Читать книгу "Не прощаюсь (с иллюстрациями)"

Елизавета Третья?

Счастье, собственно, уже наступило, и Мона наслаждалась каждой его минутой.

Река, лодка, никого лишнего. И так будет долго, несколько дней!

Конечно, она его уже полюбила, не могла не полюбить. Это чувство досталось ей, можно сказать, по наследству.

Ни о чем не догадываясь, Фандорин сидел у руля, глубокомысленно глядя вдаль. Вероятно, думал о судьбах России или о чем-нибудь в этом роде, а Мона поглядывала на него и всё время улыбалась. Он был похож на кролика, не подозревающего, что вокруг уже оплелось гибкое тело голодного питона.

Но серьезные мысли приходили в голову и ей.

Что вся предыдущая жизнь была не более чем закуской перед основным блюдом. Настоящее начинается только теперь. Главное – не поторопиться и всё не испортить. Время есть.

Есть-то оно есть, но хочется есть, шепнул питон.

– Чему вы всё посмеиваетесь? – наконец заметил ее состояние Фандорин.

А Моне вспомнилась фраза из гимназического прошлого. Семь лет любовалась на нее с задней парты. Над школьной доской висела, каллиграфически выписанная: «Предначерташе молодого поколешя россиянъ – осуществить чаяшя предковъ. Государь Николай II». Вот именно: осуществить чаяния предков. Что не получилось у матери сорок лет назад, получится у дочери.

Смешные они были в девятнадцатом веке. Как это мама находилась с ним рядом, влюбленная, часто наедине, и своего не добилась? Объяснение тут может быть только одно, уверенно подумала Мона. Этому человеку на роду написано стать не моим отцом, а просто – моим.

– Скажите, вы верите в судьбу? – спросила она. – В то, что каждое событие имеет смысл, что ничего случайного не происходит и что у твоей жизни есть некий предначертанный сюжет?

Эраст Петрович ответил так, будто давно обдумал этот вопрос.

– Предначертанных сюжетов несколько. Даже много. Но по какому из них пойдет твоя жизнь, решаешь ты сам. Это и называется «карма». В принципе, всякий человек, каким бы путем он ни шел, имеет шанс прийти к одной и той же высшей точке: стать босацу, бодхисатвой – существом с полностью пробудившимся сознанием и полной свободой от всякой т-телесности.

Мона выслушала эту маленькую лекцию внимательно и с почтением, но «свобода от всякой телесности» ее насторожила.

– И вы тоже этого хотите?

– Конечно. Как можно этого не хотеть?

Следующий вопрос будет трудный. Мона собралась с духом.

– И что, вы уже… освободились от телесности?

– Увы, – печально молвил Эраст Петрович. – Хоть это и странно. Видите ли, я перенес… долгую болезнь, когда сознание спало и никакой телесности не было. Можно было надеяться, что она уже не вернется. Как бы не так. Я еще слишком молод. Впрочем, удивляться нечему. Старости ждать еще долго. Я пока даже не достиг возраста з-зрелости, мне до него остается больше полугода.

– Возраста зрелости?

– Да. У правильно живущего мужчины зрелость наступает в шестьдесят четыре года. Это восемь восьмерок – пора физического и интеллектуального совершенства. Считается, что перед человеком открывается самый плодотворный и п-приятный этап жизни, движение от земного совершенства к небесному, к мудрости, которая тоже состоит из двух восьмерок, но не перемноженных, а соблюдающих равновесие: восемьдесят восемь лет.

Возраст совершенства

«Я бы очень хотела провести этот приятный этап с вами», сказала бы Мона, если б была дурой. Но она была умная и просто слушала, кивала.

– Японец, который когда-то научил меня владеть волей и телом, рассказывал, что стал полноценным человеческим с-существом лишь в шестьдесят четыре года, – продолжал Фандорин. – Это так называемый возраст «первого совершенства»: тело и ум полностью развиты, и наступает черед духа. На это уходит два двенадцатилетних цикла, после чего тело и ум утрачивают значение. Остается только зрелый дух.

– А что потом, после восьмидесяти восьми лет?

– Ничего. Развитие останавливается. Мудрец живет до тех пор, пока не угаснет интерес к этой жизни, а потом уходит. Старцы-даосы владеют мастерством останавливать свою жизнь на выдохе – в любой момент, который покажется им подходящим.

