Читать книгу "Чек за жизнь"

Глава X. Приказ есть приказ

Напряженная атмосфера начала накаляться. Как донесли до нашего сведения, все это время ожидали мэра города. Только после этого наши нерешительные спецслужбы начали что-то предпринимать. Мы думали, что за нас быстренько заплатят выкуп, и мы все с торжествующими лицами героев разойдемся по домам, оказав для начала услугу журналистам, раздувая все в два-три раза.

Прошло еще двадцать минут. Условия в зале становились тяжкими. Становилась невыносимо душно, запасы воды иссякали. Еды, кроме снеков, захваченных с собой, ни у кого не было. С нами обращались как с провинившимися детьми. Нас обсчитали за попытки к побегу; и в том, что мы теперь не можем выйти из зала, чтобы подышать свежим воздухом, виноваты мы сами. Мы уже начинали сердиться на покойных беглецов, что, из-за них теперь невыносимо приходится нам. Я сидел молча, на чьем-то месте где-то в первых рядах. Мне не хотелось ни воды, ни еды, ничего. Просто уйти. Господи, как я хотел плюнуть на всех и на все и уйти.

Впереди первого ряда прошла женщина и остановилась перед той, кого я ранее назвал «актрисой».

– Ты?! Ах ты тварь! Бессовестная ты! – набросилась она.

– Ради бога, успокойтесь, женщина! – попробовал ее угомонить кто-то из заложников, сидящих рядом. – Мы все нервничаем.

– Да будь это последние часы моей жизни, но я хочу высказать в лицо все этой бесстыжей! – не переставала странная женщина. – Ты бессовестная и дочь твоя бессовестная и муж твой негодяй!

– Оставьте ее в покое! – прослезилась дочь, приводящая в чувства мать.

– Что молчишь, дрянь? – продолжала женщина.

– Советую и тебе замолчать, пока твои мозги не расползлись по полу – сказал подоспевший на перебранку террорист, наставив дуло пистолета на ее затылок.

Женщина угомонилась и села на место.

Скоро появился и посредник, на сей раз посланный только что прибывшим мэром. Мне казалось, я собственноручно его расстреляю. Но это все были нервы. Хоть на этом ему спасибо. В отличие от тех мощных кабанов, которые не решаются проникнуть в стены здания, этот посредник был подобен жалкой овечке, добровольно проникнувшей в логово волков. Мэр требовал к трубке главаря. Главарь с какой-то странной улыбкой взял телефон, включил громкую связь и преподнес к микрофону. Завязался любопытный разговор. Это был первый разговор, который был доступен нашим ушам. Все предыдущие телефонные разговоры от нас тщательно скрывались.

Мы не могли слышать речь мэра и слышали с зала только ответы, исходившие от главаря. Гудевший зал резко смолк. Выслушав мэра террорист, разъяренно крикнул в ответ:

– А теперь послушай ты! Ни один заложник из этого здания не выйдет, по крайней мере, живым. Пока мы не получим наперед деньги и не убедимся, что обеспечены транспортом. Уже полночь. У тебя осталось восемь часов». После этих слов главарь смело повесил трубку. На обратные звонки он уже не отвечал. Женщине, которой уже случалось терять сознание, опять стало не по себе. Пока ее приводили в чувства, я опять ушел в раздумья. Неужели это было так сложно согласиться на условия, которые от них требовали? Или мы, может, не «стоили» этой суммы? И опять я начал думать о таймере обратного отсчета, о заминированном здании… пока меня не отвлек один из этих злых клоунов в масках.

– Пойдешь со мной. Поможешь мне – сказал он.

«Чертовщина, почему именно я?» – подумал я, но выбора не было, и я пошел за ним. Признаться, дурного предчувствия и повода для отказа не было. Мы знали, что нашим жизням ничего не угрожает и это заставляло нас держаться и не впадать в истерику. Террористы должно быть понимали, что накаленная обстановка ни к чему хорошему не приведет, и старались быть обходительней с нами. Картина, увиденная мной, заставила меня твердо в этом убедиться: в помещении, в которое меня привели, стояло несколько десятков точно таких же баллонов с водой, какие стояли в зале. Я был поражен. Мы все полагали, что водой нас обеспечивали представители власти. Это было просто невероятно! Я был разочарован бесповоротно.

