Читать книгу "Чек за жизнь"

Глава XIV. Наш SOS все глуше, глуше

Главарь сказал несколько слов в микрофон. Он объявил, что в зал принесут последние двадцать бутылок с водой. Когда их принесли, люди набросились на них. Мы же остались наблюдать за ними. Из-за последней бутылки произошла драка между коренастой женщиной и слабым физически мужчиной. Поднялась всеобщая паника.

– Ими сейчас управляет животный инстинкт самосохранения – прокомментировал таинственный незнакомец, – но даже животные порой себя ведут более адекватно.

– Вы точно биолог – усмехнулся я.

– Нет, я не биолог – ответил он, усмехнувшись в ответ.

– Тогда… психолог?

– Нет. И не психолог. Вам действительно интересно, кто я?

Послышался выстрел. Застрели неугомонного мужчину, затеявшего драку с женщиной.

– Главарь – парень весьма не глупый. Он продумал все до мелочей, – внезапно оборвал он тему. – В большинстве случаях природа награждает большим умом тех, кто нужен для великих целей. Какова цель этого человека? Уничтожать, грабить, разрушать? Какое все-таки счастье, что Шекспир или Пушкин при таком уме не сделались злодеями! – засмеялся он. – Они и другие великие люди посвятили свою жизнь совершенствованию мира и человечества, а мы предпочли их творениям грязные, разлагающие нас изнутри, ток-шоу. Нам ставят в пример потаскух и трансексуалов, вылезших из нищеты и теперь блистающих на экранах. И мы восхищаемся ими, поклоняемся им, хотим стать как они. И очень жаль, что такие личности, как Гагарин, для нас больше не герои…

Каждый из этих людей стремится к спасению своей плоти, которую нужно кормить, держать в тепле, ублажать. Но никто не понимает, что духовно мы мертвы. Кроме одного человека – человека, который все это тщательно запланировал и инсценировал, а теперь наслаждается своим «спектаклем». В его понимании спасение душ заключается совсем в другом. Он – психопат: он либо убьет вас всех нажатием одной кнопки, либо освободит вас, но уже другими людьми.

– Полагаете, что деньги здесь не причем?

– Деньги здесь не причем. Это политика духа.

– То есть дух политики – поправил я.

– Нет. Политика духа. Одного очень больного и беспокойного духа.

– Что же здесь на самом деле твориться? Это реалити-шоу? Может, нас снимают камеры? Но почему нас тогда убивают? Что это за забава? А может, и бомбы никакой нет?

Он многозначительно ухмыльнулся. В этот момент я начал понимать, что это одинокий странный человек мне нравится.

– Так кто вы?

– Ладно, как и обещал, я расскажу вам о себе. Я бывший предприниматель. У меня было несколько видов бизнеса и легальных и нелегальных. У меня был коньячный завод, и я организовывал экспорт марихуаны. Я был одним из крупных бизнесменов до начала девяностых. У меня был почет, слава, золотой статус в обществе, невероятное количество любовниц. Меня обожали и уважали. И я думал, что мне ничего в этой жизни не нужно кроме этого. Потом началась перестройка, инфляции, часть денег прогорела. Но я по-прежнему имел источники дохода, друзей, почет, любовниц. За шестьдесят лет я был женат шесть раз. Трое детей: один от меня и двое приемных. У меня было все, пока… – он сделал паузу, – меня не сразила болезнь. Я не фаталист, но знаю, что меня наказала судьба. Я ни разу не пил спиртное, зато травил этой гадостью других, и обогащался за счет этого. На пятьдесят пятом году жизни у меня обнаружили опухоль в легком. Я потратил на лечение все, оставшиеся после инфляций, деньги. Когда вылечился, потерял все. Когда жена узнала, что у нас теперь нет ни гроша, она мне прямо заявила, что лучше бы я умер. «Зачем тратить деньги на спасение никчемной жизни?» – я как сейчас, помню эти слова. Дети выбросили меня из собственного дома. Благо у меня была в этом богом забытом городе однокомнатная квартира, доставшаяся от матери и теперь я живу здесь… Нет, вы не подумайте, я не давлю на жалость. Вы хотели узнать кто я, я и ответил.

