лучше чем многие. – Он скосил взгляд с карт на Владимира. – А вы Вревойлев, зачем сюда пришли? Чтобы сыпать претензиями?

– Он пришел сюда, потому что… – начал Вейлев.

Но Владимир его перебил.

– Я пришел сюда, потому что решил посмотреть на вас, собравшихся. Что мы имеем? Меня, прекрасного и нормального (это слово он как-то странно подчеркнул) человека, старого еврея-профессора и какого-то непонятного гражданина-миллионера. (он немного засмеялся) Ну и где твои миллионы, корейка? -обратился он к высокому человеку.

Последний, до этого спокойно и тихо слушая разговор, смотрел на них каким-то странным, но не опасным взглядом, будто бы смотрел он сквозь них самих. Окликнув его, Владимир вскинул бровь, не понимая, что же тот медлит. «Миллионер» склонил голову набок, не меняя безмятежно-задумчивого положения лица, ответил:

– Миллионы? – Он чуть улыбнулся. – Вы часто буйствуете? Зачем ерничать с незнакомыми людьми, Владимир?

– А вы часто морализаторствуете, господин миллионер? Уж вам то, хехехе, не стоило бы. – он усмехнулся. Однако стал спокойнее. Было видно, что сказанное им было для него пустым и суетным, оттого почувствовал он явную моральную муку, проще говоря – стыдно стало.

Миллионер еще посидел, поиграл, помыслил и затем:

– Владимир, вы верите в бога? – вдруг резко спросил миллионер.

– Интимный вопрос, господин. – С долей иронии ответил он и, будучи сбит с толку, скосил глаза на миллионера. – Я смотрю, что вы точно верите. Вам есть, чем верить! Хахаха!

– Ну а все же?

– Вот я верю! – Вмешался Зальцман. – Наш творец, сделал мир и нас, и ведет наши пути. Я – линейный человек!

– Ведет или нет, не вам, тораедам, знать, уж точно. Все эти иудейско-протестантские странники в автобусах под видом бога и прочее – ложь, ложь, одна большая ложь! Я верю в двойного бога, если вообще адекватно сейчас говорить о божьих концепциях. Смешно, право, «создал по образу и подобию»! Хахахаха. Что же за идиотская чушь? Ему сиськи зачем? Или половые органы? Он что, не один? Так что же врете раз не один? А, стоп! Он что, огромный колдун на небе, который просто больше человека? Айайай! Это же ужасная ересь и богохульство! Так вы хотели сказать, Михаил? (Зальцман действительно расправил в удивлении доселе сердитое лицо, видимо, правда, намереваясь перебить говорящего) Наше дело не в том, чтобы верить в эти сказенки, а чтобы представить, какой действительный смысл мы можем туда вложить, чтобы они, эти бредни, стали действительно глубоки. Семантические упражнения для школьников!

– Вы озлоблены, это навевает грусть. Верить или нет, на то дана свобода, как и на всякое другое. Впрочем, мне интересно, что вы имеете в виду под двойным богом? – миллионер никак не менялся в лице и лишь беззлобно смотрел зелеными глазами на Вревойлева. Его действительно заинтересовал этот буйный человек.

– Оо, скажу так. Я верю в концепт идей про Иегову-Уризена и его явного противника Иисуса Христа. Я явно сомневаюсь в существовании обоих хоть в прямом, хоть в обычном переносном смысле, но уверен в иной смысловой глубине этих сказаний. Вечный цикл и вечный конфликт одного и другого, двух неубиваемых и бесконечных начал этого мира.

– Да, вечность. Ничто не ново под луной, с этим я согласен. – Миллионер посмотрел на Вревойлева. – Так значит конфликт отцов и детей?

– В каком-то смысле да. Сложно сказать, кто кого порождает, одно постоянно порождает другое. Понимаете? Некая вечная связка вселенной. Впрочем, я имею в виду только человеческое. Я не считаю, что человеческое в точности повторяет природное. Законы физики – законы природы, а метафизика – это человеческие законы. То есть и одно общество аки человек действует, ибо состоит оно из людей.

Зальцман, ставший безучастным к разговору, посмотрел в окно. Было темно и окно заметно поддувало.

– Холодно.

– Немного есть, да. Заметьте, мы идем к тому, чтобы максимально уменьшить свое недовольство. Ровным и прямым ходом к комфорту уже три тысячи лет. А теперь скажите, почему некоторые бесконечно и беспокойно ноют по поводу чего-угодно сколько угодно, не прикладывая сил для того, чтобы собственно перестать испытывать ущемления своей души?

