Читать книгу "Не прощаюсь (с иллюстрациями)"

Иван Максимович выслушал рассказ спокойно.

– Я уже говорил вам: пускай проблему Заенко решат за нас белые. Все равно от чекистов один вред. Сначала не смогли убить главкома, только настроили против нас весь Харьков. Теперь не справились с бронепоездом, и сейчас Козловский начнет шерстить железнодорожников, а у меня там очень хорошая ячейка. Если ее разгромят, мы останемся без сведений о переброске войск. Так пусть контрразведка лучше заберет тех, других, а наших оставит в покое.

– Заенко – кретин, но брать будут наших товарищей, таких же большевиков, как мы с вами. Если бы вы посмотрели на того, который сейчас под арестом, вы бы так не говорили. Я к вам пришел, потому что есть идея. Мне нужен помощник. Дело простое, справится кто угодно, лишь бы был четок и не трус. Всё основное я исполню сам.

– Никого не дам, – отрезал Зуев. – Для дела целесообразнее, чтобы второе подполье прекратило существование. Тогда беляки решат, что красная организация разгромлена, и мы будем вести свою работу спокойно, без помех.

Алексей разозлился:

– Нельзя всё сводить к целесообразности! Люди не щепки!

– Диалектика, Романов, большевистская диалектика. Вбейте себе в голову: люди не бывают хорошими или плохими, они делятся на своих и чужих. Свои – те, кто полезен. Чужие – те, кто вреден. И своими ради чужих, полезными ради вредных я рисковать не намерен. Всё. Кончен разговор.

– Когда-нибудь партия решит, что вы тоже перестали быть полезным, и выкинет вас на свалку!

Но Зуева было не прошибить.

– Значит, туда мне будет и дорога.

– А, ну вас!

Алексей вышел, хлопнув дверью. Попытался сообразить, нельзя ли провернуть задуманное в одиночку – нет, не получится.

Во дворе его догнала Надя. Во время спора она стояла за спиной у Ивана Максимовича, не раскрывая рта, зато сейчас затараторила:

– Папа не прав. Вы сказали: справится кто угодно. Значит, и я. Я четкая и не трусиха. И вы не смотрите, что я маленького роста. Я очень сильная.

Она показала сжатый кулачок. Губы тоже были сжаты.

Романову вдруг вспомнились барышни из женского батальона смерти. Они были точь-в-точь такие же, хоть сражались совсем за другое.

– Большой силы и не понадобится, – сказал он, кашлянув, – боялся, что дрогнет голос.

Подпоручик Спирин был скотина, каратель, такого грохнуть не жалко. Второго сопровождающего, фельдфебеля Кононенко, – тоже. Этот вообще палач, за деньги нанимался вешать приговоренных. Вопрос был по третьему, шоферу, которого Алексей не знал и потому убивать не хотел. Затем и понадобился платок.

Романов стоял в подворотне, на тихой улице, куда машина контрразведки должна была свернуть по дороге в железнодорожное депо. Был Алексей в пиджаке и поддевке, на лоб сдвинута кепка. Когда из-за угла вырулил знакомый «форд», повязал платок на лицо.

Улица была пуста, только на тротуаре стояла тележка с бутылями постного масла. Мальчишка-торговец звонко покрикивал: «А вот кому маслица очистного! А вот кому маслица очистного!»

«Форд»

Автомобиль, понемногу разгоняясь, проехал мимо подворотни. Вдруг тележка резко накренилась, склянки с грохотом посыпались на булыжную мостовую, растеклась желтая жидкость. Машина резко затормозила.

Умница девочка. Секунда в секунду!

В «форде» было четыре человека. Впереди, за рулем, какой-то усатый, рядом с ним Спирин, сзади арестант и Кононенко – этот, согласно инструкции, держал револьвер наготове. С фельдфебеля Романов и начал. Положил ствол на согнутый локоть левой руки, прицелился в жирный затылок. Выстрел был нетрудный, с двадцати метров по неподвижной мишени.

