Читать книгу "Он уходя спросил (адаптирована под iPad)"

X

Остаток понедельника был потрачен на необходимую подготовку, а во вторник с утра я уже состоял при Хвощовой. Портативный «эриксон» поместился в небольшой чемоданчик, «бульдог» был незаметен под мешковатым пиджаком.

Этому предшествовало объяснение с Видоком.

Он сидел в прихожей с поводком в зубах. «И куда это ты, интересно, без меня собрался?» – вопрошал суровый взгляд.

– Извини, брат. Служба.

«Ах, так ты еще и на службу?». Это слово пес знал очень хорошо. «А кто обещал, что теперь без меня никуда? Кто вечно хвастается, что его слово – сталь?».

Ну и куда мне было деваться?

– Почему вы с собакой? – воззрилась Хвощова на Видока. – Что за причуда надевать в пасмурный день черные очки? И зачем вам палка?

– Массажисты бывают слепыми, – объяснил я. – Это мой поводырь. А на самом деле – опытный служебный пес. Вдруг нужно будет взять след.

Видок расправил грудь и поднял кверху оба уха, изображая овчарку. Но миллионерша лишь махнула рукой:

– Вам видней.

Я приготовился скучать. И вначале действительно было скучно.

На папиросной фабрике Хвощова вызвала в кабинет директора и главного бухгалтера, а мы с Видоком сели сбоку, скромно. («Не обращайте внимания, это слепой массажист с собакой-поводырем».) Скоро мы оба заклевали носом под монотонный бубнеж про проценты, отгрузки, мешкотару и проблемы картонажного цеха.

Я встрепенулся, услышав слово «забастовка».

– …И не только у нас, а на многих столичных предприятиях, – говорил директор. – Вдруг откуда ни возьмись, после долгого затишья. Как пчелиный рой: з-з-з-з, зззабастовка, зззабастовка. И у нас тоже неспокойно. Хуже всего, что старые работницы стакнулись с молодыми. Обычно они ведь не любят друг друга – у старых плата выше.

– Вы, надеюсь, не забываете сталкивать их между собой? – спросила хозяйка.

– Делаем всё, как у нас разработано: разделяем и властвуем. Обычно помогает. Но все вдруг загорелись «пролетарской солидарностью» – выучили новый термин. И пошло-поехало, почти как в девятьсот пятом. Будто эпидемия гриппа.

Я пожалел, что не побывал на службе и не заглянул в последние полицейские сводки. Если на заводах и фабриках вдруг пробудились стачечные настроения, тут вряд ли обошлось без большевистской агитации. Меня сейчас интересовало всё, связанное с большевиками.

– В подобной ситуации главное – не упустить момент, когда события примут необратимый характер, – сказала Хвощова. – Заводилы всё те же? У баб Федякина, у девок Салазкина? Запускайте ко мне обеих. А сами удалитесь, я поговорю с ними по-женски.

Примерно через четверть часа в кабинет вошли две работницы. Одна лет сорока, неторопливая, плосколицая. Другая совсем юная, в повязанном по-пиратски платке, остроносая.

– Здравствуйте, Аглая Степановна. Здравствуй, Тося, – приветствовала их фабрикантша. – Антон Леонардович говорит, что в цехах собираются бастовать. Чем недовольны? Чего добиваетесь? Мы всегда договаривались. Может быть, договоримся и теперь. Да вы садитесь, садитесь. На него не глядите, он вас не видит. Он слепой. Руками меня лечит. Опять спину и плечи ломит, прямо спать по ночам не могу, как в прошлом году.

– А я говорила, парной капустный лист класть надо, моей свекрови завсегда помогает, – охотно поддержала беседу та, что старше. Как ее? Федякина.

Но вторая, Салазкина, звонко сказала:

– После про здоровье потолкуем. Чем мы недовольны, интересуетесь? А почитай всем. Плотите мало, особенно нашей сестре – ученице, сушильщице, ворошильщице. На «Лаферме» и то лучше рассчитывают. Бабам, которые мужние, тож беда. Что ни день сверхурочные, а когда детишек кормить-пользовать?

