Читать книгу "Ничего святого"

В тюремном лазарете

Из-за близости к Ставке бывшая гарнизонная тюрьма давно уже не использовалась в качестве гауптвахты или для содержания дезертиров и прочей мелкой шушеры – только для арестантов государственного значения: военных, заподозренных в шпионаже, измене или проступках, повлекших тяжкие последствия. Охраняли здание крепко, режим блюли строго, и лазарет тоже был серьезный. Не сбежишь. Захваченного курьера поместили в особую камеру, под очный и неусыпный присмотр.

Своего приятеля с 800-ой версты Романов нашел в комнате с крошечным зарешеченным окном. Поскольку субъект обнаружил склонность к самоубийству, были приняты меры предосторожности. Здоровую руку ему приковали к кроватной спинке, здоровую ногу пристегнули ремнем. Правая рука закована в гипс, левая нога на противовесе, голова обмотана бинтами. Шевелить пленник мог разве что губами, но именно это от него и требовалось.

– Здравствуйте. Как он? – спросил Назимов у врача, что сидел, склонившись над раненым.

У стены вытянулся охранник. Над столом с лампой приподнялся седоватый чиновничек в синих очках – стенографист.

Доктор был свой, из ведомства дворцовой полиции. Из-под халата виднелись форменные брюки с кантом.

– В шесть тридцать ввел ослабленную дозу адреномола, чтобы привести в чувство. Были спазмы, немного побредил. Он и сейчас в возбужденном состоянии, но сознание полностью восстановлено. Вы не глядите, что глаза жмурит. Можете задавать вопросы. Однако не затягивайте. Скоро опять уплывет. Большая кровопотеря, сотрясение мозга…

Стул врач освободил. Отошел к стене, чтоб не мешать. Назимов кивнул стенографисту: приготовиться. Сел к кровати, поручик встал у начальника за спиной.

Глаза арестованного открылись, скользнули по лицу полковника и остановились на Романове, сузившись от ненависти.

– Отойдите, Алексей Парисович. Нервируете, – попросил Назимов.

Поручик сделал несколько шагов в сторону, чтоб оказаться вне поля зрения курьера.

– В чем цель задания? – спросил тогда Назимов.

Чиновник быстро зашуршал карандашом, раскидал по листу диковинные закорючки.

«Не ответит, – подумал Алексей. – Этот будет молчать».

Ошибся он лишь отчасти. Связной облизнул языком почерневшие губы, его глаза горели лихорадочным блеском.

– Ни на какие вопросы. Отвечать. Не буду.

Речь была глухой, отрывистой.

– Договорились, – легко согласился полковник. – Но на отвлеченные-то темы мы поговорить можем?

– Валяйте.

Доктор шепнул Алексею:

– Ему очень хочется поговорить. Действие адреномола. Распирает от гипердинамии, а двигать конечностями он не может.

– Вы, вероятно, немец? – мирно поинтересовался полковник.

– Русский.

Назимов сделал вид, что изумлен.

– Как же так? Русский – и вредите России? За что ж вы ее так ненавидите?

– Неправда. – Рот лежащего всё время дергался, но слова срывались скупо, будто их бóльшая часть прожевывалась и проглатывалась. – Я патриот России.

– Интере-есно, – опять поразился Назимов.

Врач произнес в самое ухо:

– Поживей бы надо. Скоро у него сознание отключится.

– Господин полковник знает, что делает. Не мешайте! – шикнул Алексей, и доктор обиженно умолк.

Раненый цедил по капле:

– Что вам. Интересно? Патриот – это человек. Который хочет. Чтобы Родине было лучше. Так?

– Безусловно.

– России будет лучше. Если она проиграет. Эту войну.

– Ах вот как? Можно узнать, почему?

– Можно. Избавимся. От самодержавия. Станем частью Европы. Живи я сто лет назад. В восемьсот двенадцатом. Наполеону бы помогал. Победи тогда французы. У нас крепостное право. На полвека раньше бы отменили. И жили бы сейчас. Не хуже европейцев. – Глаза раненого начинали уходить под лоб. Голос сделался едва слышен, связь между кусками фраз стала нарушаться. – Суконная… Посконная… Дикость и невежество… А эти сытые, жирные, чистенькие… Сволочи… Поленька… Голова… Голова…

И дальше залепетал что-то вовсе бессвязное.

