Читать книгу "Пляска смерти, или История кладбищ"

2. Роль церкви и армии

Не только бедность или принадлежность к низшим социальным слоям могли лишить человека могилы. С XVI по XVIII век и даже позже большая часть населения после кончины делилась на две группы: люди религиозные и люди военные.

Без надлежащего погребения могли остаться христиане, отлученные от церкви вследствие санкций духовенства. Те, на кого падало это позорное клеймо, не только исключались из общины верующих и лишались доступа к таинствам, им также отказывали в христианском погребении. Чтобы наказать отлученных, Церковь накладывала проклятие, в древности считавшееся самым страшным: она приговаривала к изгнанию, что означало бесконечные скитания и невозможность обрести вечный покой в могиле. Суровость этого наказания отразилась во фразе, брошенной в адрес нескольких отлученных от церкви правителей: «Да будет он навечно проклят, и да будет проклят тот, кто предаст его земле»[22]22
  Цит. по: Ragon M. Op. cit. P. 31.


[Закрыть].

Церковь отказывала в погребении не только отлученным. Полный список изгоев, аутсайдеров и преступников, о которых идет речь, содержится в Кодексе канонического права. Там были упомянуты «язычники, евреи, еретики, лица вне закона, богохульники, грабители и поджигатели церквей, самоубийцы, те, кого смерть настигла за смертным грехом (например, при прелюбодеянии, воровстве, по возвращении из публичного дома…)»[23]23
  Цит. по: Ragon M. Op. cit. P. 31.


[Закрыть]. Так что самые разные обстоятельства могли обречь усопшего на общую могилу или же на упокоение на обочине дороги, посреди грязи и городских нечистот, как это происходило в Средние века[24]24
  Urbain J.-D. L’Archipel des morts. Paris: Plon, 1989. P. 119.


[Закрыть].

Тот, кто не сумел исповедаться перед смертью, считался грешником, многие приходские священники отказывались хоронить такого человека в освященной земле. Вплоть до XVIII века священники не соглашались проводить церемонию погребения для покойников, не успевших собороваться. Случалось так, что прихожане протестовали против такого решения. Примером тому служит случай, произошедший в Париже через несколько дней после взятия Бастилии: «Кюре[25]25
  Католический приходской священник. – Прим. науч. ред.


[Закрыть] Сен-Жак-дю-О-Па отказывался хоронить одного работника, погибшего в результате несчастного случая и не успевшего собороваться. Местные жители, симпатизировавшие восставшим, сами повесили траурное убранство в церкви, зажгли свечи и принесли туда гроб с телом покойника, заставив кюре благословить его перед погребальной церемонией…»[26]26
  Цит. по: Ragon M. Op. cit. P. 32.


[Закрыть].

Отказать в погребении могли даже младенцам. Некрещеные новорожденные также попадали в глазах Церкви под категорию грешников. В то время многие дети умирали вскоре после рождения: по данным историков, около четверти из них не доживали и до года. Чаще всего их хоронили на отшибе, на особенном клочке земли, так называемом «неофициальном кладбище». Но при Старом режиме[27]27
  Старый режим, также Старый порядок, – термин, характеризующий политический режим, существовавший во Франции с рубежа XVI–XVII вв. до Великой французской революции. – Прим. ред.


[Закрыть] сохранялись и другие обычаи, еще более архаичные. Детей-грешников хоронили в толще башенных и церковных стен (в так называемых лимбах, ведь их души пребывали в лимбе, ожидая разрешения попасть в Рай). В некоторых регионах тела некрещеных младенцев клали «в половинки коры дерева, перевязанные веревкой»[28]28
  Georges E. Op. cit. P. 131.


[Закрыть].

Но самой суровой каре среди преданных анафеме, несомненно, подвергались самоубийцы. Их наказывали с таким фанатизмом, будто стремились стереть с лица земли. Совершившим самоубийство отказывали в любых обрядах, было запрещено хоронить их поблизости от церкви. Порой их тела вешали, сжигали или запечатывали в бочке и бросали в реку. Подобные наказания распространялись на всех, даже на представителей аристократии, в случае самоубийства. Так, например, указ Людовика XIV гласил, что «дворянин, убивший себя собственными руками, будет объявлен простолюдином, ему отрубят пальцы, замок будет разрушен, а леса вырублены»[29]29
  Georges E. Op. cit. P. 132.