– Это вы к чему?

– Мне не с кем говорить, Зальцман, у меня нет ни отца ни матери. Все приходиться додумывать самостоятельно. Как хорошо было, когда старшие знают ответ и посылают тебе знание в книгах. А ответ на поставленный вопрос очень простой: потому что им хочется так жить, мазохисты, господин!

Он натужно засмеялся. Его в такой же манере поддержал Вейлев.

Раздался оглушительно мерзкий звонок в дверь. «Я открою!» резко донеслось из-за плеча Вейлева, и из темной комнаты вышел странный то ли старик, то ли мужчина в рассвете сил в шапке-ушанке и каких-то странных ботинках, похожих на валенки. Вероятно, все также не ожидали ни такого хозяина, ни такого наряда, потому что Вревойлев смотрел на старика вытаращенными глазами, а Вейлев даже открыл рот. Старик непринужденно улыбнулся и, поздоровавшись со всеми кивком головы, пошел открывать дверь. Все навострили уши, и лишь миллионер усмехнулся их забаве, по-отечески посмотрев на маленьких деток. О чем-то в достаточно сдержанной манере, однако же со все равно проскальзывающими нотками визгливости, соседка сверху в розовом фартуке с цветочками (сильно похожими на альвеолы) очень сильно просила перестать курить, ввиду того, что потолок, оказывается, пропускает табачные пары дальше вверх, и все, что стоит или лежит на полу теперь пропахнет сигаретами, и еще что-то про урон собственности. Дед извинился и ответил, что примет меры. Двери в скорости затворились. После непродолжительного молчания все, словно сговорившись, посмотрели на вышедшего из коридора старика.

– Милки, будьте добры, не курите, соседи вон жалуются, морите вы моих соседей! – улыбнувшись ласково сказал дед.– А я пока пойду, зовите, если что.

– Как скажешь, хозяин-барин.

Пока ветхий днями удалялся в комнату уже противоположную той, из которой вышел, миллионер успел заметить, что там стоят какие-то странные красно-зеленые колбы, от которых будто бы идет дым. И то ли это были не колбы вовсе, а какие-нибудь ночные лампы или вообще что-либо иное, во тьме комнаты ничего то и не разглядишь, но все почему-то тут же решили, что дед, видимо, старый наркоман, который, небось, и приторговывает всяким своим творчеством.

Прищурившись, Вревойлев сказал, смотря вслед уходящему старику:

– Подозрительный тип. От него веет какой-то благостью. – И скривил губы в сильной усмешке.

– От таких то веет. Только вот странно видеть мне любителей деревенских ватников среди таких вот людей. – Зальцман кивнул в сторону закрывшего дверь деда. – Видимо, небогатый. – Задумчиво проговорил он.

– Слабо дело идет! – подвел итог Вревойлев.

– Мне странен его костюм, разве не жарко в таком ходить? – задумчиво произнес миллионер.

– Жарко? Может, странно? – С холерическим хохотом воскликнул Владимир. – Будем звать его доком!

Однако Вейлев вдруг задергал своими бровями и заговорил:

– Ну, от этой комнаты веет ветер, может быть, там холодно?

И действительно из темной комнаты шел достаточно холодный ветер, хотя все окна там были закрыты. Это было видно, благодаря лунному свету, исходившему из правой стены.

– Ладно, забудем. Странная квартира.

– Нехорошая. – поддакнул Вейлев.

– Пошло, Александр, пошло. – с неудовольствием Врейвойлев повернул голову к Вейлеву. И тут же с холерическим запалом продолжил:

– А Бог? Что такое Бог? Бог – есть? Хаха! Еще бы. Для всей части нашей необъятной родины, матушки Землицы, это уже деньги.

– Какая-то очевидная мысль для нашего диалога. Стоило так много говорить ради этого? – вдруг вопросил миллионер.