– Я предупреждал, что поживее нужно, – с достоинством заметил доктор. – Вот, забредил. Жирные какие-то полезли. Поленька. Только зря время потратили, господин полковник.

– Не зря, – сказал Назимов, поднимаясь. Вид у него был озабоченный и задумчивый. – Каково, Алексей Парисович? Что скажете?

– Не похож на шпиона. Скорее анархист, большевик или эсдек-интернационалист, но последнее вряд ли, – предположил Романов, которому на петроградской службе пришлось изучить взгляды и методику всех политических группировок, противостоящих войне.

Результативность первого допроса была неплохая. Кое-что вроде бы начинало проясняться.

– Будет бредить – записывать каждое слово, – велел он стенографисту.

– У меня смена, – проблеял тот, хлопая под очками ресницами. – Отдохнуть нужно, покушать. Через шесть часов снова заступаю. Но я всё передам сменщику.

– Ничего, Филюшкин проконтролирует, он сотрудник опытный. – Полковник кивнул на охранника. – Пойдемте-ка, Алексей Парисович, обменяемся мнениями.

В коридоре, когда рядом никого не было, Назимов сказал:

– Похоже, что немцы-то ни при чем. Это наши желябовы к его величеству подбираются. С одной стороны, иметь дело с дилетантами, конечно, проще. Но от фанатиков можно ожидать всякого. Вы что молчите?

– Не готов к выводам, – ответил поручик.

Скверные новости

– Скверные новости, господа интернационалисты. Подтверждение насчет завтрашнего числа не получено…

Зепп помедлил, прежде чем сообщить известие еще более паршивое. Обвел взглядом группу.

Расположились они в маленьком доме на окраине Могилева, подальше от патрулей, постов и агентов военной контрразведки, охраняющих Ставку: пятнадцать управлений, комитеты с канцеляриями, всевозможные штабы и ведомства – артиллерийское, морское, инженерное, транспортное, интендантское, казачье, военно-воздушное и прочая, и прочая.

А здесь, на отшибе, благодать. Свежий воздух, коровки пасутся, петухи кричат. Пасторальная идиллия.

– Значит, акция отменяется? – спросил Маккавей.

Спросил хорошо, без облегчения в голосе, а наоборот, разочарованно. И остальные «интернационалисты» тоже были явно расстроены. Это майора порадовало. От такой команды можно не утаивать правды.

Тут были все кроме Ворона и Балагура. Китаец, как обычно, дремал. Тимо зашивал рукав куртки – фон Теофельс зацепился, когда слезал с дерева.

– Пока не знаю. Мы в любом случае будем наготове. Но нужно готовиться к худшему… Ворон не вернулся с задания.

– Арестован? Предал? – быстро спросил еврей.

Остальные ничего не сказали. Просто замерли.

– Нет, не предал.

Маккавей прищурил колючие глаза:

– Откуда вы можете это знать?

– От верблюда, – огрызнулся Зепп.

Он пребывал в сильном раздражении. Всё его бесило: и чертов умник со своими вопросами, и невозмутимость Чуба, и зарумянившиеся щечки ясновельможного Кмицица, и Финн, засмеявшийся «верблюду», – никогда этой остроумной шутки не слышал, болван.

Нервы у майора были живые, не железные. Давно уже он так самоубийственно не рисковал. Когда связной не вернулся к назначенному сроку, по всем правилам нужно было немедленно сменить квартиру. Зепп этого не сделал и теперь не мог быть уверен, что тихую улицу не окружили кордоны русской контрразведки.

Но уходить Теофельс не стал, потому что, если Ворон взят и развязал язык, операция всё равно провалена, а коли она провалена, зачем жить дальше? Плестись с поджатым хвостом к начальству, жаловаться на роковое стечение обстоятельств? Это не для Йозефа фон Теофельса. Лучше уж загреметь под фанфары.