[Закрыть]. Франция не была исключением, во многих других европейских странах – Англии, Пруссии, Испании, Австрии – отлучение самоубийц от церкви сопровождалось аналогичными мерами.

Хуже всего с самоубийцами обращались на протяжении всего XVIII века вплоть до Французской революции. Обнаженное тело виновного выставляли в людном месте на всеобщее обозрение, сердце пронзали колом – перед тем, как сжечь с отбросами[30]30
  Manceron C. Les Vingt ans du roi. Les Hommes de la liberté. Paris, Robert Laffont, 1972. P. 19.


[Закрыть]. А чтобы не оставалось сомнений в суровости наказания, в судебной книге, которой руководствовались в Париже, было сказано, что самоубийство – это преступление, которое должно быть «наказано как никакое другое»[31]31
  Строгое отношение Церкви к самоубийцам можно объяснить тем, что, согласно христианской парадигме, жизнь человека зависит от Бога и только он вправе решать, когда необходимо ее прервать. Самоубийца же покушается на право на жизнь, которое ему не принадлежит. Кроме этого, самоубийца не может покаяться за совершенный грех, поскольку момент совершения греха и лишения жизни совпадают. – Прим. науч. ред.


[Закрыть] [32]32
  Manceron C. Les Vingt ans du roi. Les Hommes de la liberté. Paris, Robert Laffont, 1972. P. 19.


[Закрыть].

В списке покойников, которым Церковь отказывала в могиле, также числились комедианты. Во Франции, а точнее в Париже, высшее духовенство издало указ об отлучении от церкви театральных актеров. Кладбища оказались для них закрыты, их нужно было хоронить незаметно. Мольер сам чуть не остался без погребения: священник не согласился проводить обряд, и его пришлось хоронить ночью, без пышных церемоний и торжественной службы. Семья другого знаменитого актера того времени, по имени Розимон, скончавшегося на сцене, как и Мольер (по крайней мере, согласно легенде), была вынуждена похоронить его на участке, предназначенном для некрещеных детей.

На закате лет Вольтер безуспешно пытался не допустить того, чтобы актрису Адриенну Лекуврёр, возлюбленную его юности, игравшую в его первых пьесах, захоронили в общей яме. Полвека спустя он сам был похоронен скрытно и вдали от Парижа «в пять часов утра, тайком, на кладбище аббатства Сельер, близ Труа, со следующим шифром на надгробии: 1778 V»[33]33
  Manceron C. Les Vingt ans du roi. Les Hommes de la liberté. Paris, Robert Laffont, 1972. P. 590.


[Закрыть].

В последние месяцы жизни Вольтеру пришлось противостоять сильному давлению со стороны Церкви, которая пыталась вынудить его исповедаться и отказаться от своих высказываний. Во время подобной попытки один ревностный священнослужитель, осведомленный об ухудшении здоровья великого писателя, сообщил ему о своем намерении «оказать величайшую услугу: не бросать его тело на обочине дороги на съедение псам вместе с трупами комедиантов и самоубийц, если он испустит последний вдох в Париже, не успев причаститься»[34]34
  Pierre Lepape, Voltaire le Conquerant. Paris: Le seuil, 1994. P. 408.


[Закрыть].

Посмертная дискриминация католической церкви в той или иной степени коснулась и представителей двух религиозных меньшинств на Западе: протестантизма и иудаизма. В начале Реформации христиане, перешедшие в протестантскую веру, хоронили своих покойников рядом с католиками. Только после того, как Реформацию признали ересью, протестантов, не отрекшихся от веры, отлучили от Церкви и начали преследовать: во Франции, а также в других европейских странах – в Нидерландах во времена правления Карла V или в Англии при Марии Стюарт.