– Погоди, Тоська, про баб я скажу, – перебила ее Федякина. – Дитям присмотр нужон, материнский глаз, забота. Сейчас мы как устраиваемся? По двое на одном месте работаем. Одна на фабрике, другая – за хозяйством и детишками, на два дома доглядывает. Нам выходит денег наполовину меньше, фабрике рук не хватает и оттого нас заставляют работать после смены. Не дело это. Нету больше нашего терпежу. Вы как знаете, Алевтина Романовна…

– …А мы будем бастовать! – перехватила инициативу молодая. – И требования наши такие: чтоб девкам, которые в ученичестве и на черных работах, платить вдвое…

– И семейных больше одиннадцати часов на фабрике не держать, – закончила вторая. – Такое наше общее слово. Вот.

Я с любопытством ждал, как поведет себя Хвощова.

– Ой, плечи мои плечи, – жалобно простонала она. – Видно, слягу я. А может, и вовсе помру. Без меня тут живите, как хотите. С Антон Леонардовичем договаривайтесь. Что ты сидишь сиднем?! Помогай, мочи нет!

Это адресовалось мне.

Я вскочил, изобразил некоторую дезориентацию, постучал палкой по полу.

Федякина подошла, взяла меня за локоть, подвела к хозяйке.

– Давай, дядя, давай. Сделай ей облегчение.

Я встал позади Хвощовой, стал осторожно мять ей плечи. Они были налитые, как у циркового силача.

– Облегчение? – страдальческим голосом повторила Алевтина Романовна. – Облегчение всем нужно. Мне ли баб не понять? Я сама мать, никогда не имею времени с дочкой провести. Растет, как чертополох, на чужих руках.

– Брось, Алевтина Романовна, дурами-то нас не считай. За твоей дочкой, как за царевной, нянька ходит, – укорила Федякина.

– И с вашими то же будет, – сказала Хвощова. – Я детские ясли открою. Станете туда отводить, к хорошим нянькам. Будут у вас детишки и чистые, и сытые, и под присмотром. Сверхурочные я отменю, если все опытные работницы начнут на фабрику ходить каждый день.

– Это… это годяще, – сначала медленно, а потом, поразмыслив, всё оживленнее заговорила Федякина. – Если дети рядом будут, но под приглядом, можно и поработать. Опять же за полную плату. Столкуемся, Романовна.

– Мы же договаривались заодно быть! – крикнула Салазкина. – Погоди, она еще нам, девкам, прибавки не дала!

– И не дам, – отрезала Хвощова. – Мне тогда придется отпускную цену на товар повышать, а это ударит по продажам. То-то конкуренты обрадуются. Я молодым работницам другое предложу. Приданое от фабрики при выходе замуж. По пятьдесят рублей за каждый полный год. Четыре года до замужества отработала – получи двести рублей. Передай мое предложение своим товаркам. Им понравится.

– Не согласная я! – топнула ногой боевитая девица. – Бастовать будем! Хоть бы и без старух!

– Не дури, Тоська. Алевтина Романовна хорошее дело придумала.

– Сука ты продажная! – заорала на нее Салазкина и выбежала вон.

Федякина добродушно молвила:

– Горячая. Побузить хочет. А другие девки обрадуются. Ладно всё будет, Романовна. Спасибо тебе.

Когда она вышла, Хвощова сказала:

– Оставьте мои плечи в покое. У вас бездарные пальцы. Так. Эта проблема, кажется, решена.

– Ловко придумали, – восхитился я. – Все останутся довольны, производительность повысится, а девушки получат стимул как можно дольше не увольняться. Я только не понимаю, почему вы не выгоните эту смутьяншу Салазкину?

– Стаи устроены таким образом, что всегда заводится какой-то бунтарь. Уберешь одного – появится другой. Тося Салазкина не худший случай. Пусть остается.

Всё это было весьма познавательно, но день прошел впустую. Похитители не позвонили. С Кнопфом я ежечасно связывался, но и на его стороне ничего примечательного не происходило.

На следующий день я сопровождал деловую женщину на спичечную фабрику, находившуюся на дальней окраине, за Охтой.

Тут работали одни мужчины. Постукивая своей бутафорской палкой по булыжнику широкого двора, стиснутого между производственными корпусами и складами, я буквально кожей ощутил накаленную, враждебную атмосферу.