– Подумать только, как подло поступает с нами судьба! Вы спасли свою жизнь, потеряв все и всех, чтобы здесь сегодня умереть? – воскликнул я.

– Сегодня или завтра – какая разница? Мне уже все равно. Но я буду знать, что моя жизнь была не напрасна, если мне удалось хоть как-нибудь повлиять хоть на одного человека.

– Вам это удалось! – сказал я, чтобы как-то его подбодрить. – Я поражен. Если переодеть из простолюдина в хороший костюм, из вас получится превосходный оратор.

– Одежда ничего не решает. Можно и в тряпках быть королем, а можно и в хорошем костюме вести себя как пастух.

– Простите, что огрызнулся. Мне очень импонируют ваши знания. Вы удивительный человек.

– Знания говоришь? Знания сейчас никому не нужны. Более того, они никому не выгодны. Они упрощают конкретному индивидууму жизнь, не более. Знания делают человека свободной личностью, а не частью толпы, а свободная личность всегда отрыгивается из толпы с рабским менталитетом, как инородный предмет. Как, впрочем, я. А знания? Они, конечно же, важны, не спорю. Ну, к примеру, эти заложники, которых убили. Они не знали даже элементарного – как вести себя в случае террористического акта и пошли на поводу своих чувств. Если бы они имели хоть какие-то знания, они остались бы в живых. Правило номер один: не поддавайся панике и не провоцируй захватчика.

– Погодите. А что вы имели в виду, сказав, что знания никому не нужны и не выгодны?

Он пристально посмотрел мне в глаза и медленно проговорил:

– Допустим, я кое-что знаю, чего не знают другие из сидящих здесь людей…

– Господи, что? Скажите мне. Прошу! – резко прервал я его.

– Неужели вы во имя спасения остальных начнете что-либо предпринимать, если даже овладеете этой информацией?

– Да, конечно. Я бы сделал это.

– Вы смогли бы поделиться этой важной информацией с другими? Например, неожиданно выбежать на сцену, выхватить микрофон и громко объявить об этом, даже если это стоило бы вашей жизни?

– А что терять?

– Я вам поведаю исход: вас убили бы на месте. А люди, которым вы хотели помочь, сочли бы вас за ненормального. Потому что первым не нужен заложник, владеющий их секретной информацией, а последним не выгодно что-либо предпринимать, получив ее. Поверьте мне на слово. Они продолжили бы ждать манну небесную, батюшку Христа, Аллаха, Яхве, кого угодно, но только ничего не предпринимать. Потому что им так удобно. А ваша жизнь была бы принесена в жертву зря. А теперь вы понимаете?

– Почти – ответил я медленно и неуверенно.

– Общество не любит, когда его взбудоражат, теребят и трогают. Во все времена, народ любил жить в неведении, в незнании, просто потому что это удобно. Нас освободили от феодалов, но мы вскоре прокляли инициаторов манифеста об освобождении крестьян, и все равно вернулись к своим «хозяевам». Нас освободили от гнета царского режима, но мы все равно всплакнули о «последнем Романове». Так же было и после Сталина, на похоронах которого от неимоверно большого количества людей в давке погибла не одна тысяча людей. Мой юный друг! Мы безнадежные рабы на все времена. Но худшее из всего этого то, что мы ничего не хотим с этим поделать. Мы – рабы самих себя: своих ограниченных интересов, ограниченного кругозора и ограниченного мышления. Может быть, кто-то и не оказался бы здесь и сейчас в этом, забытом богом, провинциальном городке, на концерте этих дешевых переодетых клоунов, билет на которых стоит каких-то две тысячи рублей. Если бы «этот кто-то» когда-нибудь для себя решил, что есть и другие прекрасные города и страны, в которых можно побывать и даже жить, посещать более грандиозные мероприятия, общаться с интересными людьми. Стоит мне спросить любого из этих людей, почему он в этом сером угрюмом городке, а не где-нибудь еще, он сошлется на кого и на что угодно, но только не на свою собственную лень и нежелание быть не таким как все и жить не так, как все.