Первым делом запретили хоронить в освященной земле новообращенных. Превратившиеся в изгоев протестанты более не допускались на кладбища, владельцы семейных склепов должны были от них отказаться. Им пришлось создавать собственные кладбища в других местах – как можно меньше и незаметнее. В частности, протестанты старались ставить не слишком заметные надгробия и не оставлять на них надписей, свидетельствующих об их вере. Эта мера, устраняющая все признаки, которые хоть как-то выделяли могилы протестантов, была вынужденной и совпадала с отказом от похоронного обряда со стороны наиболее радикальных сторонников Реформации. Подобного мнения придерживался и Кальвин: «Его могила представляла собой простой холмик. Он хотел, чтобы его похороны прошли как можно проще, а на его могиле не было каменных надгробий»[35]35
  Williston Walker, цит. по: Kuntz J. Il était une fois. L’enterrement de Calvin. Le Temps, avril 2005.


[Закрыть].

Притеснение протестантов ужесточилось при Людовике XIV, после отмены Нантского эдикта. Отныне власти закрывали созданные ими новые кладбища. Согласно королевскому предписанию, отныне протестанты обязывались хоронить своих усопших по ночам, без свидетелей. Погребения стали подпольными и проводились в сельской местности или на частной земле, принадлежавшей семье покойного. Сначала умерших закапывали в землю, сверху клали камень, иногда рядом сажали кипарис[36]36
  Кипарис издавна был связан с похоронной культурой, поскольку использовался при бальзамировании тел, изготовлении гробов, украшения могил и домов во время траура. Кипарис также упоминается в Библии в числе деревьев, растущих в райском саду (Иез 31:8). – Прим. науч. ред.


[Закрыть] в качестве ориентира. Позже, когда покойников стали хоронить группами, стали появляться более сложные надгробия, например с изображением креста и библейскими стихами, но имя усопшего по-прежнему не указывали из-за страха обнаружить себя. Так продолжалось до конца XVIII века.

В отличие от протестантов, у евреев уже давно были свои кладбища, первые из которых появились на Западе в XI–XII веках. Традиция требовала разместить кладбище за городом – не потому, что евреи боялись гонений, скорее они предпочитали хоронить в чистой земле, ничем не запятнанной и не оскверненной.

Но начиная с XII века после Латеранского собора условия жизни евреев изменились[37]37
  Это произошло не в XII, а в XIII веке – по итогам Латеранского собора 1215 года. – Прим. науч. ред.


[Закрыть]. Церковь ввела принцип четкого разделения христиан и евреев в общественных местах – при помощи желтой метки, которую евреи должны были прикалывать к своей одежде. Этот принцип распространялся также и на кладбища. Отныне еврейские кладбища должны были располагаться за городскими стенами или в пределах города, но внутри выделенных им гетто. Несмотря на преследования, вспышки ненависти и волны гонений в распоряжении еврейских общин Франции, Англии, Богемии и Испании были собственные кладбища.

Эти места для захоронения радикально отличались от христианских кладбищ, поскольку здесь по религиозным причинам соблюдалось законное право на могилу, в то время как в остальном иудео-христианском мире это произойдет гораздо позже. В соответствии с одним из правил, соблюдаемых на еврейских кладбищах, каждый умерший человек должен быть похоронен в отдельной могиле, следовательно, массовых захоронений и братских могил на еврейских кладбищах никогда не было.

Согласно одной из концепций иудаизма, душа и тело неразделимы до Воскресения, а значит, до этого часа необходимо обеспечить целостность останков, их нельзя трогать, перемещать, тем более эксгумировать. Прежде всего, еврейский закон предписывает, чтобы в одной могиле находился только один покойник, тела должны лежать друг от друга на расстоянии «не менее шести дюймов» и быть разделены либо стеной, либо слоем земли. Это разделение применяется как по горизонтали, так и по вертикали, класть умерших друг на друга, а также по диагонали было запрещено – хотя такое размещение тел было обычным делом на христианских кладбищах.

Кроме того, при захоронениях евреи придерживались другого важного принципа, отличного от христианских обычаев, – принципа смирения. Гроб, а иногда просто саван, и сама могила должны были быть простыми и скромными. Как подытожил один английский историк: «Согласно еврейскому закону, погребение должно совершаться в гробу без украшений или орнаментов – будь ты Ротшильд или нищий»[38]38
  Arnold C. Necropolis. London and its Dead. Pocket Books, 2007. P. 168.