Лопнуло стекло, Кононенко ткнулся лбом в спинку переднего сиденья. Голова арестанта исчезла. Молодец, пригнулся.

Подпоручик успел только обернуться. Вторая пуля попала ему в середину лица.

Не опуская «наган», Алексей быстро шел к автомобилю. Хриплым, измененным голосом крикнул водителю:

– А ну из машины!

В ответ – выстрел. И что хуже всего – не по нападающему.

Шофер действовал по инструкции, а она предписывала конвою при всякой попытке освобождения первым делом стрелять в арестованного.

Проклиная себя за вечные мерехлюндии – ах, как это я буду убивать неизвестного человека! – Романов высадил весь барабан. Окно разлетелось на куски, еще раз пальнуть водитель не успел.

Арестант лежал на полу скрючившись, шумно дышал.

– Куда тебя, товарищ?

– В живот…

Первое слово, которое от него слышу, подумал Романов.

– Сейчас. Потерпи.

Выволок на мостовую тяжелого шофера, сел за руль, но справа навалился мертвый Спирин. Сидя его было не выпихнуть.

С той стороны распахнулась дверца. Надя: горящие глаза под мальчишеским картузом, в распахнутом вороте тоненькая шея. Молча схватила покойника за плечо, стала тянуть.

– Я же приказал: толкнула тележку и улепетывай! – рявкнул на нее Романов.

Она не ответила, дергая труп. Руки у нее действительно были неожиданно сильные. Подпоручик наконец рухнул на мостовую.

Из окон высовывались, кричали. Неподалеку раздался свисток.

Алексей отрывисто сказал:

– Втиснись как-нибудь сзади. Попробуй остановить кровь. Просто заткни чем-нибудь рану. И тормоши его, тормоши, чтобы не потерял сознание.

Он сделал резкий разворот, чтоб не порезать шины об осколки и избежать заноса на масляном булыжнике. Руль был скользким от крови.

Выжал газ, дал скорость, локтем выбил остатки ветрового стекла – лучше вовсе без него, чем с дырками от пуль.

Риск, отчаянный риск, но куда деваться? Не бросать же раненого.

Боковыми улицами, переулками выехал на Большую Панасовскую. До зуевской квартиры оттуда было, конечно, не очень близко, зато можно пройти дворами.

– Идти сможешь, товарищ? Надо, – обернулся назад Алексей. – Тебя как звать?

– Смогу, – сквозь зубы ответил раненый. – Терентий я… Назаров.

– Мы тебя с двух сторон подхватим, как будто ты пьяный. Если кого встретим – пой или матерись.

Раненый немедленно выматерился и потом хрипло ругался уже не переставая. Надя сочувственно морщилась, гладила его по плечу.

Умолк он только после того, как врач (свой, из зуевского подполья) сделал укол морфия. Тогда Назаров обмяк, повесил голову.

Иван Максимович тем временем свирепым шепотом отчитывал Романова:

– Вы что натворили? Завалили явку! Из-за слюнтяйства! Теперь придется отсюда уходить. Предупредить всех наших, что читальня засвечена, быстро не получится! С вами, Романов, я никаких дел впредь не имею. Наши дороги расходятся.

– Значит, со мной твои дороги тоже расходятся, – сказала Надя, бледнея. – Алексей поступил по-товарищески, по-большевистски. Никогда не думала, что мне за тебя будет… стыдно.

Старик вздрогнул, и Романов подумал: не такой уж он железный.

– Поглядите на Назарова, Иван Максимович. Этот человек никого никому не выдаст. И отбил я его не из-за слюнтяйства, а для пользы дела. Через него выйду на Заенко и попробую с ним договориться. Хватит нам действовать поврозь.

Черт знает, что больше подействовало – романовская логика или взгляд дочери, но Зуев махнул рукой и только проворчал:

– Глядите. Если что – на вас будет…

Пошел провожать врача. А Назаров вдруг вскинулся, поднял голову, быстро заговорил – должно быть, это действовал наркотик.