Я взял несколько баллонов. Человек в маске тоже взял несколько баллонов, и мы поднялись наверх. По пути обратно я размышлял об этом человеке. Мне хотелось сорвать эту чертову маску с его лица и посмотреть на него. Я был уверен, что за этой маской не такое суровое лицо. Что-то побудило его к этому страшному поступку. Неужели только нужда в деньгах? Я не понимал. Мне так хотелось с ним заговорить, но я боялся. Да и с чего это вдруг мне с ним разговаривать. Мне, заложнику, который подчиняется ему; он в свою очередь главарю. Он был такой же заложник, как и я: заложник своего положения.

Когда мы вошли в зал, все отбросив свои телефонные и прочие разговоры, побежали к баллонам с водой. Еще чуть-чуть и они снесли бы и меня и террориста с баллонами. Вот она – человеческая сущность: минутами ранее они все мило разговаривали друг с другом, поддерживали… а как только дело коснулось собственных потребностей, они проявили себя в истинном лице. Что греха таить? Каждый был заинтересован в спасении собственной жизни. Я сел на место. На сей раз подальше от этих типов. Удовлетворив свою потребность в воде, все снова расселись по местам и опять принялись за телефоны. Посредника в этот момент проводили к выходу и категорически отказывались что-либо обсуждать по телефону. И опять атмосфера начала накаляться и опять стало невыносимо. В этот момент я взглянул на разряжающийся телефон. Бесшумный режим, время – без десяти час, тридцать четыре пропущенных вызова: тридцать три от матери с отцом и один с неизвестного номера. От Оли звонка я не получил. Но сердцу хотелось верить, что этот самый звонок с неизвестного номера был от нее. Если это не так, то вероятно она просто не знает, что я здесь. Пока мой телефон окончательно не разрядился, я, недолго раздумывая текст сообщения, отправил матери: «Мама, папа, я вас люблю». И только в этот момент у меня сдали нервы, и я просто расплакался. От мысли, что могу больше никогда их не увидеть, от мысли об их нескончаемом горе, от мысли ненужности никому, кроме этих двух людей! Никому! Мне стыдно за проявленное в тот момент малодушие, но я действительно жалел себя, свою жалкую, тусклую, малополезную жизнь. И, бросаясь из крайности в крайность, начинал искать утешение в смерти. Быть может, смерть – вовсе неплохо: она избавит меня от этого тяжкого бремени.

Глава XI. Погибнуть в отсвете

Я собрался духом и старался больше не раскисать. На сцену, вышли два человека в костюмчиках (вероятно приближенные мэра), и как подобает людям их профессии, дипломатично объяснялись… М-да. Нужно было только видеть их лица. Хоть на минуты они оказались в нашей шкуре и пережили то, что переживали мы. «Наверное, это очень страшно, когда ты находишься чуть ли не под прицелом, и в тебя в любой момент могут выстрелить? И какого черта мы все еще здесь?» – хотелось мне их спросить. Весь город стоял на ушах, включая все верхушки. А мы все еще были здесь: голодные, агрессивные, униженные. Мы сидели уже более пяти часов, а нас не снабдили ничем, ни водой, ни едой! Ничего мы от них не добились кроме празднословия! Мы не понимали, в чем дело, и что можно было обсуждать на протяжении пяти часов: штурмом нас брать не имело смысла, разминирование тоже исключалось, поскольку мины находились черт знает, где. Так почему же нас не выкупили? Опять эти телефонные звонки от мэра, который мог обсуждать свои намерения только за стенами здания. Все это настолько начинало раздражать, что становилось смешно. Я хотел было встать – и будь что будет… Но нет. Нужно было всего лишь выиграть время. В конце концов, я мог бы быть застрелен несколькими часами ранее, вместе с теми несчастными, попытавшихся сбежать, если окончательно усомнился, что спасение придет извне. Надежда должна была умереть последней.

Переговоры с мэром по телефону не приносили результатов. Под сомнение ставили разговоры, которые велись тайно, вне зала. Террористы окончательно обозлились на представителей власти – в этом они были не одиноки. Ситуация начала выходить из-под контроля. Массовые волнения уже нельзя было предотвратить. Голодные и озверевшие люди начали ненавидеть террористов, власти, друг друга. В зале произошла первая драка. Их вывели из зала и застрелили. Два «особо важных типа», которых отправил на переговоры мэр, пришли в неописуемый ужас. Как они нелепы были в этот момент: за дорогими костюмами и откормленными животами не было ничего мужского. По их лицам было видно, что они готовы были плюнуть на все и рвануть к выходу. Стоило бы переодеть этих вельмож в простые одеяния и посадить в зале с нами, они стались бы такими же, как и мы – беззащитными. Разница между нами и ними была в том, что мы беззащитны всегда. Наконец, после непродолжительных и тщетных переговоров эти несчастные с красными от ужаса лицами ушли.