– О, вы не совсем понимаете, что я имею в виду. Впрочем, я знаю, знаю. Сейчас объясню. Видите ли, деньги, денюжки, деньжата всего лишь средство, всего лишь объект. Понимаете? Объект. И этот объект стал не то чтобы символом, это романтично я бы даже сказал, а идолом. Люди глупые, простые, нормальные (он резко засмеялся) они ведь что-то сильно придумывать и додумывать не хотят. Ты им мысль то подай, принеси. Вот они и измываются, как могут. Одни придумали: «бог», другие сказали: «молись!» Концепт, из какого-то таинственного сверхсложного или почти невозможного для восприятия сверхприродного и сверхъестественного, превратился в простое существо, трансцендентное для взгляда, но имманентное по бытийности, ставшее одним из обычных старших, тех, кто подаст или с кем можно договориться. Идет всеобщее упрощение для понимания. И вот ему молятся, с ним дерутся, его кидают в реку и в огонь дрянные язычники. А потом христиане приходят со своим снова обновленным и чистым богом. Однако всерьез думать, что эти концепции, как говорили мы в молодости, просекут язычники, было крайне глупо. И всё вернулось в свою идольную ипостась. Не отступайте от Бога и не поклоняйтесь идолам, что не создали ни небес, ни земли, ни какой-либо иной твари. Ибо и сами они, и те, кто им поклоняется, погибнут. Понимаете? Что мы видим? В троице, в идоле, в иконе? Овеществленность. То, что можно подержать в руках, то и может быть богом. Поэтому так католики взбеленились на православных из-за икон, поэтому запрещено изображать Мухаммеда в исламе. Однако эрзацность концепции, ее симуляция и имманентная любому процессу популяризации симулякриация (то есть подмена понятий под более привычную им форму), неуничтожима, она сидит в простом человеке, ибо человек простой – как обезьяна.

– Что же, есть, я так полагаю, непростые люди? – спросил миллионер.

– Да! Несомненно. Есть те, которые понимают и осознают. Вот мы с вами. Мы сидим здесь, играем в игры, но все понимаем. Это единственный выход среди никчемной толпы – молчать, коли не можешь ее победить. Уходить в подполье, бежать в любую форму эскапизма. Возвращаясь к деньгам и Богу, я сейчас скажу более, наверное, умную, но и странную мысль, деньги – это и есть Бог.

Миллионер от неожиданности резко повернул голову к нему и как-то набок.

– Я имею в виду то, что Бог – это непознаваемое. Сверхприродное. Человек святой придумал бога, как свет, как все, что обладает всем светлым и всем недуальным, помните же, что недостатки продолжение достоинств? А у концепта Бога – одни достоинства. Но Бога-то нет! Нельзя его вообразить в мире, он не бытийствует. Это не бог Иегова, убивающий неугодных и насылающий потоп. Этот бог, мой концепт бога, не только не проявляет себя, он не существует здесь. Ни в каком виде. Бог – мертв, но он даже не умирал. Тогда как быть? Человек без бога не может. Без бога, без надежды, без любви. А бог и любовь тебе и надежда. Человек же чувствующее существо! Вот он и овеществил бога. Ему нужен бог. Но и тут тонкая вещь: чрез объект, а не объекту он благодарствует. Чувствуете разницу? Мозгу легче заменить сложный концепт симулякром, и потому в скорости человек начинает делать то, что я уже выше сказал. А как это связано с деньгами? (открывший чуть было рот миллионер, дружелюбнейше усмехнулся) Очень просто! Люди ушли из рая, потеряли некое великое знание, делавшее их бессмертными, некую связь с богом, начались между ними раздор и зло, ибо познали зло. Исчезло доверие абсолютное. И вот пришло оно. Деньги это способ вернуть доверие и связи с людьми и с богом в благостном, но они оскверняют суть благостного, овеществливая его в деньгах. Мысль эта тонкая, потому люди о ней сразу же и забывают, переставая понимать эсхатологический (да, да!) смысл ценности, ее универсального, а значит Абсолютного эквивалента. Это грех, хехе. Хотя и мертв Бог, но мораль жива. Человек выдумал бога, но выискал в своей неохватной (неоспоримой) глубине истину и мораль. Деньги это и есть овеществленный бог, чистый концепт ценности, необходимости, желания, господи, чего в нем только нет! Однако деньги это материальное.

Он выдохся и только сейчас заметил, что он стоит и активнейшим образом жестикулирует руками, как настоящий оратор. Затем он ссутулил плечи, потом опять их расправил и отдышался.

– Значит, можно представить, что деньги есть любовь? – спросил миллионер.

– О, да. Об этом я еще скажу далее, дайте отдышаться.

– Вы не торопитесь так сильно, вот, глотните воды.– миллионер поднес ему кружку. Неподалеку в углу стоял какой-то новый и почему-то малозаметный среди разных архаичных предметов интерьера кулер с пластиковыми стаканчиками. Такая деталь убранства вызвала в Вревойлеве приступ здорового смеха, хотя Владимир и задыхался.