– У них, наверное, после такой духовной жизни и мощи не тлеют? – насмешливо спросила Мона, которой вся эта китайщина очень не понравилась. Придумана она, ясное дело, исключительно для мужчин. Вообразить себя старухой без ума и тела, с одной только духовностью, нормальной женщине неприятно.

– Не тлеют, – серьезно ответил он. – Говорят – сам я, правда, не видел, – что в тайных склепах, ход куда знают немногие, совершенномудрые старцы сохраняются в нетленном виде веками и будто бы даже после смерти способны воздействовать на людей. Это очень возможно. В таком человеке накапливается очень много д-духовной энергии, а она тоже подвластна закону сохранения. Метафизика в этом отношении ничем не отличается от физики.

Шутит он или нет, Мона не поняла. Наморщив лоб, занялась арифметикой.

Сколько ей будет лет, когда он достигнет этого чертова возраста мудрости? Пятьдесят девять? Ну ладно. Это произойдет только через двадцать пять лет, в тысяча девятьсот, прости господи, сорок четвертом году. К тому времени на Земле все революции и войны давно отбушуют, и, может быть, Эраст передумает становиться даосом или бодхисатвой (кстати, какая между ними разница?).

Однако пора было поворачивать разговор в более перспективном направлении. Мона перешла в атаку.

– А мне не хочется избавляться от телесности. – Она мечтательно вздохнула и проделала элементарный женский трюк – подтянула кверху бюст и по-кошачьи потянулась. – Я люблю свое тело.

– Есть за что, – пробормотал Фандорин и отвел глаза. Но взгляд был правильный, мужской. Мона осталась довольна. Кажется, кролик начал что-то подозревать.

Маленькое отступление, чтобы не насторожился.

– Хотела спросить: а откуда у вас взялся саквояж? И что в нем?

– Купил в Зеленях, – с явным облегчением стал объяснять Эраст Петрович. – Внутри сменное белье, две рубашки, воротнички, т-туалетные принадлежности. У них там почти всё есть – по нынешним временам удивительно. Я и для вас кое-что приобрел, предположив, что вы тоже пожелаете переодеться.

– Как мило! – воскликнула она, заинтересовавшись. – Я так вам благодарна! Мне тоже ужасно надоело ходить нищенкой!

Про то, что юбка переворачивается приличной стороной кверху и про сатиновую блузку, конечно, говорить не следовало.

– Простите, покупал на свой вкус…

Фандорин достал шелковое платье, бордовое, в жуткую желтую розочку.

– Прелесть! – лицемерно восхитилась Мона.

Зато башмаки были недурны. Примерила – в самый раз.

– Вы угадали размер!

– Я не угадывал. У меня хороший глазомер.

– Не думала, что вы успели так хорошо присмотреться к моим ногам, – весело сказала она. – А дессу не купили? Только чулки?

Он смутился.

– Дамского б-белья в лавке не было. Очевидно, у местных жительниц оно не пользуется спросом.

– Придется надеть платье прямо на голое тело, – невинной овечкой проблеяла Мона.

Эраст Петрович мигнул.

– Прямо сейчас и переоденусь! С наслаждением! Только сначала искупаюсь.

Опять замигал. Нет, он еще совсем не бодхисатва!

– Да-да, я отвернусь.

И пересел на нос, принял позу каменного истукана.

Мона разделась донага, встала на заднюю скамейку и раскрыла руки – реке, солнцу, воздуху, миру.

Мгновение, ты прекрасно, но не останавливайся!

Нырнула в восхитительно холодную воду, сделала русалочий кульбит, поплыла за баркасом.

Ну, сабли наголо!

Вскрикнула:

– Ай!

Фандорин стремительно обернулся.

– Что?!

– Что-то скользнуло по ноге! Здесь могут быть водяные змеи?

– Не знаю. Может быть, ужи.

– А-а-а! – завопила, заколотила руками по воде она. – Вытащите меня отсюда! Скорей! Глаза закройте и тащите!

Он послушно зажмурился. С силой, но бережно потянул.