Мне показалось странным, что повсюду слоняется столько праздного люда. Рабочие собирались кучками, о чем-то возбужденно переговаривались или шептались. При нашем приближении, однако, все умолкали. Никто не снимал перед хозяйкой шапки, никто не здоровался, взгляды были угрюмы.

Хвощова шла, высоко подняв голову, и, казалось, ничего этого не замечала. Но проходя через приемную, сказала секретарю:

– Лихоносова ко мне. Живо!

В кабинете она подошла к окну, покачала головой.

– Здесь тоже гриппозно. Хорошо, что я вовремя приехала…

Последнее утверждение показалось мне сомнительным, потому что за дверью послышались громкие голоса, что-то сердито крикнул секретарь. Потом створки распахнулись, и вошли трое мужчин в грязных куртках.

– Господа члены комитета! – вроде как даже обрадовалась им Алевтина Романовна. – Очень кстати. Я как раз собиралась…

– Напустить на нас «заступников»? – ухмыльнулся сивоусый мастеровой в коротко обрезанных кирзовых сапогах. – Ничего, мы без них потолкуем.

В голосе звучала явная угроза. Двое остальных – брюнет в кожаном картузе, с хлыщеватыми усишками и коренастый бородач в косоворотке – встали по обе стороны от говорившего, очевидно, их предводителя. Вид у троицы был такой, словно они сейчас накинутся на хозяйку с кулаками.

Я шагнул к Хвощовой, готовый выхватить револьвер, а Видок предупреждающе зарычал.

– Это кто с вами? – спросил сивый ус.

– Мой телохранитель, – без малейших признаков страха ответила Алевтина Романовна. – И с ним волкодав, обученный кидаться на тех, кто делает резкие движения. Времена сейчас сами знаете какие, без охраны нельзя.

Я грозно набычился. Видок оскалил зубы, довольный, что его произвели в волкодавы.

– Но вам опасаться нечего, – спокойно продолжила Хвощова. – Пришли толковать со мной – толкуйте. Садитесь, Головня. И вы, господа, тоже. Не нервируйте собаку.

Члены комитета переглянулись. Сели к столу для совещаний.

– Значит, так, – начал Головня с нажимом, но голос-таки понизил. – Товарищи из деревообработочного уполномочили меня предъявить наши требования, согласованные обоими цехами и складским отделом. Шестнадцать пунктов. Хоть один пункт не примете – шабашим, стоп-машина. И не поступимся.

– Нипочем, – подтвердил бородатый. – Наши складские постановили: держаться со всеми. Ни одного бревнышка не дадим.

– А фосфорный что? – спросила Хвощова брюнета, глянув на листок с требованиями. – Вы, Клычков, что скажете? Неужто я и вашим, с химической надбавкой, мало плачу? Ты картуз-то сними, когда за столом сидишь. Не по-русски это.

– Подышите денек парáми, тогда и поговорим, много нам плотют или мало, – ответил третий. Взялся было за картуз, но посмотрел на остальных и надвинул его глубже.

Плохо дело, подумал я. Это не бабы с девками, а несколько тысяч мужиков. Если на хвощовской спичечной фабрике полыхнет, от этой, извините за каламбур, спички займется пожар на весь город. В Санкт-Петербурге триста тысяч рабочих…

– Ваши требования делятся на четыре группы, – сказала Алевтина Романовна, дочитав список. – Общефабричные и отдельно по каждому из трех подразделений. На общие – девятичасовой рабочий день, увольнение нынешней дирекции и упразднение «Заводской стражи» – сразу отвечаю: нет, нет и нет. По пунктам, касающимся деревообрабатывающего, фосфорного и складского секторов, я буду разговаривать отдельно с каждым представителем.

– Ну коли так, извиняйте. – Головня поднялся. – Идем, ребята, народ на митинг собирать. Расскажем людям, как ихних представителей харей об стену возют.

В дверь коротко постучали. Вошел невысокий, упругий крепыш с румяным, улыбчивым лицом и маленьким вздернутым носом.

– Извиняюсь, Алевтина Романовна, припозднился. Решал один вопросец. – И осклабился, повернувшись к рабочим. – А вы уж тут как тут, воронье? Налетели?

Я удивился. Человек был мне знаком. Служил унтер-офицером в сыскной полиции, на хорошем счету, особенно отличался при аресте опасных преступников.