[Закрыть]. На надгробии не должно быть цветов или венков; чтобы вместо них в память о посещении могилы оставляли – как это делается и по сей день – небольшие камешки.

Помимо этого, в периоды войн значительное число погибших в боях солдат также оставались без могилы, что вытекало из неписаного закона военного времени. С XIV по XVIII век все письменные источники отмечают, что рядовых солдат, погибших в бою, редко хоронили должным образом. Из-за череды войн, захлестнувших Европу, множество простых солдат, в основном выходцев из низших слоев общества, обычно находили последнее пристанище в братской могиле. Хотя те, кто ими командовал, как правило, избегали этой унизительной участи.

Печальный урон, уготованный самой многочисленной армии, по масштабам сравним только с участью жертв страшных эпидемий вроде чумы, которые продолжали опустошать европейские города от Лондона до Марселя. Как и рядовых солдат, умерших от чумы бросали в большие рвы, вырытые вблизи очагов заражения, но на этом сходство между солдатами и умершими в результате эпидемий заканчивается. Ведь поспешное захоронение трупов было продиктовано острой необходимостью сдержать распространение болезни. Кроме того, санитарная катастрофа вынуждала власти не делать различий между богатыми и бедными. Совсем иная ситуация складывалась в разгар военных конфликтов, ведь, несмотря на хаос, царивший после битвы, тела старались опознать, а после – отдать дворянам и офицерам положенные им почести.

Средневековые летописцы описали, как это происходило. Для того чтобы собрать на поле боя мертвых, похоронить рядовых и отобрать тела лордов и рыцарей, стороны заключали перемирие. Например, король Эдуард III заключил четырехдневное перемирие после битвы при Креси, одного из самых смертоносных сражений в Столетней войне[39]39
  Contamine P. La Vie quotidienne pendant la guerre de Cent Ans. Paris, Hachette. P. 252.


[Закрыть].

Подсчетом и опознанием погибших занимался победитель. Для ведения учета и оценки потерь назначались рыцари, которых сопровождали герольды (глашатаи) и писари. Тела дворян опознавались по их доспехам и гербам. Рядовых солдат также можно было легко узнать, даже если с них снимали оружие, доспехи и одежду, их иногда оставляли лежать на земле много дней подряд – «голых, словно дети, вышедших из материнского чрева»[40]40
  Contamine P. La Vie quotidienne pendant la guerre de Cent Ans. Paris, Hachette. P. 252.


[Закрыть], – писал летописец Фруассар.

Для того чтобы вырыть траншею неподалеку, сбросить тела и засыпать землей, в близлежащих деревнях нанимали крестьян. Церковный священник благословлял покойников; например, после битвы при Азенкуре этим занимался епископ Арраса. Наконец, яму закидывали хворостом и ветками колючего кустарника, чтобы бродячие собаки и другие животные не осквернили захоронение.

Останки воинов благородного происхождения относили в близлежащие церкви, часовни или аббатства, где их временно хоронили, прежде чем увезти в их владения. Если среди умерших числился знатный человек, «сеньор», согласно традиции, пришедшей из Раннего Средневековья, его останки отваривали, чтобы отделить кости и затем похоронить их в фамильном склепе. Этот способ отделения костей от мяса применялся еще при Карле Лысом, его использовали и крестоносцы, отправившиеся воевать на Святую землю, и англичане во время Столетней войны, чтобы вернуть на родину покойных принцев и рыцарей.

Дворян хоронили в их фамильных склепах, далеко от мест сражений, где в багряной от крови земле, под суглинком покоились тела простых солдат. Для покойников благородного происхождения возводились гробницы, на которых из камня или мрамора высекали их образ. Долгое время их изображали лежащими на спине, как и правителей: с обнаженным мечом, щитом, откинутым назад забралом, в сюрко поверх доспехов, с крупным псом или львом, лежащим у их ног.

В последующие века участь солдат, убитых в бою, не изменилась в лучшую сторону. В XVII веке, во время ужасающей Тридцатилетней войны, боевые действия стали более ожесточенными и принесли с собой бесчисленные убийства и зверства. Воевали армии, состоявшие в основном из наемников, и законы войны, которых придерживались в Средние века, больше не соблюдались. В XVII веке ограбление погибших, а также добивание раненых стали обычным делом. Трупы рядовых, как правило, бросали на месте, не удосуживаясь прикрыть их или защитить от стихии, а значит, они оставались во власти хищных птиц и диких животных.