– Эх, не взорвали мы бронепоезд! Зазря Мишка сгиб! Всё сделали, как на бумажке написано, да, видно, провод коротко обрезали, раньше нужного рванул!

Он прищурился на Романова, стоявшего спиной к окну и оттого плохо ему видного.

– Ты почему платок не снимаешь, товарищ? Мне голос твой вроде знакомый.

– Нельзя мне лицо показывать.

Назаров узнал бы капитана из контрразведки, это было ни к чему. А голос Алексей приспустил еще ниже:

– Ты из организации Заенко?

– Сначала скажи, кто вы сами такие, – насторожился раненый.

– Подпольная группа РВС. Я Алексей, а это товарищ Надежда. Так ты с Заенко?

Кивнул.

– Надо мне с ним встретиться. Хватит нам по отдельности воевать. Вы вон знали, когда и где бронепоезд подкараулить, но с зарядом напутали, а у нас хороший взрывник есть. Вместе будем вдвое сильней.

Назаров молчал, торопить его было нельзя. Пусть подумает.

– Сможете отвезти меня куда скажу? Мне тут у вас все равно оставаться нельзя. И папаша, я слыхал, ругается.

– Отвезем. Тебе только до извозчика добраться. Опять притворишься пьяным. Я тебе вправду водки дам. Врач сказал, если будет больно, влейте чарку. Он потом тоже приедет куда надо.

– Врач у нас свой есть. А водка – дело хорошее, – улыбнулся Назаров. – Но лучше налей две.

Про встречу с Заенко, однако, ничего не ответил.

Вечером, когда стемнело, Романов зашел снова. Еле вырвался со службы – такой переполох наделало нападение подпольщиков на машину контрразведки. Прочесыванием района, где нашли брошенный «форд», Алексей руководил сам и позаботился о том, чтобы читальню не тронули.

Сели вдвоем на извозчика. Вместо платка Романов обвязал щеку бинтом, поднял воротник, опустил козырек кепки, но Назаров в него особо не вглядывался, да и темно уже было.

Заехали за Холодногорское кладбище, в район рабочих бараков.

– Тут сойдем, – сказал Назаров извозчику.

Но шли потом долго, петляли. Два раза раненый просил передохнуть.

В третий раз остановился прямо посреди пустыря.

– Всё. Дальше сам. Бывай, товарищ.

– Что насчет Заенко?

Лица Назарова во тьме было не видно, лишь поблескивали глаза.

– У папаши там телефон есть. Какой номер?

Алексей сказал.

– Ждите весточки. От Терентия.

И трудно заковылял дальше. А Романов продолжил мысленный спор с Зуевым. Разве можно кидаться такими людьми, как Терентий Назаров? Ради чего тогда всё?

На следующий день вечером Алексея на службе позвали к аппарату.

– Господин капитан, это Коммерческая читальня, – послышался сухой девичий голос. – Вам доставили книгу Шлихтера.

Это был условный сигнал.

– Отлично, барышня. Сейчас заеду. – И пояснил Козловскому. – Мне раздобыли пособие по составлению рандомных шифров. Давно жду. Я тебе говорил, что собираюсь поменять всю нашу систему кодировки, нынешняя устарела.

Князь угукнул, не отрываясь от оперативной сводки. Ему ночью предстояло ехать к командующему – пить коньяк и докладывать о ходе расследования по обоим взрывам. Первое не двигалось, второе вовсе оборвалось, и Козловский был мрачен.

– Папы нет, – сказала взволнованная Надя. – Я одна. Позвонили. Голос незнакомый. Говорит: «От Терентия Алексею поклон. Терентий приболел, просит навестить. В полночь, у насосной станции, в Карповском саду». Я записала слово в слово.

В полночь Карповский сад пуст и тих. Хорошее место, осторожное. Всякого человека слышно издалека.