Мона перекинула через корму одну ногу, другую. Встала на колени. Сделала вид, что не может удержать равновесие. Ухватилась мокрыми руками за шею Эраста Петровича. Его покрасневшее лицо с закрытыми глазами было совсем близко, и она решила, что хватит разводить китайские церемонии. Он не подросток, она не институтка.

Прошептала:

– Поцелуйте меня. И ни о чем не думайте.

Глаза открылись.

– Но… – пробормотал Фандорин. – Вы… уверены?

А Моне вдруг пришло в голову, что всё это сон. На самом деле утром ее расстреляли. Сейчас ее мертвая башка торчит на шесте и наслаждается фантазиями.

Хотя какая разница? Сон так сон.

Ммм, какой поцелуй… А какой запах! Мужчины всегда пахнут как-то не очень, а этого она выжала бы в флакон, чтоб получился одеколон «Фандорин», и потом душилась бы каждое утро. Правильно написала одна умная романистка: будем учиться любви у зверей, они любят не глазами, а носом.

Она любила его всем, что в ней было, без остатка. Река, солнце, воздух, мир не мешали, терпеливо ждали. Мгновение длилось и длилось.

Очнувшись после блаженного полуобморока, Мона не позволила себе почивать на лаврах. Нужно было развивать первый успех, двигаться дальше. «Эраст для меня, дурочки, был слишком сложен», – вздыхала бедная мама, дитя невинного века. Но слишком сложными бывают только слабые мужчины. Чем они сильнее, тем с ними проще.

Мона решительно перешла на «ты», потому что любовники всегда одного возраста – пусть он сразу себе это уяснит и не смеет относиться по-отечески.

– Ты совсем еще не освободился от телесности.

– Слишком долго к-копилась энергия Ки, – непонятно ответил он.

Мона положила ему голову на плечо и скоро уснула. Это связывает еще прочнее страсти. Солдат спит, а служба идет.

Сквозь сон слышала, что завелся мотор, но просыпаться не стала, потому что его плечо никуда не делось – как-то он, значит, дотянулся до рычага, не потревожив ее. Мона чмокнула бицепс (хорошо бы, чтоб был помягче), снова крепко уснула.

В следующий раз они любили друг друга уже под звездами, и ночной мир был ничуть не хуже дневного.

А еще в темноте очень хорошо разговаривать.

– Мне больше нечего делать в России, – печалился Эраст Петрович, перебирая ее распущенные волосы. – Я столько лет пытался как-то изменить ее злосчастную карму, отвести б-беду, но карму не изменил и беду не отвел. Я выиграл столько боев, а войну проиграл. И теперь уезжаю, потому что не знаю, с кем воевать. С землей? С воздухом?

Она слушала, терпеливо дожидаясь, пока он заведет речь о главном. Самой наводить его на эту тему будет неправильно.

Попредававшись мужскому самобичеванию, посетовав о печальной судьбе России, Фандорин наконец задал вопрос, которого Мона ждала с замиранием сердца.

– Я довезу тебя до Ростова, а оттуда до Севастополя. Что потом? Отправишься в Швейцарию, к родителям?

Про мать она ему пока не говорила – оставила на потом, когда первые радости начнут приедаться и настанет время вывести отношения на новый, провиденциальный уровень. Пусть Фандорин тоже проникнется трепетом перед высоким замыслом судьбы.

Умнее, конечно, было бы сейчас удивиться и ответить: «Ну да, в Швейцарию, а куда же еще?» Пусть бы он поразмыслил о том, понравится ли ему с ней расставаться. Через день-другой такой идиллии сам предложил бы остаться вместе, а она согласилась бы с видом великой милости.

Но сейчас, под звездным небом, Моне не хотелось быть умной. И она сказала:

– Я хочу остаться с тобой. Хочу быть там, где будешь ты, а остальное мне все равно.

Фандорин заворочался, и она испугалась, что всё испортила. Но оказалось, что он тревожится по другому поводу.

– В Севастополе меня ждет мой друг Маса. Мы сорок лет неразлучны и, надеюсь, не расстанемся до смерти. С ним тебе будет непросто. У него всегда был неважный характер, а с годами стал хуже. Да и ты, з-знаешь, тоже не рукавица.

– Я люблю всё, что любишь ты, – кротко молвила она, вспомнив, как Кити разговаривала с Левиным. – Значит, полюблю и твоего японца.