В разгар этой вспышки насилия священный акт захоронения сменился варварской демонстрацией сваленных в кучу трупов. Солдат лишили не только могил, но и надгробия, даже если речь шла о братском захоронении. Немецкий поэт из Силезии эпохи барокко Андреас Грифиус, сам ветеран Тридцатилетней войны[41]41
  Андреас Грифиус действительно жил в годы Тридцатилетней войны и пострадал от ее последствий, но не принимал в ней участия. – Прим. науч. ред.


[Закрыть], описал это святотатство следующим образом[42]42
  Gryphius A. Les Pleurs de la Patrie // Moret A. Anthologie du lyrisme baroque en Allemagne. Paris: Aubier, 1957.


[Закрыть]:

 
Здесь, в городе и на крепостных стенах, кровь льется ежедневно.
Трижды минуло уж по шесть лет, как воды наших рек,
Заваленных трупами, замедлили свое течение.
 

Эти слова достойны того, чтобы их иллюстрировали самые мрачные гравюры из знаменитой серии «Большие бедствия войны» современника поэта, лотарингского художника Жака Калло.

3. Индивидуализация смерти

Начиная с XVII и особенно с XVIII века все больше людей из любых слоев общества хотели иметь отдельную могилу в церкви. Все больше людей, не принадлежавших ни к дворянству, ни к духовенству, стремились быть похороненными ad sanctos, «как можно ближе к святым», ради спасения своей души.

Попав в прежде недоступную для них церковь, отдельным людям удалось покончить с монополией аристократии и духовенства на церковные захоронения. Горожане, а также простые мужчины и женщины получили шанс избежать забвения общей могилы – участи, уготованной большинству умерших.

Новое стремление получить отдельную могилу отражало кардинально изменившееся отношение людей к смерти. С падением Старого режима и медленным развитием индивидуализма возникшие социальные группы демонстрировали беспрецедентную озабоченность своей судьбой и восприимчивость к тому, что историк Филипп Арьес называет «смерть своя»[43]43
  Ariès P. Op. cit. P. 97.


[Закрыть]. Многие обычные люди стали смотреть на свою жизнь со стороны и воспринимать ее как путь, осознавать как «свою биографию»[44]44
  Urbain J.-D. Op. cit. P. 63.


[Закрыть]. Человек теперь видел себя «отдельной личностью перед лицом истории и вечности»[45]45
  Urbain J.-D. Op. cit. P. 63.


[Закрыть], а к необходимости безвестно сгинуть в компании безликих мертвецов относились все с большим неодобрением.

Сама смерть становилась очень личным событием, хотя долгое время переживалась как общее испытание, которое сплачивает людей вокруг себя. Новое восприятие смертности, скроенное из надежды на искупление, а также жажды признания, сподвигло многих людей проявить активный интерес к расположению и внешнему облику могилы.

Когда верующие задумывались о своей смерти, их мысли в первую очередь обращались к храмам: так гробницы захватили интерьер церкви. Скопление захоронений изменило конфигурацию культовых сооружений (как католических, так и протестантских) по всей Европе.

Хоронили везде, где хватало места: в нефе, в пролетах, в приделах, в боковых нефах, на паперти или в деамбулатории… Стены были усеяны стелами, а пол – погребальными плитами. Так что верующим в церкви приходилось шагать с гулким эхом прямо по надгробиям. Кроме того, к покойникам, похороненным в церквях, стали относиться с бóльшим уважением: старались не класть их вперемешку друг с другом, как это было принято со времен Средневековья. Чаще, чем в прошлом, они покоились в отдельных склепах – индивидуальных или семейных.

Это изменение в распределении пространства в культовых сооружениях было особенно заметно в протестантских странах, таких как кальвинистское королевство Нидерландов. Оно прослеживается на картинах голландского художника Санредама, прославившегося видами церковных интерьеров, где поверхность пола полностью разделена на клетки, а могильные плиты образуют непрерывный шахматный узор. Плиту не цементировали, в ней имелось углубление, куда могильщик вставлял специальный лом, на случай если потребуется поднять ее. Чтобы помочь родственникам найти могилу, их иногда нумеровали, примерно так же, как участки на современных кладбищах.