Во втором часу, кого-то все-таки решили выкупить. За четыре часа чей-то родственник собрал достаточно приличную сумму и собирался выкупить одного из заложников. Какое дешевое это было зрелище! Я думал, что самым дешевым представлением в моей жизни был этот концерт с этими провинциальными дешевыми певцами и певичками. Теперь же они сами сидели в первых рядах в своих нелепых одеяниях и молча наблюдали за происходящим. Странно, что их никто не бросился спасать. Вероятно, их продюсерам, или как их там, было не выгодно вкладывать в их спасение деньги, которые у них определенно имелись, и это вполне логично. Они с легкостью нашли бы им замену. Незаменимых людей в искусстве нет. Другое дело – если ты действительно талант.

И кого же пришли спасать? Так я и думал. Девушку, которую не так давно бросил в беде обеспеченный любовник. Неужели передумал? Нет, не передумал. К моему удивлению, ее пытался выкупить ее муж. Она смело подошла к одному из террористов и передала трубку. Мы все наблюдали за этой картиной, как за кульминационным моментом остросюжетного фильма, вероятно ожидая, что этот вопрос касается спасения всех.

– Этих денег мало, братец – сказал человек, внимательно выслушав и, пристально разглядывая девушку, – Она у тебя такая хорошенькая, а ты за нее сто тысяч рублей предлагаешь всего-то? Дешево ты за нее готов отдать, однако… Нет. Но я сделаю скидочку. Я продам тебе твою же бабу за миллион, как минимум… рублей. Конечно. Что?! Ну ладно. Полмиллиона, ну как?.. Хорошо. Четверть миллиона и забирай! Не такая она уж и дорогая. Видели девок и аппетитнее – засмеялся он и его дружки подхватили его смех. – Что?! Это ты перегнул. Короче. Надумаешь, звони!» – твердо сказал он и бросил трубку. Дальше он что-то сказал девушке. Та, как бы расстроилась. Потом он что-то ей сказал на ухо, и она задумчиво прошла и села на свое место. Через какое-то время она опять принялась за свой телефон. Я, как человек, которому было скучно, просто наблюдал за ней. Через какие-то пять минут она встала и опять подошла к человеку в маске, который говорил с ее мужем. Вскоре они вышли. Я сидел, пытаясь как-нибудь взбодриться, так как меня уже понемногу клонило в сон. Как же невыносимо душно было в зале! Казалось, что весь зал был заполнен углекислым газом. Чтобы занять себя чем-нибудь я наблюдал за людьми на первом ряду, особенно за дамочкой, которую я про себя называл актрисой, и за ее милой дочерью. Потом за людьми второго ряда, потом за людьми третьего ряда и так далее. Наконец очередь дошла до моего ряда. Везде было одно и то же: голодные, измученные, злые физиономии… И все такие разные: разных классов, возрастов, профессий, национальностей, вероисповеданий. Но в подобных ситуациях это не имеет никакого значения. В нас течет одна кровь и правит одно желание – спастись. Нищий ты или богач, нефтяной магнат или грузчик, американец или русский, православный или мусульманин – об этом начинаешь думать в последнюю очередь, когда всем угрожает одна беда. И в те минуты об этом действительно никто не думал. Страх во имя спасения исключительно собственной шкуры был оглушен, и везде наблюдалась картина человеческая взаимовыручки. И в ту злосчастную ночь я в этом убедился окончательно. Люди старались сделать так, чтобы облегчить общую участь. Некоторые очень хорошо подружились, а некоторые так и оставались сами по себе, как я, например. За все время я так и не завел себе ни одного дружка (мне хватило и одного!) Но не все люди одинаково уроды. За это время абсолютно незнакомые чужие друг другу люди, сделались такими близкими и это меня трогало. Почему-то я думал обо всем, но только не о том, что через несколько часов нас всех может разнести на куски. Опять мы ждали переговоры, опять этих посредников, опять эта пустая болтовня… От духоты мне казалось, что я потеряю сознание и умру, не приходя в себя, и так и не узнав, чем все закончилось. Так, я решил выйти на свежий воздух, заодно сходить в уборную. Я вышел из зала со своим «провожатым».