Сейчас половина десятого.

– Я к себе, переоденусь в штатское. Не в мундире же идти. Еще шлепнут с перепуга.

– Погодите. Я должна с вами поговорить. Давно хотела, но то папа рядом, то времени нет… – Надя решительно нахмурилась, но лоб был слишком гладкий и морщился неубедительно. – Никогда меня больше не целуйте. Никогда!

Смахнула сердитую слезинку.

– Хорошо, – очень серьезно ответил Алексей. – Больше никогда не буду. Слово.

– Вы не спрашиваете почему?

– А что спрашивать? И так ясно. Вам это не нравится. Вы доказали, что вы не девочка, а боевой товарищ. Так и буду к вам относиться.

К его удивлению, Надя рассердилась пуще.

– Ничего вам не ясно! Мне нравится. Мне очень нравится! Я влюблена в вас, как последняя дура и мещанка! – Теперь она смотрела на него чуть не с ненавистью. – Нужно думать о важном, о главном, о великом, а я как дура днем и ночью: что он имел в виду, когда сказал то-то или то-то, почему он на меня так посмотрел или почему он на меня не посмотрел… Вчера села у зеркала и не заметила, как просидела полтора часа. А надо было работать с шифровкой… Вы поцеловали меня в ладонь – как электричеством ударило. Поцеловали в щеку – она потом сутки была горячей. Это невыносимо, это стыдно! Пожалуйста, не мучайте меня!

Тут Романов сделал то, чего ему ужасно хотелось: прижал девушку к груди и стал целовать мокрое, соленое лицо.

– Я же попросила… Я совсем не для этого… Я сейчас умру…

И так задрожала, что он испугался и разжал объятья. Его тоже начало трясти, остро закололо в груди.

Алексей схватился за сердце.

– Что?! Что с вами?! – закричала Надя. – Вам плохо?! Ой, у вас глаза мокрые…

– Я не знаю… – лепетал Романов. – Я думал, что уже никогда…

Он думал, что это с ним больше не случится. Больше никогда вот так не сожмется грудь, и мир тоже не сожмется до размеров женского лица. Он думал, что его убили там, в семнадцатом, в проклятой траншее, что Алексей Романов похоронен на мертвом поле, а по земле ходит призрак, только зовется тем же именем.

– Я… мне нужно… переодеться… – пробормотал он, опираясь о стену.

Надежда тоже ослабела, бессильно опустилась на стул.

– Да… да. Вы идите. А я посижу. Что-то ноги… Это ужасно.

И позже, уже по дороге на важную встречу, Алексей все еще был словно не в себе. Думал не о том, о чем следовало.

Про то, что душа – как вода. Ударит мороз – становится холодной и каменно твердой. Кажется, что это навсегда, что зима никогда не закончится. Но приходит весна, и камень тает, сочится капелью, растекается влагой, которая под лучами горячего солнца начинает нагреваться.

Юго-западная часть Харькова

Надя права, это ужасно. Потому что война, и на войне все силы нужно отдавать войне, иначе не победишь. До сего момента он так и жил, только потому и выжил. Хотя на самом деле ему было не столь важно – выживет, не выживет. Призраку умереть – невелика потеря. Но теперь захочется жить. Уже захотелось. Это значит, будешь бояться, не только за себя, но и за Надежду. Имя-то какое… опасное. Романов будто услышал его по-новому и поежился.

От сумбурных, тревожных мыслей Алексей не смотрел по сторонам и даже не запомнил, как миновал реку, железнодорожные пути (недалеко находился Южный вокзал), как поднялся по аллее к приземистой тумбе водонапорной башни.

От стены отделилась фигура. Пальцы в кармане сжали рукоятку револьвера, но Романов увидел по силуэту, что это женщина, что ее руки опущены и оружия в них нет.

Романтическая встреча с прекрасной незнакомкой, сказал себе Романов. Он больше не терзался возвышенными страданиями, включились профессиональные навыки: слух, ночное зрение, чутье.