Сама же подумала: какие пустяки. В ее распоряжении имелись рычаги влияния, не доступные никакому другу. И прибавила, свирепо:

– Я люблю тебя так, как никто никого никогда не любил!

И тут вместо того, чтоб ответить столь же страстно или по крайней мере неизобретательно прошептать «я тоже», он пробормотал нечто загадочное:

– Елизавета Т-Третья? Это уж будет чересчур…

Мона села, взяла его двумя руками за горло и потребовала немедленно объяснить, что значат эти слова.

Объяснял он долго и нескладно, несколько раз пытался по-черепашьи спрятаться в панцырь или по-ежиному ощетиниться, но Мона, конечно, не отстала, пока всего не выяснила.

Тогда отодвинулась и стала думать.

Что обеих его жен тоже звали «Елизаветами» – это хорошо. Значит, у него такая, как ее, карма.

Что оба брака паршиво закончились – это плохо. Хотя разве было бы лучше, если б они оказались удачными?

И вообще: бог любит троицу. А еще надо дать ему то, чего Елизавета Первая дать не успела, а Елизавета Вторая не смогла или не пожелала.

В ту же секунду Мона с легкостью решила вопрос, над которым веками ломали голову мистические философы: как воплотить бесплотное и уловить неуловимое.

А очень просто.

Крепко обволакиваешь неуловимого, берешь маленькую его частицу в плен своего тела и выращиваешь из этой крохи полную свою собственность. Конечно, придется пересмотреть свои принципы, изменить отношение к проблеме размножения, но принципиальность – удел умных мужчин и глупых женщин.

Волнуясь из-за затянувшегося молчания и сильно заикаясь, он робко спросил:

– Я не д-должен был г-говорить про «Елизавету Третью». Я всё испортил? Что я могу сделать, чтоб ты меня п-простила?

Мона повернулась, погладила его по щеке.

– Я, может, и Третья, зато последняя. А прощу я тебя при одном условии. Если у тебя осталось еще немножко энергии Ки.

Мгновение остановилось

На следующий день они плыли через владения какого-то атамана Ковтуна. Здесь недавно прошла война, и встречные деревни были трех видов: безлюдные, мужские и женские.

От безлюдных пепелищ Мона отворачивалась, не хотела омрачать свое нескончаемое прекрасное мгновение. В мужских деревнях на берег выходили люди с оружием, приказывали пристать. Эраст предъявлял им пропуск директора Жовтогуба, и баркас следовал дальше. В женских деревнях – тех, где никто ружьями не размахивал – Мона выходила на берег. В одной купила на остаток зеленошкольских денег еды, в другой обменяла дурацкое цветастое платье на стеганое одеяло – чтобы мягче лежалось на дне лодки.

А близко к вечеру, с правого берега, из-под свисающих над водой ив, закричали:

– Гли, барин с барыней на лодочке! Эй, шляпа, греби суды!

Там трое каких-то поили лошадей, трясли карабинами.

– Не волнуйся, – сказал Эраст. – Покажу бумагу, поплывем дальше.

Направил баркас к берегу.

– Мы плывем с заданием от директора Жовтогуба. Вот пропуск.

Один взял документ, небрежно глянул, швырнул на песок.

– Плевать на твово директора. Мы сами по себе. Мамзель, прыгай к нам. А ты давай, спинжак сымай. И чоботы.

Фандорин вздохнул, встал, снял пиджак.

– Извини. Это недолго.

Страшно Моне не было. Скорее интересно.

Эраст Петрович легко перескочил на берег, одной ногой едва коснулся земли, а вторая, описав дугу, ударила грубияна в скулу. Тот выронил карабин и еще не успел свалиться, как Фандорин, прокрутившись на каблуке, двинул второго локтем в глаз.

– Браво! – крикнула Мона. – Бис!

Но биса не вышло, потому что третий бандит (а это без сомнения были обычные бандиты, раз «сами по себе»), кинув оружие, бросился наутек через кусты.

Ушибленные лежали тихо, но убегающий голосил:

– Братцы! Братцы!

Где-то заржали лошади. Много.

Эраст подобрал один из карабинов, прыгнул обратно в лодку.