Глава XII. Наш путь не отмечен

В мужском туалете все кабинки были заняты. Как ни странно, мой гуманный провожатый предложил мне, если уж так не терпится, зайти в женский туалет. Не время было думать и говорить о своих принципах, и я зашел. Провожатый остался в коридоре. Выходя из кабинки, я обратил внимание на звуки, исходившие из соседней кабинки. Я понимал, что не один, но не понимал, почему человек в кабинке вышел без провожатого. Я не стал ломать голову над этим маловажным вопросом. Вымыв руки, я просто задумался. Не помню о чем, но не о побеге точно. В эту минуту из кабинки вышел мужчина. Я сразу определил по одежде и телосложению, что это «один из них», хоть он был и без маски. Через мгновенья, одеваясь на ходу, выскочила девушка. Та самая, за которую муж с миру по нитке собрал деньги и хотел выкупить. Я просто замер и вылупился на них. Я был вне себя. Хотя мне-то что с того? Но мне стало так досадно за ее мужа.

– Что уставился? Пошел вон! – крикнул мне террорист, закуривая сигарету. Я, как подстреленный вышел оттуда. И вместе с поджидавшим меня, другим террористом, направился обратно в зал. Я оглянулся и увидел, как в женский туалет, взбудоражившись от ожидания, зашли еще два террориста.

– Постой! – сказал по пути мой провожатый, – Нужно принести еще несколько бутылей с водой»

Я молча кивнул головой и пошел с ним, думая по пути д о тех несчастных людях в зале, которым если и не суждено спастись, то быть может, они не умрут в столь мучительных условиях.

– А почему вы позаботились только о питье? – спросил я, наконец, переборов трусость.

– Так уж распорядились сверху, решив, что в течение двенадцати часов заложники могут обойтись без еды. Наш закон гласит: «Привязал собаку на цепь, оставь ей воду». Но если ты голоден, я могу тебе кое-что дать.

– Нет, спасибо, я не хочу уподобляться той суке, что в туалете, которая думает исключительно о спасении собственной шкуры – сказал я. Иначе я не мог ее назвать. Это был самый, что ни на есть животный инстинкт и слово «сука» как никакое другое было к месту.

Видя, что мой провожатый не очень агрессивный, я попробовал заговорить с ним о его судьбе. Я начал расспрашивать его о том, почему он здесь и он спокойно отвечал на вопросы. За это короткое расстояние, что мы прошли из этой комнаты до зала, я успел узнать от него, что он пошел на этот отчаянный шаг, чтобы достать деньги на лечение своего брата. Меня этот ответ не очень-то удовлетворил. Ведь убивать людей ради спасенья других – не столь благородное дело. «Чертов ублюдок! – думал я про себя. – Ах, если бы я не был таким худым и немощным, я бы накинулся на этого быка и прикончил бы на месте». В этот момент начиналась моя истерика. Истерический смех. В который раз я заходил в этот зал и снова садился, и каждый раз на разные сиденья. От истерики я уже думал прикинуться больным, чтобы меня, наконец, никто не трогал, чтобы я никого не видел, чтобы я просто очнулся у себя в постели, рядом с которой сидит моя мать и говорит мне, что это был всего кошмарный сон. И я, действительно был уверен, что я во сне. Я боялся, как бы в порыве этого состояния не совершить какую-нибудь проделку, за которую меня могли бы застрелить на месте. Я не знал точного времени, но предполагал, что было около двух часов ночи, а может и меньше. Телефон разрядился окончательно и отключился. А спрашивать у кого-то время было нежелательно. С каждым часом агрессия у людей возрастала.

Глава XIII. Услышьте нас на суше!

Мне очень хотелось спать. Есть хотелось тоже, но меньше. Некоторые в зале уже спали, в основном дети, с которыми были их родители. Но я даже думать об этом не посмел бы. Оставалось всего каких-то шесть часов – каких-то триста шестьдесят минут.