Так, есть ли тут кто-нибудь еще?

Слева в кустах вроде никого, справа тоже. Вот в черной тени у правого края башни, кажется, какое-то шевеление.

– Это я, Алексей! – громко сказал он. – Вы от Терентия?

Женщина певуче ответила:

– Встала. Луки вот так.

Показала: развести руки в сторону.

Китаянка? Оригинально. Хотя да – у Заенко в ЧК, рассказывали, был какой-то китайский взвод, исполнявший приговоры.

Романов остановился. Поза – крест.

Женщина приблизилась. Правда китаянка. Лица толком не разглядеть, но глаза раскосые. Субтильная, ростом Алексею по грудь.

Очень ловко, впору опытному оперативнику, женщина обшарила Романова, причем вынула не только «наган» из кармана, но и «браунинг» из-под мышки (тот самый, о котором просила и которого не получила Надя).

– Ого, эротический массаж! – пошутил Алексей, когда легкая рука ощупала его снизу.

Обернувшись к башне, пигалица полупроговорила-полупропела:

– Зае, моя пловеляла.

Ага, «Зая» все-таки здесь, успокоился Романов. Настроение у него сразу улучшилось, хоть, конечно, вся эта оперетка его злила. Сын микадо Нанки-Пу и красавица Ям-Ям в городе Титпу.

Под башней чиркнула спичка, огонек стал из маленького побольше – кто-то там зажег керосиновый фонарь.

– Ну, давай сюда. Погляжу на тебя. Побалакаем, – донесся низкий, не шибко дружелюбный голос.

Алексей подошел.

На ступеньке горела шахтерская лампа, красновато освещая сидящего человека. Был он широкоплеч, длинные руки лениво покоились на коленях, повернутое к Романову небритое лицо колыхалось черными тенями.

Алексей опустился на корточки, чтобы быть с Заенко на одном уровне, разглядеть его получше.

Физиономия у начальника ГорЧК была прямо классика Ломброзо, тип «прирожденный убийца»: широкая приплюснутая голова, выпирающие скулы, обезьяньи надбровные дуги, зобастый подбородок, тяжелый взгляд. В общем, красавец.

Мелькнула мысль: у Революции, как у бога Януса, два лика. Один – чистый и мечтательный, как у Нади. Второй – как у Заенко. И поворачивается она то одним, то другим.

– Где ж вы по сю пору были, герои эрвээсовцы, что вас не видать и не слыхать? – язвительно спросил Заенко.

– Хорошо работаем, потому и не слыхать, – в тон ответил Романов. – Это от вас один треск, взрывалы безрукие.

Но показал зубы – и хватит. Не ругаться пришел. Поэтому дальше заговорил иначе, рассудительно:

– Слушай, товарищ Заенко, мы с тобой тут не в Москве, как наше начальство, нам не до ссор. По краешку ходим что мы, что вы. Давай помогать друг другу. У вас есть то, чего нет у нас. И наоборот.

– Ну, и чего у вас есть? Похвались, – прищурился Заенко.

– Есть связь с Москвой. Какая не скажу, но доходит в тот же день. Поделимся. Есть свои взрывники, получше твоих. Если будешь согласовывать с нами акции – можешь рассчитывать….

– Это пускай баба твоя согласовывает, когда ей… – грубо перебил Заенко. – Командиры нашлись!

Романов сдержался. Спокойно продолжил:

– Еще у нас есть свои источники. В контрразведке. А у тебя в штабе армии, так?

Молчит.

– Вы ведь оттуда узнали про приют и про бронепоезд? Давай обмениваться сведениями.

Заенко моргнул, но опять не ответил.

– Ладно, начну первый. До тебя докапывается очень серьезный человек. И будь уверен – докопается.