– Однако – прервал его, я с вами согласен. У меня есть возможность уехать работать за границу. Я знаю английский язык в совершенстве, и я хороший специалист. Но я не могу оставить родителей… А возможно, вы правы. В глубине души я просто боюсь перемен и выхода из зоны комфорта. Мне лень начинать жизнь заново.

– Так зачем ее продолжать? Умрите здесь и сейчас.

– Но я ведь могу изменить свою жизнь!

– А что мешает?

– Мне бы только выжить – улыбнулся я, уловив весь смысл его слов. Он тоже улыбнулся, поняв, что добился от меня того, чего хотел.

– Вы знаете, мне теперь еще больше хочется жить! – я не сдержался и начал плакать. – Какой я был дурак! Господи!

Я вдруг вспомнил матери и отце. Я никогда не понимал, как много для меня значат мои родители! Я бы все отдал, чтобы увидеть их. Теперь я люблю их еще больше за эту чудесную жизнь, которую они мне подарили, прелесть которой я недооценил.

– Плачь, когда хочется плакать. Этого не нужно стыдиться. Как бы я хотел услышать эти же самые слова от своих детей. Как бы мне хотелось, чтобы они пожалели о случившемся.

– Уж лучше бы они оказалась на вашем месте. Тогда бы они поняли, что деньги – далеко не все.

– Жизнь их уже наказала такими же детьми, как они сами.

Глава XV. И ужас режет души напополам

Я поднял голову, вытер лицо и собрался с духом. В этот момент я глотнул глоток нового воздуха, как новорожденный. Ибо я действительно с этой минуты почувствовал себя новорожденным человеком. В следующие минуты, забыв о своем собеседнике, я окунулся в раздумья и, кажется было, на минуты две или три заснул. Меня разбудила суета женщины с детьми.

– Простите, пожалуйста. Он уже не мог терпеть – начала она было оправдываться.

Ее ребенок «справил свою нужду» прямо под сиденье.

– Не стоит. Все в порядке! – ответил я.

– Вы знаете, я отвела его в женский туалет и… – тут она начала часто глотать воздух, как то бывает у астматиков.

– С вами все хорошо? – задергался я.

– Там какая-то голая тетя с перерезанным горлом – докончил ее фразу ребенок.

У меня прошлись мурашки по телу.

– Глупая женщина, очень глупая – сказал мой собеседник, который тоже слышал все это. – Неужели она поверила, что после всего, что она позволила с ней сделать, ее так просто отпустили? Это же мусульмане!

– Вот именно что они мусульмане, где слово данное мужчиной? Они обещали ее освободить, почему они не сделали этого? Почему они так поступили с ней? – спросил я.

– Они сдержали свое обещание. Для этой несчастной девушки и для людей, убивших ее, понятия «спасение» и «освобождение» были не идентичны. Они думают, что сделали благое дело, убив ее. Ведь таким образом, они освободили ее душу из грешного тела.

– Но перед этим хорошенько воспользовались! Уроды! – разозлился я.

– Я не удивлен таким поступком. Во время учений им приходится воздерживаться от интимных связей. Считается, что это делает их более возбужденными и агрессивными.

– Откуда вам это все известно? – спросил я недоумевающе.

– Да так. Читал… – ответил он и отвел взгляд.

Я глубоко выдохнул. Дышать уже было невозможно. Понятно было, что нужду под сиденье справил не один этот ребенок. Я поднялся на сцену и подошел к террористу, у которого был телефон. Сам не помню, как это получилось. Наверное, нехватка свежего воздуха усыпила мою бдительность, и я потерял чувство страха. Как это ни странно, но мне действительно на тот момент было все равно, я уже был не прочь быть убитым.

– Тебе чего? – сказал террорист с телефоном, развалившись на стуле и покусывая зубочистку.

– Дай трубку. Маме хочу позвонить – сказал я с абсолютным спокойствием. Краем глаза я увидел, как остальные стоящие на сцене повернулись и посмотрели на меня.

– Маме? Мама – это святое. Держи – ответил он и протянул телефон.