Прошло совсем немного времени. Свершилось то, чего все так ждали. Человек в маске, которого я все время принимал за главаря, вышел на сцену и громко сказал в микрофон следующее (конечно, я не точно помню, какие именно он сказал слова):

– Деньги готовы, транспорт для отъезда готов. Молитесь, чтобы это не оказалось ложью.

По залу прошелся какой-то неистовый гул. Это был крик отчаянных душ, часами ранее утративших всякую надежду. А может, и нет. Может, я был единственный пессимист среди этих людей, кто не верил, не надеялся и уже не ждал. За эти прошедшие шесть часов я успел разочароваться во всех и во всем так, как не разочаровывался никогда. Признаться, у меня и времени на это не было. Я был готов умереть.

В первые минуты третьего (по моим неточным подсчетам) прибыл еще один посредник для переговоров.

– Деньги уже готовы. Отпустите их! – сказал посредник, тихо и не уверенно подходя к авансцене.

Неожиданно главарь начал смеяться. Его смех был все сильнее и сильнее. Мы недоуменно смотрели то на него, то на другого. Наконец, он остановился.

– Прошу вас будьте серьезны! Хотите, я останусь? Только отпустите их – настаивал посредник.

Люди замерли в ошеломлении, и у них появилась какая-то надежда. Казалось, вот-вот принесут деньги и все закончится.

– Кто-нибудь понял, почему мы здесь? – обратился он в микрофон к публике. – Того кто, это уже знает, мы отпустим.

– Я знаю – промолвил и привстал один из сидящих на первых рядах. И в этой гробовой тишине его услышали все.

Воспользовавшись смелостью одного, поднялись еще двое.

– Выйдите сюда на сцену – приказным тоном сказал главарь и трое мужчин поднялись на сцену.

– Так-так. Значит, самые умные. Вы точно знаете, зачем мы здесь? Смотрите не ошибитесь! – сказал он и многозначительно посмотрел на посредника.

– Да – поочередно проговорили все трое нерешительно.

– Тогда мы вас отпускаем – сказал главарь, повернулся к ним спиной, и в следующую же секунду расстрелял из автомата всех троих через плечо. Парнишка оказался прирожденным стрелком и все, трое полегли намертво.

Настала очередная гробовая тишина, которая быстро нарушилась отчаянными воплями. Я же сохранял невозмутимость и внимательно следил за действиями этих людей. В голове не укладывалось, что все это значит.

– Ну вот, мы вас отпустили. Да примет Всевышний ваши души. Хе-хе! – он засмеялся, затем резко вернулся к посреднику и продолжил. – Так не пойдет. Вы чуть было не сорвали спектакль. Я хочу, чтобы этот спектакль имел неожиданную развязку. А до конца… – посмотрел он на часы, – а до конца еще пять половиной часов.

Посредник стоял по стойке смирно, не отводя глаз от трупов. И как он только не обделался! У его «предшественников» были слишком дорогие костюмы, поэтому они не обделались. А почему этот смельчак не обделался? Я бы точно обделался.

– Послушайте. Будьте человеком слова. Деньги и транспорт готовы. Отпустите их! – еще жалобнее проговорил посредник, набравшись духа. Главарь изучающим взглядом смотрел на его перепуганное лицо в течение десяти секунд.

– Что тебе, сукин ты сын, обещали за их освобождение? – задал он сначала один вопрос, потом целый шквал. – Может быть повышение на службе? Райскую жизнь до гроба? – с ухмылкой спросил главарь и несильно ударил его по лицу. – Хочешь, я застрелю тебя? О тебе снимут репортаж, дадут посмертную медаль. Ты же жаждешь славы, не так ли? Или ты думал, что ты выведешь этих людей отсюда, и тебя на выходе будут качать на руках, как героя?.. Давай-ка вали отсюда! И не зли меня!.. Шакалята! – так он называл своих подчиненных. – Выведите его отсюда.

Тот действительно был огорчен таким исходом и, семеня шагами, спустился со сцены и в сопровождении двух «Шакалят».

Глава XIII. Спешите к нам!