– Козловский, что ли? – покривился Заенко. – Без тебя знаю. Хитрая сволочь, Терентий рассказывал. Их там в контрразведке трое: хромой полковник, одноглазый Черепов и капитан Романов. Назаров говорит, капитан с казаком дубы, а хромой шустер, змеей подползает. Ничего, мы ему жало вырвем. А ты, эрвээс, катись откуда взялся. Вы, тихони слюнявые, нам без надобности. Так, Шуша?

– Хао, Зае, – откликнулась сзади китаянка.

Что ж, поговорю с тобой иначе, решил Романов. Сейчас покажу тебе «тихоню слюнявого», раз ты по-хорошему не понимаешь. С такими субъектами работает только один аргумент – сила.

Он поднялся, цапнул чекиста рукой за горло, без труда поднял кверху, чтоб глядеть глаза в глаза.

– Слушай, Зая, я сейчас тебе об эту стену мозги вышибу. И договариваться буду с Назаровым. Он не такой кретин, как ты…

Занес кулак, но что-то ударило по локтю – вроде не больно, но рука вдруг онемела и повисла.

Алексей развернулся. Китаянка Шуша стала еще меньше ростом – как-то вся растопырилась, приопустилась, сделалась похожа на паучиху. Оскалила зубы, зашипела. Так же невесомо коснулась второй руки – и та тоже утратила чувствительность. Романов стоял, будто связанный, и не понимал, что с ним.

Заенко развернул его к себе.

– Рычать вздумал? На меня – рычать? Сопля зеленая!

Двинул коленом в пах. Вот это Алексей почувствовал, с криком согнулся пополам. От сильного удара в ухо полетел наземь, получил еще пинок по ребрам.

– Это я с тобой попросту, по-русски, – сказал сверху Заенко. – А будешь под ногами путаться – Шуше отдам. Она тебя по-китайски отработает. Поросем завизжишь. Поваляйся тут на холодку, эрвээс, подумай. Шуша, обезножь его.

Маленькая нога коротко ударила носком по одному колену, по другому. Теперь у Романова отключились все четыре конечности.

Заенко смачно харкнул на лежащего.

– Пукалки ему верни. Нам чужого не надо.

На землю упали «наган» и «браунинг». Они лежали прямо перед носом, но взять оружие Алексей не мог, он был совершенно беспомощен.

Услышал звук удаляющихся шагов. Потом стало тихо, только посвистывал ветер.

Парализованные нервы начали оттаивать нескоро, Романов успел продрогнуть – октябрьская ночь не баловала теплом. Прошло часа два, прежде чем зашевелились руки – хоть смог на локтях доползти до крыльца. Еще через час понемногу ожили ноги, но через парк Алексей тащился по-стариковски, еле-еле.

Наконец кое-как очухался, быстрым шагом дошел до «гримерки» – так на профессиональном жаргоне называется укромное место, где меняют облик. У Романова для этой цели имелся дровяной сарайчик – в глухом дворе неподалеку от гостиницы. Там Алексей снова превратился в бравого офицера, а гражданскую одежду спрятал под поленницу.

Входя в тусклое фойе своей непрезентабельной «Швейцарии», мрачно думал: провалил дело. Хотел наладить отношения со смежниками, а только их испортил. Паршивая вышла ночка. Завалюсь-ка спать, утро вечера мудренее.

Однако ночь еще не кончилась.

Навстречу со стула рванулся ефрейтор – свой, из контрразведки.

– Ваше благородие, я за вами! – закричал он, от волнения забыв откозырять. – Господина полковника убили!

– Что?! – ахнул Романов. – Когда? Где?

– Около ихней квартеры, в подворотне. Пулей в затылок. Часу не прошло. Я сразу за вами, а вас нет…

Ах, Лавр, Лавр…

Романов скрежетнул зубами. Кретины, сучьи кретины! Собирались «вырвать жало» – и вырвали. Немедленно.

Получается, что он невольно погубил товарища…

У Алексея во второй раз за ночь навернулись слезы. А перед тем – и не вспомнить, когда последний раз плакал. Подтаяло сердце, ослабело.