Я даже удивился, что он так сразу дал мне телефон. Секунд десять я смотрел на его протянутую руку с телефоном и думал: «Господи! И у этого зверя есть душа»

– Ты долго будешь смотреть на него? – засмеялся он.

Я взял телефон, посмотрел сначала на время. Было три с половиной часа. Потом я набрал номер мамы. Я слушал гудки и смотрел на парня с зубочисткой во рту.

– Алло. Кто это? Алло! – раздалось в трубке телефона.

– Мама…

– Сынок! Андрюша, милый! Сынок, ты живой? Ответь мне, ради бога! – кричала мама, давясь слезой.

– Да, мама, я живой со мной все хорошо.

– Сынок, что они от вас хотят? Что?! Хочешь, я приду и буду просить у них на коленях, чтобы тебя отпустили? Я приму их веру, я стану их рабой… Господи, я на все готова! Скажи, чего они хотят.

– Приди в себя, мама. Я лишь хотел попросить у тебя прощения за все. Прости, что повышаю иногда на тебя голос, что ругаю вас с отцом, что провожу мало времени с вами. Прости, за все прости.

– Не говори так, сынок. Мы еще увидимся.

– Мама, просто скажи, что прощаешь меня и все.

– Нет, я тебя не прощаю, – плакала она навзрыд – ты нужен мне живой, я не смогу жить без тебя, я не буду жить без тебя…

– Ради бога, мама, перестань. Нам всем нелегко.

– Сынок, Андрюша… Ты должен жить, ты должен. Оля она… Она тебе не сказала. Оля ждет ребенка.

– Что ты сказала? – опешил я.

– Пятый, отбери у него уже трубу. Нам должны позвонить, ты же знаешь – сказал главарь парню, отдавшему мне телефон.

– Да, Шакал – сказал он, встал и отобрал у меня телефон.

Хоть это было не очень приятно, что он не дал мне, возможно, в последний раз в жизни поговорить с матерью, но я все же поблагодарил его за этот звонок. Я спустился в зал. Мысль о том, что у меня будет ребенок, не давала мне покоя. Я как бы и был счастлив, но был окончательно настроен на худшее и понимал, что ребенка своего никогда не увижу.

Я сел на свободное место в первом ряду. На сцене появился новый посредник, но мне уже было все равно. Сколько их было, но за все это время никто ничего не предпринял. Зал ахнул и только я один ничего не понял. Протерев полусонные глаза, я вгляделся в прибывшего человека и просто не поверил происходящему. Я ущипнул себя, чтобы убедиться, что не заснул случайно на кресле. Но это был не сон. На сцене стоял сам мэр города.

Глава XVI. Выхода нет

Женщина, которая неоднократно теряла обморок, вновь потеряла сознание. К ней подбежали люди, я отвлекся на них. Люди в зале словно ожили, озаряясь надеждой. Когда заговорил Шакал, я вновь обратил внимание на происходящее на сцене.

– Гаврюша! С ума сойти это ты?! Собственной персоной?! Какие люди и без охраны! – обратился к мэру Шакал.

Гаврил Михайлович стоял, окидывая зал взглядом, как будто бы не обращая внимания на главного террориста.

– Вот чемодан с указанной суммой, на улице вас ожидает автобус. В 5.30 вы вылетите утренним рейсом в Нью-Йорк. Полная неприкосновенность обеспечена, как договаривались – сказал мэр со свойственной ему статичностью. Примерно в таком же духе и тоне он обычно читает и декларации на площадях и выступает на местных каналах.

Шакал залился смехом, встал и сделал несколько шагов к нему на встречу. Мэр отшатнулся.

– Эх, Гаврюша, Гаврюша. Тебе, наверное, не понравилось, что я сразу не встал и не уступил тебе место? Присаживайтесь, Гаврил Михайлович! – сказал он с каким-то сарказмом.

Этот был тот кульминационный момент, когда из участников спектакля мы превратились в зрителей. Мы наблюдали за этой картиной, затаив дыхание, как за просмотром остросюжетного фильма.

– Я все сделал, как мы договаривались. Чего ты еще хочешь? – сказал мэр, проигнорировав его шутку. Он был полон достоинства и невозмутимости. Он смотрел на Шакала как на пустое место, и Шакал смотрел так же на него.