– Не будем навязываться, – сказал он. – Там еще и братцы какие-то.

Трр, трррр, трррррррррр, – заурчал мотор.

Лодка начала разгоняться.

Скоро ивняк кончился, открылось поле.

На поле было нехорошо. Там неслись галопом всадники, пылила тачанка, разливался разбойничий свист.

Баркас резко повернул к другому берегу.

– На воде нас посекут пулеметами, – быстро объяснил Эраст. – Надо вылезти и укрыться. На нос!

Взял ее за руку. Одновременно с тем, как лодка ударилась в берег, оба прыгнули. Побежали.

Да-да-да-да-да! – раскатилось над рекой.

Мона покатилась по траве – это Фандорин сильно дернул ее за руку.

Над головой зашуршал воздух.

– Ты ползать умеешь?

– С двух лет не пробовала, но вспомню, – ответила Мона. Ей нисколечки не было страшно. С ним она ничего, совсем ничего не боялась.

Поползли. Вокруг хрустела и падала срезаемая пулями трава.

– Вот ведь п-пристали, – пробормотал Эраст, приподнимаясь и оглядываясь.

Мона тоже посмотрела.

Из реки торчали людские головы. Над каждой вытянутая рука, в ней винтовка.

– А бегать? Надо добраться вон до той балки. Там нас пулемет не достанет.

– Я велосипедистка. У меня знаешь, какие ноги сильные?

– Знаю. Три-четыре!

Помчались, держась за руки. Как в детстве, подумала Мона. И еще подумала: а мгновение все равно прекрасно, даже такое.

Скатились вниз по некрутому склону. Перешли на быстрый шаг.

– Куда мы?

– Видела на поле курган с каменной бабой?

Баба на кургане

Она помотала головой. Вперед она не смотрела, только под ноги.

– Там и заляжем. Если эти сунутся – им же хуже.

Вылезли из балки, пригнувшись взбежали на небольшой холм.

– Спрячься за б-бабу. И не высовывайся.

Но Мона, конечно, высунулась.

По полю, растянувшись в цепь, бежали люди. Они казались смешными коротышками, потому что их по пояс закрывала трава.

– Совсем как тогда, – сказала Мона.

– Когда «тогда»?

– Когда вы с мамой убегали от башибузуков. Помнишь Варю Суворову? Я ее дочь.

Трудно было придумать более эффектный момент для этого эффектного объявления.

У Эраста черные брови выгнулись идеальными дугами, но челюсть отвисла довольно неэлегантно.

– Что? – пролепетал он. – Этого не может б-быть.

– От нашей семьи не уйдешь, – засмеялась Мона, очень довольная. – У нас длинные руки. И ноги… Ой!

Это от каменного бедра бабы с противным звуком отрикошетила пуля.

Эраст пригнул Мону к самой земле. Он тряс головой, не мог опомниться.

– Ты – д-дочь Варвары Андреевны? Но… так не б-бывает!

Моне ужасно нравилось, что он растерялся и лепечет. Свист пуль только прибавлял сцене остроты.

– Ах, как некстати эти б-болваны! – сердито обернулся он на пальбу.

– Мама рассказывала, как турки скакали, а ты целился из ружья. Правда, у нас то же самое?

– Сейчас лучше. Башибузуков было больше, а мой «винчестер» оказался не заряжен. Этих всего десяток, и в «манлихере», – он передернул затвор, – полный м-магазин. Очень прошу, не высовывайся.

А сам высунулся. На секунду. Приложился, выстрелил – спрятался обратно.

На поле заорали. Мона выглянула снизу.

Один бандит вертелся на месте, держась за плечо.

Над головой снова грянул выстрел.

Второй выронил винтовку, покачнулся, тоже схватился за плечо.

Остальные спрятались в траве.

Эраст ждал, слегка поводя стволом.

Выстрел!

– Ааа!!! – завопил бас. Сорвался, побежал прочь человек – и опять зажимал плечо.

– Ты попадаешь им в одно и то же место, – сообщила Мона.

– Когда началась гражданская война, я решил придерживаться твердого принципа: если уж убивать, то лишь очевидно плохих людей. Вроде плотовщика Стася. Про этих я ничего не знаю. Хватит ранения. Отличная возможность полежать в п-покое и задуматься о своей жизни.