Однако несмотря на то, что плиты и стелы устанавливались рядом с местом погребения, лишь немногие останки простолюдинов, покоившиеся в церкви, можно с точностью идентифицировать. Подобной редкой привилегией прежде обладали лишь сильные мира сего, и только к концу XVIII века постепенно ее получили остальные люди.

Пока же приходилось обходиться погребальным памятником, расположенным рядом с телом, на котором значились, как правило, только имя покойного и две даты, между которыми пронеслась его жизнь. Однако некоторые могилы декорировали орнаментом, надписями или символами, что говорило о желании придать им индивидуальный облик. На одних высекали геральдические или погребальные мотивы: черепа, скелеты, песочные часы и т. д. Другие плиты были украшены выразительными эмблемами, символизирующими ремесло покойника: ткацким челноком, бороной, молотком, рубанком, инструментами сапожника, плугом и т. д. – что свидетельствовало о том, что некоторые захороненные в церкви усопшие происходили из простонародья[46]46
  Ragon M. Op. cit. P. 95.


[Закрыть].

Возросшая роль денег при Старом режиме обеспечила демократизацию доступа к могилам, ведь со Средних веков погребение в культовых сооружениях для обычных верующих было невозможно. Сначала за обход этого правила Церковь стала требовать определенную денежную сумму. Таким образом, духовенство использовало всеобщее желание покоиться «рядом со святыми» для своего обогащения, не стесняясь требовать уплаты все больших и больших сумм и продавать индульгенции.

Первыми людьми незнатного происхождения, получившими место под сводом церкви, стали представители буржуазии. Торговцы и банкиры пользовались возможностью отличиться и заказывали небольшие памятники в свою честь в приходских церквях. Например, английские негоцианты с Котсуолдса, разбогатевшие на торговле шерстью, возводили себе старинные каменные гробницы, напоминавшие гробницы рыцарей и великих вельмож. Их изображали лежащими с мешком шерсти или овцой в ногах, а также товарной символикой, напоминающей родовой герб сеньоров.

Позднее о своем праве заявили люди, не имевшие титула или состояния, но все же обладавшие достаточными суммами и желанием платить их церковникам: разбогатевшие ремесленники и купцы, младшие офицеры, обедневшие мелкие дворяне, подмастерья и т. д. Церковные захоронения становились все популярнее и вскоре стали доступны и выходцам из народа.

Доказательства этого процесса можно обнаружить в архивах приходских церквей, где указывались род занятий покойного и место его захоронения, а также в завещаниях, где описывали желаемое место в церкви. Эта группа простолюдинов, личности которых известны, состояла из «пахарей, кучеров, извозчиков, ремесленников, пекарей и солдат»[47]47
  Ragon M. Op. cit. P. 95.


[Закрыть]. И все же к концу XVII века, согласно приходским книгам, лишь один представитель низших классов из десяти был погребен в отдельной могиле.

После нескольких лет такого наплыва покойников из всех слоев общества церковные подвалы оказались переполнены. Места не хватало, приходилось копать могилы снаружи, в церковном дворе – там, где до сих пор почти не хоронили. Вскоре духовенство стало взимать плату и за такие захоронения под открытым небом, которые больше походили на оссуарии, чем на могилы, хотя испокон веков они были совершенно бесплатными.

Однако гражданские и религиозные власти в штыки восприняли новое стремление как буржуа, так и простолюдинов лежать в отдельной могиле. Многие из тех, кто занимался вопросами смерти, – врачи, священнослужители и члены парламента – не одобряли это требование. Они опасались, что увеличение числа могил приведет к неконтролируемому потоку человеческих останков в городах и деревнях, что грозило санитарной катастрофой.

В эпоху Просвещения к ученым и врачам прислушивались все чаще. Церковь реже решала, как обращаться с трупами, поскольку позиции религии и священнослужителей ослабевали, а образованных людей, науки и медицины – наоборот, укреплялись. Их советы и рекомендации широко распространялись как в научных обществах, так и в специализированной литературе, особенно в трудах по гигиене, которые становились все популярнее.