– Я сделаю вид, будто бы не знаю, что твои люди меня надули.

– Что не так?

– Я просил твоих людей полностью тебя обезоружить. Когда я просил тебя обезоружить, имелось в виду не только лишить оружия, а сделать тебя полностью беспомощным.

– О чем ты, Шакал? Твои люди сами меня проверили на главном входе.

– Они тебя проверили, но упустили из внимания важный момент.

– Какой?

– У тебя под рубашкой бронежилет. Но это ничего. Если я захочу тебя убить, я могу пустить тебе пулю в лоб, и бронежилет тебе не поможет. Но расслабься. Я не хочу убивать тебя. Скажи, а лихо я тебя заманил сюда? Я ведь тебе практически обеспечил славу. Каким бы не был исход, Гаврюша, эти глупцы, – сказал он и направил дуло автомата на зал, – сидящие в зале, будут целовать тебе ноги и качать на руках, если, конечно выживут. Вот увидишь, так и будет. Я, скорее всего, этого не увижу.

– Я обещаю, что ликвидации не будет. Ты выберешься отсюда живым и твои ребята тоже.

Шакал вновь залился громким смехом. Он смеялся около половины минуты.

– Я-то выберусь отсюда, ты тоже. Ты можешь уйти прямо сейчас.

– Как это понимать? У нас был договор! – повысил тон мэр.

Шакал подошел к нему впритык, мэр чуть отстранился.

– Ты ведь уже надул меня с бронежилетом. Неужели ты думал, что имеешь дело с полным идиотом?

– Нет, Шакал. Я знаю о твоей точности и педантичности, поэтому я здесь. Если ты думаешь, что я надул тебя с деньгами, можешь их посчитать здесь и сейчас. Если сомневаешься в…

– Неужели ты думаешь – перебил его Шакал – что я поверил в то, что смогу так просто покинуть этот город с кучей бабок?

– Но это ведь был твой план – ответил мэр недоумевающе.

– И ты думаешь, я мог упустить это из виду? Ты прав. Я слишком точен и просчитал все до мелочей… так слушай. Побег с кучей бабок не входил в мои планы.

– Если ты планируешь сдаться, то это еще лучше. Я найму тебе хорошего адвоката, тебе сократят срок. Обещаю. Доверься мне.

– И как таких идиотов провозглашают мэрами – не понимаю. Есть такой анекдот, Гаврюша. В Америке судья приговорил подсудимого к ста восьмидесяти годам лишения свободы, но сжалился над ним и решил приговорить к ста годам. Так и в моем случае. Я террорист номер один, лишил жизней не один десяток людей. Мне нечего, собственно, будет терять. А ты ничего не понял в этой жизни. Но я попробую тебе помочь понять. Вот ответь мне, Гаврюша, какая разница между мной и тобой кроме разницы в цене одежды?

– Послушай, при чем тут это? Ты специально тянешь время? Меньше чем через час у вас вылет.

– Закрой свой рот и слушай меня! – разозлился Шакал. Если ты за всю свою жизнь не набрался ума, то я тебя заставлю поумнеть. Слушай меня и не перебивай. Мы же слушаем твой бред на площади собрания, хотя нам это и не интересно. Будь добр, теперь послушай ты…

– Да-да! – уловил он недоуменный взгляд мэра. – Ты не думай, что мы о тебе ничего не знаем – откашлялся Шакал и встал посреди зала спиной к мэру.

– И так небольшое лирическое отступление Я вырос на улице, ел жуков и червей, когда жрать было нечего, и вырос таким подонком, каким вы все меня видите. Мать пошла по рукам и наплевала на меня. Поэтому я патологически ненавижу женщин. Ты же, сука, – повернулся он к мэру, – жил в тепличных условиях, в добре и ласке, и как все современные мужчины до сорока лет кормился грудью матери. Но ты – такой же подонок, как и я.

Тут он действительно почувствовал сцену, прошелся по ней и начал толкать монолог, обращаясь в зал.