Он был сейчас так прекрасен со своими дурацкими принципами, что Мона не сдержалась. Вскочила на ноги, обняла его, стала целовать.

– Я тебя ужасно, просто невыносимо люблю!

– Погоди… – сказал он. – Право, не сейчас… Из-за тебя я упустил, куда делся крайний справа. В кубанке, с маузером… Что если он подбирается с фланга, где нас не прикрывает баба?

– Я защищу тебя лучше всякой каменной бабы. Я сама – каменная баба, – страстно шептала Мона.

Прижала Эраста к себе изо всех сил. И вдруг, случайно посмотрев поверх его плеча, увидела над травой голову в плоской кубанской папахе и тонкий ствол.

С силой, которую она в себе не подозревала, Мона развернула Эраста, поменялась с ним местами.

Что-то хрустко стукнуло ей по лопатке, словно молотком или палкой.

– Ми…лый, – пролепетала Мона в стремительно густеющую темноту.

И прекрасное мгновение остановилось.

Белая правда

Тяжело с кретинами

На Купеческом спуске Алексей остановился перед зеркальной витриной нового кафе «Норд» вроде как поправить фуражку, а на самом деле проверить, нет ли «хвоста». Следить вроде было некому и не с чего, но, как говорится, залог здоровья – профилактика заболеваний. Отправляясь на явку, Романов всегда соблюдал правила: никогда не доезжал прямо до места на извозчике и периодически проверял, «не запылилась ли спина» (так называлось это на профессиональном жаргоне).

Спина была в полном порядке. Никто на скромного капитана не пялился, никто судорожно не присел завязать шнурок, не спрятался за фонарь, не застыл у стеночки, прикрывшись газетой. Обычная уличная толпа смутного времени: мужчин больше, чем женщин; военных больше, чем штатских. С тех пор как в Харькове разместился штаб Добровольческой армии, сюда отовсюду стекались «герои тыла», потому что есть где пристроиться и чем прикормиться. Аркаша Скукин, который знает всё на свете, сетовал, что в городе штабных, интендантов, порученцев, а в особенности так называемых ПО и ПСЗ («перманентно-отпускных» и «поправляющих слабое здоровье») в полтора раза больше, чем офицеров на фронте.

Вдруг Романов насторожился. Прямо к нему направлялся патруль: поручик-дроздовец в фуражке с малиновой тульей и двое солдат с белыми повязками. Обычная проверка или…?

– Господин капитан, прошу предъявить документы, – отсалютовал поручик. – В связи с известным событием в Харькове введены особые меры безопасности.

– Знаю, – внутренне расслабился Алексей. – Сам приказ составлял. Вот, извольте.

Протянул служебное удостоверение, да еще мандат за подписью начальника контрразведки князя Козловского, предписывавший всем чинам армии и гражданской администрации оказывать предъявителю всемерное содействие.

– Задержали кого-нибудь подозрительного? – спросил он строго, по-начальственному.

– Не могу знать. Только что заступил. – Поручик смотрел на контрразведчика с тревогой. – Как же это, господин капитан? Ужасно детей жалко. И так ведь несчастные! Кто это мог сделать? Дали бы мне мерзавцев буквально на пять минут. Вы же контрразведка! Найдите их!

– Ищем, – сердито буркнул Романов, забирая документы.

Еще одну контрольную остановку он сделал на Клочковской, у осваговского «Информщита» с фронтовыми сводками и объявлениями командования. Ничего подозрительного не обнаружил и теперь, но настроение стало еще паршивей.

Во-первых, военные новости были хреновые. Конный корпус генерала Мамонтова, пройдя по красным тылам, захватил Лискинский железнодорожный узел и соединился с ударной группой генерала Шкуро. Взято семь тысяч пленных, и, если верить «Бюллетеню», половина вступили в Добровольческую армию. Красный фронт вот-вот развалится, и тогда откроется дорога на Москву. А тем временем на северо-западе генерал Юденич уже всего в ста тридцати километрах от второй столицы, Петрограда… Во-вторых, разговоры в кучке читающих были ужасны. Официальное извещение о трагедии в Калединском приюте еще не опубликовано, но вечерний взрыв слышал весь Харьков, и, конечно, моментально разлетелись слухи.