Быстрый взгляд скользнул по собаке, задержался на мне, но в темных очках Лихоносов меня, кажется, не узнал.

Члены комитета разом поднялись, их лица стали напряженными.

– Ты это брось, Лихоносов, – сказал Головня. – А то как шумнем через окно, рабочие набегут, не выдадут.

– Зачем? – удивилась Хвощова. – Я же не отказываюсь от переговоров. Просто нет смысла обсуждать конкретные вопросы со всем комитетом. У вас свои проблемы, у фосфорных свои. С них, пожалуй, и начну. Оставайтесь здесь, Клычков. А вы двое пока посидите в приемной. Обещаю: всех выслушаю.

– Никуда мы не выйдем! – взмахнул кулаком Головня. – Мы порешили: переговоры вести только сообча.

– «Сообча» будете водку пить, – отрезала хозяйка. – А я на пустые препирательства свое время тратить не стану. Или будем разговаривать по делу, с каждым, или проваливайте, но пеняйте на себя. Вы меня знаете: я на силу отвечаю силой. Скорее закрою фабрику, чем сдамся.

– Айда отсюда, ребята, – махнул рукой Головня. – Стачка так стачка.

Но Клычков не тронулся с места.

– Погодь, Михеич. Ты как хочешь, а я послушаю. У моих у всех семьи. С голоду им что ли подохнуть?

– Троха, паскуда, ты же слово давал! – ахнул сивоусый, но Лихоносов подкатился к нему, взял за локоть и очень быстро, ловко повел к двери, ласково приговаривая:

– Не серчай, Иван Михеич, мирком да ладком оно всегда лучше.

Коренастый бородач, потоптавшись, последовал за ними.

– Как же ты, Клычков, с ними стакнулся, а? – горько молвила Хвощова брюнету. – Совесть у тебя есть? Ведь каждый месяц получаешь сколько уговорено.

– Алевтина Романовна, нельзя мне было поперек всех идти! – взволнованно щипая усишки, стал оправдываться брюнет. – Не то переизберут меня, и дело с концом. Головня большую силу взял!

Я наблюдал за этой сценой с интересом. Так вот какова закулиса взаимоотношений капитала с наемной рабочей силой!

То, что властная Алевтина Романовна, в отличие от большинства фабрикантов, позволяет рабочим выбирать комитет, теперь объяснилось. Гораздо удобнее решать конфликты не с возбужденной толпой, а с несколькими людьми. Особенно, если кто-то из них у тебя в кармане.

– Ладно. С тобой мы потом договоримся. Выйди через ту дверь во двор. Объяви рабочим, что переговоры идут и что ты для своих фосфорных уже выбил из меня наценку… По десяти копеек за кубосажень. Ступай.

В кабинет вернулся Лихоносов.

– Не сбегут? – спросила Хвощова.

– У моих ребят навряд ли. Которого запускать?

– Следующим – Смирнова, но пусть пока помаринуется. С Головней разговаривать бессмысленно. Мое терпение закончилось. Он как мозоль. Пришло время ее срезать.

Лихоносов кивнул:

– И я того же мнения. По какой степени прикажете? Первой мало будет. Тут нужна вторая или даже третья.

– Потом обсудим, – ответила Алевтина Романовна, оглянувшись на меня. – А сейчас вот что. Пока твои этих двоих здесь держат, пойду-ка я по цехам пройду, с рабочими потолкую. Ты со мной не ходи. Не хватало еще, чтобы они думали, будто Хвощова их боится. А вы, – это уже мне, – от аппарата не отходите. Если что – сразу за мной. Всё брошу, прибегу.

Когда мы остались вдвоем, Лихоносов щелкнул каблуками:

– Здравия желаю, ваше высокородие.

Выходит, все-таки узнал.

– Вы тоже к нам по забастовочному делу? Вроде оно не по вашей части? Или на повышение пошли?

– Нет, тут… другое, – ответил я. – Ты-то как тут оказался? В чем твоя служба?

Он охотно стал объяснять.

– Служба у меня очень хорошая. Алевтина Романовна позвала начальником «Заста», это «Заводская стража». Подобрал ребят, тоже из полиции, молодец к молодцу. Мы называемся «заступники». Рабочая сволочь – как стадо овец. Без овчарок может взбелениться, всё вокруг вытоптать. Хвощова – великая женщина. Вот кому министром быть. Кого надо погладит, кого надо – под нож пустит. У нее никогда фабрика не встанет, хоть весь Питер забастуй. Нипочем она этого не допустит.