– Что-то очень сильно и долго вы говорите, Врейволев. – Cердито сказал Зальцман. – Да только все это похоже на какие-то манихейские бредни. А вашу «умную» (он подчеркнул это маятниковым тремором всего тела) мысль можно высказать и в двух предложениях!

– Вы. – Сказал, еще продолжая свою одышку от такого резкого монолога, Вревойлев. – вы придираетесь к форме, Зальцман. Согласитесь, если вы не богослов или схоласт, без разницы, вам нечего противопоставить мне, кроме своего мнения, а это, увы, не истина.

– А вы, значит, говорите истину? – тут уже усмехнулся Михаил.

– Да, несомненно. Потому что моими устами говорят поколения. Все поколения. А вашими говорит одна толика людских родов, Зальцман.

– Как самодовольно. Мы это еще посмотрим. – Он сощурил глаза. – Кто от чьего лица говорит.

В дверь постучали.

– Да, что опять не так? – раздраженно взревел Вревойлев.

Из комнаты, куда ушел док, донесся крик: «Уже иду!»

Вревойлев хотел было что-то сказать, но Вейлев опередил его:

– Не ходите, я сейчас открою!

Не дожидаясь согласия, он побежал открывать дверь. Дед, почему-то медливший с ответом, наконец, согласился, когда Вейлев уже поворачивал замок.

За дверями показалось какое-то знакомое лицо. Силуэт, долго шедший до этого дома, наконец, зашел в эти подъездные двери. И теперь стоял, улыбаясь огроменной ухмылкой перед Вейлевым. У того аж прихватило дыхание, так страшен и непонятен показался ему неожиданный гость. Ему стало страшно и оттого, что силуэт почему-то был ему до боли знаком, но где он, Александр Вейлев, человек дневного режима дня, мог его видеть, Вейлев не понимал. Он неровным жестом пригласил гостя внутрь. От света, показалось Вейлеву, силуэт сильно уменьшился, и из тьмы проступил много более низкий старик с цилиндром на голове. От такой перемены Александр еще больше заволновался, ибо даже самая большая тень не могла придать этому старику того размера, который был им виден предыдущие несколько мгновений. Он поздоровался со старым мужчиной, но лишь кивком головы, боясь, что дав руку, уже не вернет ее себе обратно или, по крайней мере, такой как прежде. Отняв в мыслях свою руку у этого господина, Вейлев, спешно попросил его раздеться, закрыл дверь и прошествовал на свое место, как можно быстрее пытаясь отдалиться от непонятного мужчины. Старик же выглядел на шестьдесят или шестьдесят шесть лет и был вполне обычным таким дедом с седыми, но очень короткими (на грани лысины) волосами и носом с горбинкой. Его силуэт во тьме, впрочем, казался сильно выше и было стойкое чувство его сильной обжигающей молодости. Видимо, сказывалась работа в политической сфере. Как оказалось, да, это был некий политик, вполне понятных среднему человеку и соответственно избирателю убеждений, и, видимо, в телевизоре его и встретил Вейлев, хотя если бы Александр услышал тогда мое предположение, он бы с ним категорически не согласился. Он определенно и твердо считал, что может определять тонкую разницу между разными оттенками чувств и ощущений, оттого он чувствовал, что все-таки не в телевизоре встречал сего господина.

Мужчина снял свой недорогой зимний сюртук (кажется именно так, хотя и недостоверно, ибо было невидно из комнаты что это, сюртук или все-таки пальто) и повесил его на стоящую для таких дел… как ее, ну эту… эээ. Неловко то как! Ну вы сами знаете! Он так же бережно поступил с цилиндром и горделиво и спокойно прошел к собравшимся гражданам, и сел поодаль всех – напротив миллионера.

Миллионер сначала  взглянул на него исподлобья и затем только поднял свое лицо к старику.

Новоприбывший осмотрел всех странников и сказал:

– Смотрю, вы играете в бисер? И без меня? – он здорово улыбнулся.

Вревойлев чувствовал, что этот старик какой-то странный сегодня, впрочем, как Вейлев, страха или волнения перед этим политиканом он ни разу не ощущал, зато ему стало забавно при мысли, что может выдать на его бесконечные монологи этот человек.

– Идет Дающий свет и дарит его Своей твари! – Издевательски нараспев с чувством продекламировал Вревойлев. – Да это же сам глава социалистической партии, правда, имени вашего почти что никто не помнит.