– Какая крайность лучше? Вырастает ли человек в нищете или богатстве, становится ли преступником или олигархом? Где грань между добром и злом? Кто знает? Для нас для всех зло имеет разную окраску и форму. Для меня главный преступник это ты – лицемер, прелюбодей, совратитель малолетних шлюшек. Я знаю о тебе больше, чем те, кто тебя прикрывает. А кто я? Я убийца. Сегодняшней ночью я убил алкоголика-охранника, жизнь которого не представляет ни для кого ценности, в том числе и для него самого; девушку, ставшей ширпотребом в угоду своих интересов; мужика, ударившего женщину ради бутылки воды и людей, которые повели себя как бараны. Я убийца и убил людей. А может я просто оказал обществу услугу? Я же Шакал. Я – санитар природы. Хе-хе! И все эти люди, которых я убил… да примет Аллах их грязные души.

– Почему это ты решаешь, кому жить, а кому умереть? – набрался смелости спросить мэр.

– Я не решаю. Я просто убиваю. Я преступник, я гниль, саркома общества, как и ты и многие другие.

– Хорошо. Я согласен со всем. Только отпусти их. Я принес деньги. Сдержи слово восточного мужчины, отпусти их.

– Ты любишь этих людей?

– Да.

– Я имею в виду этих обманутых кретинов, которые смотрят на тебя как на спасителя? Сколько раз ты их обманывал? Представляю, как они будут разочарованы, когда узнают.

– Они и так знают.

– Нет. Тех, кто это знал, я уже застрелил. Забыл сказать – языкастых людей тоже не люблю, особенно мужчин.

– Встань посередине и скажи всем этим людям, что ты их любишь и пришел их спасти. Солги, как ты это часто делаешь на площади собрания. Посмотри на них свысока, как ты это любишь делать. Извините, Гаврил Михайлович, кафедры нет.

– Хватит! – сказал мэр и протер лицо платком. – Думаешь, мне легко?

– Хорошо – ответил индифферентно Шакал. – Проси или убирайся.

Мэр собрался, глубоко выдохнул и выдавил из себя следующую фразу:

– Отпустите мою жену и дочь. Я прошу вас.

– Не слышу – сказал с издевкой Шакал. – Громче.

– Отпусти мою жену и дочь, ублюдок! – повторил сквозь зубы мэр.

Зал словно ожил. Шакал улыбнулся.

– На что ты рассчитываешь, а? – не выдержал мэр. – К чему это все? Хочешь убрать меня с должности? Хочешь, чтобы народ свергнул меня.

Шакал все так же улыбался.

– Нет. Народ тебя не свергнет. Тебе ли не знать свой народ? Как я уже говорил, какой бы не был исход, ты выйдешь отсюда для них героем… Мне надоело с тобой разговаривать. Давай быстрее. Ты хочешь забрать свою жену и дочь?

– Да. Прошу тебя, отпусти их.

– Ты знаешь, ты такой жалкий. Ты просто букашка. Стоящая букашка. Я могу тебя раздавить, но это как-то неудобно. Ты не мог бы встать на колени?

С первого ряда я совершенно точно увидел, как у мэра задергалась бровь. Чрезвычайно медленно он все-таки опустился на колени, вопреки сомнению всех находившихся в этом зале.

– Повтори-ка, Гаврюша.

– Отпусти их – сказал скрежета зубами мэр. На секунду мне показалось, что мэр хочет на него наброситься.

– Хорошо. А остальных ты не берешь? Хочешь совершить частичный выкуп?

– Нет, я хочу, чтобы они все остались живы. Здесь вся сумма.

– Но ты ведь пришел не из-за них – сказал Шакал, открывая кейс и перебирая банкноты.

– Я хочу выкупить их всех! – медленно, чуть ли не по слогам проговорил, мэр.

– Да, я поверю тебе. Послушай. Знаешь, как мы поступим? Раз ты пришел из-за двух человек, забирай их. Я возьму себе только две купюры, остальное можешь забрать – сказал Шакал.

– Поднимите девку и мать на сцену! – обратился он к подчиненным, закрыл кейс и вручил его опешившему непонятно от чего именно, мэру.