Наиболее авторитетные эксперты по санитарным вопросам, связанным с темой смерти, представители движения гигиенистов настаивали на том, что спертый воздух в усыпальницах портит атмосферу и является потенциальным источником инфекций и эпидемий. Парламентарии, священнослужители и даже правители усомнились в справедливости принципа всеобщего права на могилу. И продвигали идею о том, что необходимо ограничить число индивидуальных захоронений и перенести их подальше от населенных пунктов из-за риска заражения.

В течение года друг за другом две европейские столицы должны были стать полигонами для проверки нового подхода к организации кладбищ: Вена и Париж. Озаботившись данным вопросом, высшие власти этих городов разработали схожую политику захвата мира мертвых – одновременно модернистскую и эгалитаристскую.

Первым плацдармом для эксперимента под влиянием юного Иосифа II стала австрийская столица. Только что вступивший на престол император был прогрессивно мыслящим вольнодумцем и радикальным реформатором, разделял идеи Просвещения и разработал программу модернизации страны.

Стремление к реформам и одновременное желание ослабить влияние Церкви заставило императора действовать сразу в нескольких направлениях. Не избежала внимания Иосифа II и погребальная церемония, так что в 1784 году он издал несколько законов и указов, призванных строго регламентировать похороны, в частности особенности погребения. Во времена правления его матери Марии-Терезии на дорогостоящие погребения, напоминающие саркофаги династии Габсбургов в Крипте капуцинов в Вене, приходилось откладывать всю жизнь. Чтобы противостоять излишествам, были введены ограничения на расходы, а похоронная церемония и погребение стали более скромными и практичными.

С другой стороны, руководствуясь санитарными принципами, император решил закрыть все кладбища, расположенные в черте столицы, и создать новые. В дальнейшем их планировалось построить за пределами города, начиная с самого главного – кладбища Святого Марка, которое планировалось возвести в нескольких километрах от центра Вены.

Тогда Иосиф II распорядился регламентировать похоронную церемонию до мельчайших деталей. Погребение должно было происходить ночью, лишь в присутствии могильщиков. Гробы следовало заменить саванами из льна, поскольку венские врачи утверждали, что антисептические свойства этого волокна способствуют более быстрому и естественному разложению тел. Бальзамирование тел отныне было запрещено. Кроме того, под запретом оказались слишком крупные плиты и погребальные стелы.

Проект, разработанный императором, предусматривал также запрет на надгробные надписи с именем и профессией покойника. Эта беспрецедентная мера была направлена на то, чтобы отговорить семьи и близких навещать умерших из-за риска занести в город «миазмы». В какой-то момент власти даже собирались запретить родственникам посещать новые кладбища на окраине Вены.

Как только венцы узнали об императорском проекте, то выступили против него. Волна недовольства поднялась как среди простолюдинов, так и в дворянских кругах, и городские власти отказались одобрить проект. Протестное движение приобрело такой размах, что император был вынужден пойти на попятную и отказаться от многих мер из своей программы. Вид мертвых, «запеленатых, как куски мяса», в предписанный саван, который хотели внедрить власти, настолько возмутил венцев, что пришлось снова разрешить и гробы, и бальзамирование. Точно так же декрет о погребении в безымянных могилах и тем более о запрете на их посещение остался только на бумаге.

С другой стороны, полностью внедрили пункт нового постановления, относившийся к людям со скромными доходами, которым были уготованы похороны третьего класса. В соответствии с ним умерших предписывалось хоронить группами по пять или шесть человек, что, по сути, было смягченной версией уже привычной братской могилы.

В Париже в ту же эпоху власти начали проводить глобальную переоценку мест погребения. Для этого национальными и местными властями были мобилизованы совсем иные ресурсы, нежели в австрийской столице.