– «Под нож» – это, надеюсь, в фигуральном смысле? – строго спросил я. – Что за степени, про которые вы говорили?

Лихоносов нахально улыбнулся.

– Вы, Василий Иванович, лучше не спрашивайте. Я вам отвечать не обязанный. Может, я и не статский советник, но жалованье побольше вашего получаю.

Сказал с торжеством, с вызовом. Вероятно, отставному унтеру было приятно, что он может этакое заявить прежнему начальнику, поглядеть на него свысока.

Да вскрикнул:

– Ой!

Это бесшумно подошел Видок, взял наглеца зубами за штанину. Не любил, когда с хозяином невежливо разговаривают.

Алевтина Романовна вернулась нескоро. Вошла довольная, победительная, но посмотрела на меня, и лицо померкло.

– Ничего?

Я покачал головой.

– Господи, – пробормотала она. – Всё бы отдала, ничего не пожалела, только бы вернуть Дашеньку… Почему, почему я не приставила к ней «заступников»? Никогда себе не прощу, если… Нет! Раскисать нельзя. Нужно держать себя в руках. Сейчас буду разговаривать с директором. Вы с ротмистром связывались?

– Да. У него тоже ничего, – ответил я, но в голове у меня поселилась некая мысль, требовавшая обдумывания.

XI

Окончательно она созрела на следующее утро.

День начался с разноса, который устроила мне Хвощова. Она накинулась на меня, едва мы с Видоком прибыли на Сергиевскую.

– Уже четверг! Завтра закончится действие гемосольвентина! Жизнь Даши окажется в опасности, а вы все ничего не делаете! Обе американки где-то пропадают, неизвестно чем занимаются! Вы с вашим чемоданчиком и с вашей пахучей псиной потащитесь со мной на биржу бездельничать! А я буду то забываться текущими делами, то снова сходить с ума!

– Я не потащусь с вами на биржу, – сказал я. – Похоже, что преступники не собираются вам телефонировать. У меня есть другая идея, но я должен ее проверить.

Сел в свой «форд», поехал на Путиловский завод, советоваться с Кнопфом.

Ротмистр обосновался там капитально. Занял пустующую сторожку снаружи, но прямо напротив центральной проходной. Провел телефонный провод, поставил самовар, развесил на стене какие-то мудреные схемы с прямоугольниками и стрелочками.

– Глаз с объекта не спускаем, – доложил он. – Провожаем от дома до работы и обратно. На заводе мои люди тоже за ним доглядывают. Бегают ко мне сюда с донесениями. Но ничегошеньки. Ни с кем интересным не встречался. Никто к нему на квартиру не приходил. И на службе только исполняет непосредственные обязанности. Такое ощущение, что либо на всякий случай осторожничает, либо догадывается о слежке. А может, чего-то выжидает.

– Скорее последнее. У меня появилось одно предположение. Но сначала хочу спросить вас как специалиста: до какой степени серьезны забастовочные настроения, распространившиеся среди рабочих столицы?

– Такое периодически случается. Причины бывают разные. Какая-нибудь особенная несправедливость со стороны администрации, или производственная авария, или будоражащие слухи способны возбудить всю пролетарскую массу. Она может пошуметь и успокоиться. Но может в этот порох попасть и искра. Где-нибудь появится красноречивый вожак, или вдруг даст слабину кто-то из заводчиков, и рабочие на всех остальных предприятиях сразу осмелеют, или…

– Достаточно, – прервал его я. – Именно это я и рассчитывал услышать. Предположим, что на большой, известной всему городу фабрике забастовщики вдруг добились удовлетворения всех своих требований, совершенно непомерных – вроде девятичасовой смены, резкого повышения платы, увольнения непопулярного начальства и прочего. Что произойдет в этом случае?

– Весь город ополоумеет. Не только встанут предприятия, но толпы выплеснутся на улицы, будут валить с рельсов трамваи, бить витрины, а скоро дойдет и до баррикад. – Кнопф прищурился. – Э, вы не про спичечную ли фабрику Хвощовой говорите?