Старик засмеялся:

– Да это и ничего! – Он еще раз улыбнулся. – Мне и не надо. Ведь главное это что? Люди, понимаете? (Вревойлев по-недоброму стрельнул в него глазами) Имена наши забудутся, а дела останутся. И не я один, а мы вместе все делаем и строим наше будущее.

– Ваши пустые речи нам не интересны. Мы не нуждаемся в пропаганде.

– Вам, молодой человек, конкуренты мешают? Так вы же капиталист, что же вы злитесь? – Улыбнулся и сверкнул глазными яблоками старый господин. – Я слышал, что вы любитель поболтать о всяком непонятном, господин Вревойлев. Вы знали, что достаточно популярны на своей работе?

Тут Владимир посерьезнел, побледнев от изумления. А старик продолжал:

– Некоторые даже знают, куда вы ходите по выходным дням и даже вечерам. А ведь азартные игры запрещены без лицензии.

– А разве не бросит ли это тень и на вас, раз уж вы об этом заговорили? – сощурился Владимир.

Несмотря на нелюбовь к Вревойлеву, Зальцман неодобрительно отнесся к шантажу законом. Это считалось в их обществе пошлостью, моветоном и всячески запрещалось.

Старик, однако, на то был и научен, что эти мелкие изменения в лицах и телах заметил и оттого решил сменить свою политику:

– Ладно, ладно, что же в самом деле? Я прошу у вас, Владимир, прощения, я начал агрессивно, это от привычки политической. Надеюсь, вы меня извините. – сказал по началу растягивая слова, а затем нормально, но в чем-то даже и быстро, рукопожатно, как заметил миллионер, улыбаясь. Вревойлев, чувствовавший припертым себя к стенке, вновь ожил и вздохнул свободно, спокойно извинив старика.

Вконец, придя в веселость, Владимир продолжил с того, с чего начал до прихода старика:

– Я говорил о деньгах, до прихода нашего, хаха, слуги отечества и, пожалуй, продолжу дальше.

Деньги, как уже было сказано раньше, это материальное. А что значит сделать материальным? Это уничтожить идеал. Знаете же, в голове легко и красиво, а в жизни черти что. Это как если бы нас задумал какой-нибудь очередной провинциальный автор, возомнивший себя черти каким гением и молодым Достоевским и накатавшим вот мои несуразные монологи, хехехе. Да, дорогой читатель? Ахахаха. – Обращаясь уже ни к кому, и, видимо, к потолку, ибо смотрел туда, сказал и засмеялся Вревойлев. – В общем-то, так все и обстоит. Я о деньгах. (Он положил руки на стол – они дрожали) Деньги, будучи овеществленными, стали потому и грехом, что они не идеальны. Они не симулякр бога, а поврежденная, как человеческая природа, сущность и оттого и не могут являться объектом, чрез которого познаем бога. И весь мир материальный – лишь истинный признак того, что был Адамом совершен грех. Почему это грех? Потому что в материальном проявляется дуальность, и она как триггер начинает воздействовать на нас прямо и беззатейно. Материальное слишком сильно давит на нас нашей собственной слабостью или силой, и те, кто слабее – становятся злыми, а кто добрее – благостными.

– В вас самих есть дуальность. Вы осуждаете благостность старика, но одобряете благостность своего бога. – Заметил миллионер.

– Да! Но я всего лишь человек, нормальный (он усмехнулся) обычный человек, понимаете? Мне сложно доносить свой взгляд, ибо я не тренируюсь для этого всецело и не пишу диссертаций. Хотя моих смыслов по боле будет, чем там.

А Бог есть, просто есть, и ты сам себя изменяешь, коли хочешь, а он тебя принимает. Или не принимает, коли ты не готов. Ибо, что есть один из божественных смыслов, то есть смыслов бога? Правильно, это старшинство. Он абсолютный старший, понимаете? Потому и зовется отцом, ибо знает лучше. Вот, он не заставляет принимать себя, коли ты не сын, а раз сын, значит, следуй тому, что сказано, ибо он старший. Вот один из пусть и опрощенных все-таки смыслов отношений с богом.

– Так значит, бог есть, вы считаете? – спросил зорко смотрящий на Вревойлева старик.

– Концептуально да. И по вселенской идее вещей быть должен. Однако…

– Однако он никак себя не проявляет. – Закончил старик, посерьезнев и, соглашаясь, качая головой.