Тем временем условия в зале становились все более не выносимыми. Была совершена вторая попытка побега. Как я позже выяснил, одного из их людей замочили прямо в унитазе. Наверняка, это сделал кто-то очень сильный. Ведь террористы все как на подбор были крупными бычками. Черт возьми, чтобы подготовить террориста, требуется не год и не два. Это и силовые учения, и самые изощренные «лекции «по психологии». Неужели возможно тщательно скрывать свой лагерь в течение многих лет, чтобы потом выводить свои войска, готовые беспощадно убивать? Наши спецслужбы работают хорошо, но почему-то не всегда им удается выйти на их след. Каким же продуманным нужно быть для этого! Да, черт возьми, это целое искусство, быть хорошим преступником.

Что касается побега, то теперь нам и вовсе запретили выходить из зала даже в сопровождении.

– «Терпи, Вася, коли невтерпеж. Терпи, ведь все равно помрешь…» – напевал один из «шакалят» в микрофон, комментируя, таким образом, запрет похода в туалет.

Я спросил у одного подростка о времени. Было три часа. Я сел на свое место и пустился в глубокие раздумья. От них меня оторвал внезапно подошедший ко мне мужчина.

– Я смотрю, вы тоже один? – спросил он.

– К счастью, один – вздохнул я, – Не хотел бы, что бы кто-то из моих родных оказался здесь.

– Я тоже один – сказал он.

– А где ваша семья? Им тоже повезло?

– Я же вам сказал, что я один.

– Простите, я думал…

– Один я, один – присел он рядом. – Кому я нужен больной. Общество отвергло меня, как волки отвергают старого уже ни на что не годного волка. И правильно заметил Карл Маркс: в капитализме человек человеку – волк. И мы действительно все больше и больше напоминаем не цивилизованное общество, а стаю волков.

– Вы читаете Маркса? – спросил я.

– Читал. Но никогда его не понимал и даже порицал. Потому что сам был некогда капиталистом.

Я не стал задавать вопросы, хотя видел по его лицу, как он изголодался по общению. Мне было решительно все равно. Я тоже захотел почувствовать себя тем самым равнодушным «волком», который решил пожить последние, быть может, часы жизни для себя, ни о ком не волнуясь. Волновался я лишь о матери и отце. Когда я увидел, что Оля мне ни разу не позвонила, мне стало все равно на нее и на всех остальных. А может, она просто не знала, что я здесь. Но нет, я уверен, что знала. В таких ситуациях и всплывает все наружу: кто есть кто. Интересно, как бы она себя повела, если бы квартира досталась мне? Но у меня нет ни квартиры, ни колес, ни девушки. Господи, о какой квартире идет речь? На кону моя жизнь.

От мыслей меня отвлек новый товарищ.

– Вы что-то сказали? – неловко спросил я.

– Я говорю, что даже вы меня не слушаете.

– Простите, отвлекся.

– Так я говорил о Карле Марксе.

– Что вам до Маркса и тем более мне?

– Вы никогда не задумывались, почему террористические акты совершаются исключительно против простых граждан?

– Что? Что-что? – заикнулся я.

– Не задумывались, почему ни разу в заложники не были взяты банкиры, депутаты и прочие?

– Нет, не задумывался. Наверное, потому что они защищены.

– А не задумывались, почему на войне погибает простой люд?

– Нет, черт побери, не задумывался! Что вы хотите от меня? – огрызнулся я.

– Вы еще совсем молодой и глупый – сказал он тяжко выдохнув. – Что, в сущности, террористический акт? Это микро война, нацеленная на осуществление чьих-либо замыслов и интересов, путем захвата заложников. И на любой войне, масштабной или локальной, всегда страдают невинные люди… Террористические акты и войны полезны с точки зрения биологии, а именно с эволюционной точки зрения, которую давным-давно предложил Дарвин. Это своего рода очистка земного шара – продолжал он отстраненно.

– Вы, простите, но вы психопат.

– По теории эволюции, выживать должны физически сильные, более приспособленные к жизни особи, но в мире людей все обстоит иначе. Понимаете к чему я?

– Нет. Мне сложно вас понять. Вы биолог? Фанат Дарвина? А, может, действительно психопат?

– Кто я такой я объясню позже. Если не взорвется бомба. То, о чем я говорю – это не абстрактные темы. Они актуальны здесь и сейчас. Согласны?

В эту минуту я понял, что имею дело с очень странным, но соображающим человеком, хоть и не очень приятным. И, признаться, ему в какой-то степени удалось меня заинтересовать.

– Полагаете это тоже очистка? Если да, то… какова же цель этой очистки? – спросил я, выдержав паузу и успокоившись.