Отвечать не понадобилось. Остальное сметливый жандарм сообразил сам.

– Вы имеете в виду, что большевикам нужен вовсе не выкуп! Дочка миллионерши взята в заложницы! В обмен на ее освобождение потребуют удовлетворить все желания бастующих! И тогда разгорится пожар на весь город! Если уж сама железная Хвощова склонилась перед «мускулистой рукой рабочего класса», то всё возможно! Но это дьявольски гениально!

– Именно что «дьявольски», – осадил его я. – Понятно, почему большевики нанесли удар именно по Алевтине Романовне. У них на нее зуб из-за истории с наследством. А то, что Хвощова ради спасения дочери пойдет на любые уступки, несомненно. Она мне сама про это сказала.

– Вот почему похитители молчат! – подхватил ротмистр. – Ждут начала забастовки.

– Но ее может и не произойти.

Я рассказал о вчерашних маневрах Алевтины Романовны, способных разрушить стачку.

– Знаю я методы ее «заступников», – скривился Кнопф. – Сейчас эти дуболомы переломают кости главарю, а то и прикончат его. Большевистские агитаторы только этого и ждут, будьте уверены. Тут-то настоящая заваруха и начнется. Стороны сойдутся лоб в лоб, страсти накалятся. И вдруг хозяйка объявит, что капитулировала, все требования приняты. Вот какая пьеса тут расписана, Василий Иванович. Куда там Чехову! Нет, положительно, Миловидов гений! То-то он ведет себя паинькой. Зачем ему суетиться? У него в кармане козырной туз.

– Что же мы можем сделать? – удрученно спросил я.

Ротмистр, однако, был само воодушевление.

– Предотвратить новую революцию! – воскликнул он. – Это вам не спасение какой-то девчонки, а большое государственное дело! Извините, но о таком обороте событий я обязан доложить своему начальству. Это уже по нашей части!

В следующую минуту серповидные усишки ротмистра дрогнули. Кнопфа охватили сомнения.

– Впрочем в этом случае господин полковник заберет дело под свой контроль, и мне потом достанется максимум – благодарность в приказе… Нет, надобно поднести ему уже решенное дело, на блюдечке.

– Послушайте, мне нет заботы до ваших карьерных видов, – разозлился я. – Лишь бы спасти ребенка! Как можно сделать это, не доводя дело до баррикад?

– Положитесь на меня, – уверенно заявил Кнопф. – Я справлюсь своими силами. Мы вернем девочку и в зародыше пресечем беспорядки. Вы получите награду от Хвощовой, а я от начальства. И все будут довольны.

Я выжидательно смотрел на него.

Лицо ротмистра горело вдохновением, рука рассекала воздух, будто он дирижировал оркестром.

– Есть у нас одна разработочка, применяемая в экстренных случаях вроде нынешнего. Называется «подкинуть крысу». Это когда нужно прижать какого-нибудь субъекта, а нечем. У нас в отделе на такой случай припасен револьверчик, из которого пару месяцев назад неизвестный злоумышленник застрелил филера. Оружие было брошено на месте преступления, но в опись вещественных не включено.

– И что?

– Мой человек подсовывает револьвер Миловидову в пальто. Есть у меня один агент, в прошлом карманник. Берем голубчика: «А что это у вас тут?». Баллистическая экспертиза. А, так это вы всадили в слугу отечества три пули? И даем товарищу Миловидову выбор: или он отдает девочку, и тогда – на все четыре стороны. (На самом деле, конечно, нет – будет у нас на ниточке, что тоже отлично.) А заупрямится – пойдет по висельному делу в тюрьму. И там что скорее его угробит – чахотка или эшафот.

Я вздохнул. «Разработочка», прямо скажем, смердела. Но если таким образом можно спасти ребенка, да еще предотвратить серьезные беспорядки…

– Нужно торопиться. Завтра уже пятница, девочку опасно оставлять без укола.

– Завтра всё и провернем, – пообещал Кнопф. – Только я должен получить одобрение от руководства. Это будет непросто, поскольку всей подоплеки я рассказать не смогу. Такая отличная «крыса» – золотой фонд отдела. Ничего, как-нибудь обосную. Вы, Василий Иванович, не беспокойтесь.