Один дядя – между прочим, по виду пролетарий – сказал почти то же, что дроздовец: «Поймают краснюков этих – не вешать их, а народу отдать. Голыми бы руками разорвали».

Алексей отошел, мрачно думая, что, когда выйдут газеты, подпольщиков проклянет весь город. В извещении ведь не будет ни слова о покушении на главнокомандующего, только про то, что большевики подорвали сиротский приют. И фотографии мертвых, изувеченных детей… Ах, Заенко, сволочь, что же ты творишь?

На перекрестке пришлось задержаться – шла маршевая колонна, орала добровольческий гимн:

 
Смело мы в бой пойдем
За Русь святую
И как один прольем
Кровь молодую…
 

И действительно, юные все. Лица осмысленные, воодушевленные. Должно быть, студенческий набор. Опять спасибо товарищу Заенко – наломал дров, пока здешней ЧК командовал, «почистил» класс эксплуататоров. Интеллигенция, учащаяся молодежь – все, кому положено быть за революцию, – теперь ненавидят красных. И будут драться насмерть. А после вчерашней глупости приток добровольцев только увеличится…

С Клочковской он повернул на Ивановскую, прошел дворами и вынырнул аккурат напротив «Коммерческой читальни». Еще разок осмотрелся и лишь тогда направился к двери.

Времени было совсем мало. Козловский сказал: «Галопом, Леша, галопом! Одна нога здесь, другая там». Придется наплести ему что-нибудь. Обматерит, конечно, но ничего не заподозрит. Капитан Романов состоял у своего начальника в полном доверии.

С одной стороны это, конечно, было очень удобно. С другой – морально тяжело. Чертова заваруха! Вбила клин между самыми близкими людьми, ближе некуда. Старые товарищи, всю великую войну прошли локоть к локтю, не раз спасали друг другу жизнь. Алексей постоянно ловил себя на том, что, глядя в открытое, приязненное лицо Лавра, хочет отвести глаза. Ведь гадость же: обманывать того, кто в тебя без оглядки верит.

С другой стороны, не отказываться же было от такой невероятной удачи? Когда в начале июня Романов попал к белым и узнал, что начальником Особого отдела Добровольческой армии только что назначен полковник Козловский, сразу же сообщил в центр: мол, хорошо его знаю. Орлов, конечно, немедленно приказал: упади в объятья дорогого друга, баловень фортуны. И полковник действительно так обрадовался Романову, что чуть не задушил в объятьях. Взял в помощники. Для дела огромная удача, для Алексея – каждодневные терзания.

Но это мерехлюндии, бес с ними, переживем. Глупо, что вся громоздкая операция «Племянник» оказалась впустую.

В мае месяце Алексея истребовали с Царицынского фронта в Москву, в Реввоенсовет республики – Орлов теперь работал там, потому что в ВЧК взяли верх те, кого он не любил и называл «дуболомами».

– Армии нужна военная информация о противнике, – сказал Орлов, – а кретины из ведомства Дзержинского занимаются чем угодно, только не этим. Сажать, ставить к стенке – это у них хорошо получается, но создать в тылу у белых нормальную агентурную сеть они не могут. Если у чекистов и есть подпольные ячейки, они занимаются всякой диверсионной чепухой. Склады, мать их, взрывают! А нам не взрывы нужны, нам позарез необходимы точные оперативные сведения. Поэтому вот какое дело, Леша… – Он тоже, как Козловский, называл Романова «Лешей». – Разработали мы одну хитрую комбинацию. По твоему профилю. Понимаешь, у командующего Добровольческой армией генерала Гай-Гаевского, которого европейская пресса называет «Белым Ганнибалом», есть родной племянничек, и служит он, представь себе, в Красной армии…

План показался Романову чересчур мудреным – слишком много всяких «если», но Орлов был стопроцентно прав: без нормальной разведки воевать нельзя. Половина несчастий и поражений происходят из-за того, что у белых разведка отличная, а у наших – пшик. Поэтому хоть Красная армия в десять раз больше, но это бой слепого медведя со сворой мелких злых собачонок: он только ворочается и машет лапами, а они наскакивают откуда он не ждет и рвут его острыми зубами. Медведь истекает кровью, того и гляди рухнет.