– Двадцатый век – начал он, – с его технологиями и прорывом в медицине подарил Земле пять миллиардов человек. И, по странному стечению обстоятельств, испанская чума, унесшая треть населения, обе мировые войны пришлись именно на двадцатый век. И Гитлер, мать которого хотела сделать аборт, все-таки появился на свет… Это была не столько политика, сколько природа. Природа – самый жестокий тиран. Как ни прискорбно это признавать, она избавляется от нас, если не видит в нас смысла.

После недлительного молчания он продолжил:

– Мы просто незначительные детали природного механизма… Я знаю, что вы сейчас думаете. Вы думаете, что я сумасшедший. Многие думают, что я сумасшедший, потому что у меня есть собственное мнение. Общество, мыслящее стандартно и стереотипно, таких людей презирает и избегает. Да я сумасшедший! И пусть! – он вдруг повысил голос. – Но почему бы нам всем не сойти с ума и не заявить: мы люди, мы имеем право жить, раз мы родились и мы нужны!

– И… – затянул я свое предложение, поглядывая на него уже более заинтересованно, – как вы думаете, для чего мы?

– Большинство из нас живет, чтобы есть и размножаться. Сугубо биологическая задача, ни чем не отличающая нас от животных. Но мало кто понимает, что человеческий мозг – невероятно мощный генератор. Он генерирует мысли, и каждая из этих мыслей осуществима, если приложить усилия. Но мы этим не пользуемся. В школе на уроках биологии нам усердно твердят, что мы – животные; на уроках физики, что мы – совокупность атомов, на уроках обществознания, что мы – члены социума. А на уроках истории нас убеждают, что мы подопечные государства, которое всегда все делает для нас. И ни по одному предмету нас не учат тому, что мы люди, черт возьми! Мы – особое творение природы, что мы можем абсолютно все!.. Наши учителя во всем виноваты, они работают по программе деградации личности, по которой учились сами у тех, кто учился по этой же программе сотни веков. Школа – это идеальное решение для уничтожения в человеке личности с дальнейшим порабощением некрепких и впечатлительных умов. А дальше все проще: готовый выпускник, которому одиннадцать лет внушали, что он не несет ответственность за себя, а делают это вышестоящие, и им надо подчиняться – будь то это учитель или директор, или бог или правитель. И он входит в новую жизнь, осознавая свое ничтожество. И знаете, этим ничтожеством он и остается. Он живет как животное, соединение атомов, член общества, подопечный государства – но только не как личность. Он не использует и сотую долю того, что ему дано. И большая часть из нас об этом даже не задумывается. Мы живем, довольствуясь инстинктами. Инстинкты делают из нас потребителей.

– Вы точно сумасшедший. Но это даже интересно общаться с сумасшедшим… – сказал я, раскинув челюсть.

– Но как же так? Неужели в этом и есть смысл жизни? Неужели мы приходим в этом мир, чтобы просто поесть? И, оставив потомство, умереть? Неужели нет более высоких целей? И почему нам действительно никто не говорит правду, которую сказали вы?

– Вот! Этого я и добивался! Именно этот вопрос я и хотел от вас услышать. Вы когда-нибудь задавали себе эти вопросы?

– Я? Нет. Я раньше не думал об этом.

– А кто-нибудь из сидящих здесь людей, об этом думал? Уверен, что нет. А если эти люди и выживут, они задумаются об этом? Кто из этих заложников пересмотрит свою жизнь, если выживет? Их разум проснется, чтобы начать мыслить и понять, для чего дан второй шанс?

– А если не будет второго шанса? Если за нас не заплатят выкуп и нас взорвут?

– Кто будет в убытке, кроме террористов? – усмехнулся он. – Ваши родственники и друзья погорюют о вас, и продолжат жить своей жизнью. Солнце, которое вы не увидите, все так же будет всходить на востоке, и садиться на западе; люди будут рождаться и умирать, а о вас не вспомнят даже ваши собственные внуки. Знаете, мой юный друг, наша жизнь и так никчемна, но мы делаем ее еще более никчемной, чем она есть.

– Я знаю, – продолжил он после небольшой паузы, – вы сейчас задали мысленно себе вопрос, зачем вам спасение. Большинство из этих людей этого не сделают. Они станут героями новостей, может даже, заработают на этом, но, в конце концов, они все равно когда-нибудь умрут, ничего не поняв.