Но я, конечно, беспокоился. Очень беспокоился. Ночью почти не спал. И, как выяснилось, беспокоился не зря.

В пятницу утром, приехав в кнопфскую сторожку, я нашел ротмистра сконфуженным.

– Увы, – развел он руками, – ничего с «крысой» не получится. Забудьте.

– Но почему?!

– Начальник сразу сказал: никого из администраторов и инженеров путиловских предприятий нельзя арестовывать и вообще беспокоить, не получив на то предварительного одобрения Алексея Ивановича. Такова инструкция министра.

– Кто это – Алексей Иванович?

– Как кто? Путилов, владелец завода и глава всего военно-промышленного синдиката. Я уговорил господина полковника съездить к большому человеку. Алексей Иванович сказал: «Миловидов – представитель концерна “Шнейдер-Крезо”, поставляющего мне снарядные трубки. Его задержание нанесет удар по моим отношениям с французами, не говоря уж о том, что Миловидов руководит ответственными испытаниями. Вы что, хотите сорвать правительственную программу перевооружения, которая и так трещит по швам? Если у вас нет твердых доказательств преступления, а одни только подозрения, даже не вздумайте отрывать Миловидова от работы». И полковник строго-настрого запретил мне что-либо предпринимать. Увы.

– Надо было рассказать начальнику всю правду. Про то, что дело закончится всеобщей забастовкой! Неужели вы этого не сделали?

– Понимаете, вначале я про это говорить не стал, – промямлил ротмистр, – а потом это было бы уже странно. В общем, следить за Миловидовым я готов, но соваться к нему не буду.

Я вышел весь клокоча.

Нынче ведь была уже пятница!

На миг вообразил, что это моя Ленуся, мой невинный ангел, находится в смертельной опасности. И почувствовал, что не могу сидеть сложа руки. Я должен действовать.

Первое что я сделал – подсоединил свой «эриксон» к ближайшему телефонному столбу и попробовал разыскать действительного статского советника Воронина. Но в официальном кабинете мне сказали, что он отсутствует, а в Апраксине переулке вообще не сняли трубку. Должно быть, его превосходительство вместе со своим секретарем где-то разъезжали по государственным делам.

Тогда я решил отправиться к начальнику Охранного отделения и обрисовать ему всю картину подлой миловидовской махинации, чреватой серьезными последствиями для общественного спокойствия.

Однако черт знает, в каком направлении заработает мысль у руководителя этого весьма непрямодушного учреждения. Жизнь шестилетней девочки вряд ли будет играть важную роль в этих умопостроениях. Вполне может оказаться, что из каких-нибудь высокогосударственных соображений этаким пустяком можно и поступиться. Такие люди привыкли считать жизни исключительно на тысячи и миллионы. Россия – не крошечное княжество Монако, где пекутся о слезе ребенка.

Видок, чувствуя мое смятение, оскалил зубы и сердито зарычал: прекрати скулить и дрожать коленкой, делай что-нибудь, я с тобой!

И ко мне пришло решение, простое и ясное.

Вот что надобно сделать: оскалить зубы и зарычать.

Я отправлюсь к Миловидову и выложу все карты на стол. Я не служу в Охранном, на их секретные инструкции и великого человека Путилова, равно как и на программу перевооружения, мне плевать.

Пусть Миловидов знает, что его участие в похищении и весь сатанинский план известны полиции. Пусть знает и о том, что девочка тяжело больна, что без инъекций она в любой момент может умереть. Я скажу, что на спичечную фабрику будут введены усиленные наряды, которые не дадут забастовке даже начаться – устроить это вполне в моих силах. Так что удерживать ребенка бессмысленно. Если же, не дай бог, с малюткой что-то случится, социал-демократическая партия станет объектом всеобщей ненависти.

Прямой путь – самый короткий, думал я, показывая на проходной свое удостоверение.

– Собака полицейская, она со мной, – кинул я вахтерам, пытавшимся не пустить Видока.

Мне объяснили, как найти инженера Миловидова. Поднявшись на третий этаж дирекции, где находились представительства иностранных партнеров, я остановился перед сияющей табличкой «Schneider-Creusot», прошептал мою молитву «Господи, помоги мне, грешному, спасти этого ребенка».

Толкнул дверь. Без предупреждения вошел. Сзади постукивал когтями по паркету Видок.