В общем, согласился. И, главное, всё прошло на удивление гладко. Товарищ Кандыба из особотдела 8 армии отменно сыграл роль, живописно бухнулся от холостого выстрела. После такого инцидента «племянничек» повел себя единственно возможным образом, пули не догнали, от погони ушли, да и потом всё сложилось удачно. Дядя-командующий принял родственника с распростертыми, тот, в свою очередь, пообещал товарищу по приключениям хорошее место – но тут подвернулся еще более завидный вариант с Козловским, и вышло, что со Скукиным затеваться не следовало. Только подарили белым опытного генштабиста, который, будучи человеком без политических убеждений, мог бы служить нашим, а теперь оказался во вражеском лагере. Романов лично доставил командующему Добровольческой армией толкового помощника. Ну не кретинство?

На двери читальни висело объявление: «Поступило собрание сочинений Герберта Уэллса. Из-за повышенного спроса срок выдачи томов строго три дня. За задержку штраф. Скидка для учащихся не действует». Подчеркивания были красного цвета – чтобы Романов не прошел мимо, а заглянул: есть новости. Но сегодня Алексей зашел бы и без новостей.

Читальня – идеальное место для явки. Этот вид коммерческой деятельности в большом университетском городе, оставшемся без новых книг, очень популярен, людей заходит много, в том числе военных.

– Добрый день, господин Зуев. Что мой заказ? – спросил Романов, снимая фуражку.

Людей в зале было два-три человека, сидели они далеко и разговор вряд ли услышали бы, но конспирация есть конспирация.

Сутулый человечек посмотрел поверх синих очков, прошамкал:

– A-а, вы. Пришли ваши книжечки. Но на руки выдам только две. Новые правила.

У Ивана Максимовича после семи лет в каземате выпали почти все зубы и очень ослабело зрение. Он еще и ходил с палочкой, из-за ревматических коленей. Посмотришь – старичок, мухи не обидит. Отставной учитель или, может, бухгалтер. Но ощущение было обманчиво. Зуев возглавлял харьковскую агентурную сеть Реввоенсовета, маленькую, но умно и осторожно устроенную. Романов, например, знал только самого Ивана Максимовича и его дочь Надю.

– Тогда позвольте выберу. Где книги?

– A вот пройдемте в хранилище. Надя, побудь в зале!

Вышла очень молоденькая девушка, с виду почти ребенок, ничем не примечательной внешности: серая коса, серое платье, серый вязаный платок на плечах – мышка, да и только. Романову она просто кивнула (по легенде они не были представлены), но взгляд был требовательный, вопросительный. Алексей едва заметно наклонил голову. Надя Зуева просветлела.

Он знал про нее немногое: девятнадцать лет, воспитывалась у дяди, харьковского адвоката, потому что родители с 1905 года были на каторге, и мать не вернулась – погибла в протестной голодовке. С отцом Надя по-настоящему познакомилась только в семнадцатом году. Зуев использует ее как связную и для шифровки-расшифровки.

Коридор увел вглубь дома, в квартиру Зуевых. Лишь оказавшись там, за двумя запертыми дверями, Романов заговорил о деле.

– Почему красное подчеркивание? Пришла депеша?

Иван Максимович сунул руку под кожаную обивку письменного стола, вынул листок. Там мелким, девичьим, гимназическим почерком Нади было записано расшифрованное послание из центра. Орлов срочно требовал новостей о планах генерала Мамонтова: куда повернет конный корпус, разгромивший красные коммуникации, – на север или на юг?

– Пишите. «ВЫСОЧЕСТВО ПЕРНАТОМУ. (Конспиративную кличку „Высочество“ для Алексея придумал Орлов – из-за царской фамилии и потому что среднего рода, непонятно, мужчина или женщина.) По сведениям, полученным от Таракана (так у них обозначался полковник Козловский), мамонтовский корпус поворачивает назад из-за усталости конского состава». Ответив на вопрос центра, Романов перешел к своей проблеме. «Вновь настоятельно прошу воздействовать на смежников. Вчера в результате неудачного покушения на главкома погибли воспитанники детского приюта с воспитательницами. Это огромный подарок для белой пропаганды. Примите меры в Москве, иначе я приму их здесь, сам. Так невозможно работать».