В течение многих лет парижане забрасывали городской парламент жалобами на забитые телами братские могилы, тошнотворные и гнилостные запахи, исходящие от столичных кладбищ. Особое внимание парламентариев привлек случай с кладбищем Невинных, крупнейшим и старейшим из парижских массовых захоронений. Кладбище находилось в районе Ле-Аль, близ одного из самых густонаселенных районов города. Число тел, погребенных здесь с момента создания кладбища, оценивалось от трех до шести миллионов, из-за скопления человеческих останков уровень кладбища поднялся на три метра над соседними улицами…

Когда в 1780 году на кладбище случился обвал и в подвалы соседних домов посыпались трупы, парламент решился его закрыть. Этой ситуацией воспользовались члены Королевского медицинского общества: была организована масштабная операция по переносу кладбища. В ее цели входило перевезти скопившиеся за века костные останки в старые подземные каменоломни Парижа, которые вскоре окрестили «катакомбами».

Для этого сначала потребовалось вскрыть самую последнюю яму, содержащую несколько сотен тел, обеззаразить их, покрыв несколькими слоями негашеной извести. Луи-Себастьян Мерсье в «Картинах Парижа», многотомном собрании, описывающем столицу накануне Французской революции, живо рисует мрачную ночную сцену, разыгравшуюся под окнами местных жителей: «Представим горящие факелы, огромную яму, впервые раскопанную, и ряды потревоженных трупов; костные останки, рассеянные огоньки, отраженные от гробовых досок, движущиеся тени погребальных крестов, и внезапно в ночной тишине свет падает на грозную громаду!»[48]48
  Mercier L.-S. Tableau de Paris, in Paris le jour, Paris la nuit. Paris: Robert Laffont, Bouquins, 1990. P. 293.


[Закрыть]

Как только закончилась эта масштабная очистительная кампания, началась перевозка, в прямом смысле слова, общей могилы. 9 ноября 1785 года, в зимнюю ночь, при свете факелов первые тележки, прикрытые церковными облачениями, пустились в путь – всего через год после того, как Иосиф II принял закон, изгонявший покойников из Вены.

Этот процесс должен был завершиться только в январе 1788 года. А пока местным жителям приходилось наблюдать ночное зрелище, пугавшее не меньше, чем вскрытие первых траншей с останками парижан: «Каждый вечер под заупокойную молитву телеги, прикрытые черными полотнами, священники в стихарях и факелоносцы выстраивались в процессию, которую возглавляли верховые дозорные, а в хвосте которой плелись двадцать четыре бедняка, бормочущие молитвы»[49]49
  Ragon M. Op. cit. P. 77.


[Закрыть].

В глубине катакомб скелеты и кости складывали друг на друга рядами. Затем их методично классифицировали по категориям, размерам и формам. После чего бедренные кости, позвонки, черепа и другие фрагменты скелетов группировали вместе и складывали в узоры, карнизы и декоративные стенки, что создавало необычную эстетику анонимности и всеобщего равенства.

Чтобы стереть память о столь массовом захоронении и поставить точку в этой истории, на территории бывшего кладбища, в самом центре, установили фонтан, который сохранился по сей день, украшенный скульптурами четырех львов и восьми наяд, символизирующими очищение места водой.

Представители Французского медицинского общества и парламента воспользовались крупным достижением, которое привлекло внимание общественности, чтобы сразу же начать кампанию против практики погребения в церквях и на городских кладбищах.

Вслед за Кладбищем Невинных та же участь постигла основные парижские кладбища: Сен-Рош, Сент-Эсташ, Сен-Сюльпис и Иль-Сен-Луи были разрушены и перенесены за пределы столицы. Как и в Вене, прихожане протестовали против таких мер, и даже сообщалось о столкновениях с королевской стражей. Но жители тщетно отстаивали желание сохранить погребения близких рядом с домом и утверждали с подачи многочисленных кюре, что их кладбища не представляют опасности для здоровья.

Больше всего современников шокировал отказ от принципа неприкосновенности могил, перенятого христианами от римлян много веков назад и соблюдавшегося до тех пор. Это означало серьезный разрыв с погребальными традициями; во имя научной теории, которая вскоре будет оспорена, было решено изгнать мертвых из городского пространства и мира живых. Как писал историк Пьер Шоню в своей книге «Смерть в Париже», сам факт того, что «покойникам была предоставлена свобода», «нарушил важный устой, разорвал древние отношения между живыми и мертвыми»[50]50
  Chaunu P. La Mort à Paris, цит. по: Urbain J.-D. Op. cit. P. 131.


[Закрыть].