– Ну. – Растянул Вревойлев. – Да, можно сказать и так.

– И что же дальше? Без Бога то? – с интересом справился у Вревойлева старик.

– Дальше-то? Да ничего, живем. – Видно было, что уже он немного выдохся от этих монологов.

– Вы говорили про Адама… – Начал было миллионер с вопросительным лицом.

– Это концепт. Обезьяна или нет, это не ко мне вопрос. В прямом смысле, как я уже говорил, я в этот бред ни за что не поверю.

– Да я хотел о другом вас спросить. Ежели от Адама идет это, то, раз было начало, то и будет конец, ведь так? Я о том, что в исходное состояние можно вернуться? Найти полное искупление.

– Ооо, хохо! Все эти истории про линейную историю это к Зальцману. Это у них там все хорошо, прямо и честно, либо витками, но тоже, куда-то вверх, к Богу, наверное. Вообще забавно, конечно. «Как прекрасно это место! И сказали мне мужи: „Место это уготовано праведникам, испытавшим за свою жизнь всяческие напасти. Даже когда их души озлоблялись, они отворачивались от неправды и вершили праведный суд. И подавали они хлеб алчущим, нагих одевали в ризы, поднимали павших, помогали обиженным и сиротам. Ходят они без порока перед лицом Господним и Ему единому служат. Им уготовано это место в вечное наследство!“»

Это все о том же, об искренней щенячей вере в то, что все воздастся. В этом плане для нас, для людей, бог помирает и второй раз – оказывается, что, в общем-то, так не бывает, сначала почти не бывает, а затем почти никогда не бывает. И тогда единственно верной книгой все й этой библии является Эклезиаст (во время этих слов миллионер быстро закивал головой, хотя смотрел куда-то вдаль и, казалось, вообще его не слушал) Ничто не ново под луной, это вы верно сказали, миллионер. – Обратился Вревойлев к высокому господину и улыбнулся.

Старик проследовал взглядом за Вревойлевым и, наконец, заметил миллионера, и очень удивился, как же его пропустил.

– Я же, с вашего позволения, расскажу тогда о том, что человек, не только и от Бога, но и от…

– Сатаны? – удивленно произнес старик.

– Отнюдь. – Покачал головой Владимир. – но и еще от глины.

Все, кто еще не смотрел на Вревойлева, в этот момент повернули к нему головы.

Он продолжил:

– Да, это так. Так я считаю. И оттого мерзок для меня человек и неприятен. И кто смог обойти хворь глины, тот и есть для меня сверхчеловек того самого Ницше, о котором так много было разговоров, будто бы тот фашист и нацист самый натуральный. Однако же нет, бедный старик, как мне видится, был великим, но извечно ерничающим гуманистом и оттого я так смеюсь когда читаю его.

– Что же за история с глиной?

– Да простая история. Человек это ошибка. Созданный ангелами на ангеловской земле, он был неправилен с самого начала. И взбунтовался он в одном из эонов и прогнал ангелов. Глина слишком мягкая, лепи что хочешь! И оттого каждый и слаб и немощен.

– Раз так, то, что же делать? Бунтовать против реальности?

– Значит, и бунтовать! А сверхчеловек и бунтует и становится тем самым выше всех!

– Что же, и выше общества? – усмехнулся старик.

– Да!

– Вы принижаете других людей? Считаете их неполноценными?

– Конечно, все это «опчество», по крайней мере, активная и не очень и здешняя его часть (хотя впрочем везде, а не только здесь, что это я) это люди, которые абсолютно уверены в том, что уж они то точно не ошибаются, и потому ничего им больше не надо! И и верят они в эрзацы и говорят эрзацами!

– Что же теперь, только гении, по-вашему, заслуживают внимания, а маленький человек нет? Вам вообще знакомо сострадание? Ладно, вы капиталист, вам голодные в Африке не интересны, вам и здесь они не интересны, да не важно.– Старик явно сильно возмутился, хотя миллионер видел, что глаза его были спокойны.– Важно то, что вы как раз тот самый, которому «больше ничего не надо». Оглянитесь вокруг и скажите, что вы видите. Видите здесь пьяниц, продажных девок, нищих? Вы отгородились от упавших и придумали кучи причин, почему вы выше их. Да чем же? Вы откровенный фашист (Вревойлев сначала стоящий в позе открытой к вызову, теперь просто откровенно смеялся), желающий убивать лишних людей. Я очень сильно жалею, что вижу таких как вы. Я бы с великой…