Под полом, в погребе, лежат триста килограммов динамита, остались в наследство от прежних обитателей конспиративной квартиры. В прошлом году, когда русская Ставка обосновалась в Могилеве, была у начальства дурацкая идея устроить серию взрывов, чтобы дезорганизовать управление противника в критический момент наступления. Эффект получился бы прямо противоположный. В русских окопах шутят: «Наши штабы – секретное оружие кайзера». Без ежечасных могилевских телефонограмм и телеграмм, корректирующих и отменяющих друг друга, командующие армиями и корпусами воевали бы толковей, не на кого было бы перекладывать ответственность. И вообще, чего ради взрывать русское штабное начальство? Кому нужно, чтоб вместо старых тыловых генералов пришли фронтовые волки, всякие Брусиловы с Корниловыми?

Слава богу, замысел подорвать могилевское бумажное царство был похерен, но взрывчатка – вот она. Если она вся шарахнет, не останется ни концов, ни следов, ни могилки. Улетит майор фон Теофельс к облакам, прихватив с собой и соратников, и агентов контрразведки, и пару соседних улиц в придачу.

– Ворон нас не выдал. Иначе мы бы тут сейчас не сидели, – сказал Зепп не столько для членов группы, сколько для собственного успокоения. – Скоро вернется Балагур, он всё выяснит. А вы, друзья, вот что… Отправляйтесь на резервную квартиру в Жлобин. Адрес вы знаете. Ждите меня. Не появлюсь до рассвета – уходите.

Это решение Теофельс принял только что. Зачем зря губить людей, которые пригодятся в будущем? Может, загробная жизнь существует, и Зепп из-за облаков, куда его забросит взрывная волна, еще полюбуется, как более удачливый офицер с теми же кадрами завершит начатое дело.

В вагоне

И по дороге из тюрьмы, и в автомобиле, говорили о начальнике императорской пресс-службы. Одна история, если он завербован германцами. Шантажом или подкупом к измене склоняли официальных лиц и более высокого ранга, дело обычное. Но связь с боевой революционной организацией – это уже совсем другое. Здесь денежный интерес исключается, и шантажом борцы с царизмом тоже не пробавляются. Пойти на сотрудничество с террористами может только человек, руководствующийся идеей, притом человек незаурядный.

Вот об этом и толковали: может ли Сусалин оказаться виртуозно законспирированным членом революционной группы. Назимов считал, что может. Тот, кто перекрасился из звезд независимой журналистики в пропагандисты престола, безусловно обладает даром мимикрии. А если так, вполне возможно, что маскировка Сусалина многослойна.

– Известно ли вам дело Клеточникова, чиновника тайной полиции? Нет? Событие, правда, давнее и на публику не выносившееся, но еще более невероятное, чем пресс-атташе, работающий на революцию. Во времена разгула террора – еще того, народовольческого, – служил в секретной экспедиции Третьего отделения тихий и скромный очкарик. Исполнительный, непьющий, сметливый. Начальство на него нарадоваться не могло. Неплохую карьеру сделал, был в курсе всех тайн. И вдруг, совершенно случайно, выяснилось, что он агент террористов и помогал им охотиться на Царя-Освободителя. Идейный господин. После, в каземате, уморил себя голодовкой.

– Что-то непохож Сусалин на человека, который может уморить себя голодовкой, – усомнился Алексей. – Производит впечатление обычного газетного писаки, из идей – только собственная польза. Если завтра произойдет революция, будет разоблачать царизм.

– Типун вам на язык – «революция». – Полковник даже перекрестился, будто при поминании диавола. – А если Сусалин так ловко умеет притворяться, тем он опасней. Почему вы возражаете против его ареста?

Они уже поднялись с перрона в тамбур, но внутрь пока не входили.

– Необходимо выявить связи. Что если он не один? Может быть, Сусалин в контакте еще с кем-то в ОЖО или в Ставке. Вдруг здесь целый куст? Как же можно обрывать одну ветку?

Мимо просеменил камер-лакей с подносом, и полковник перешел на горячий шепот:

– Если Сусалин революционер – то фанатик. Они своей жизни не жалеют. А коли он на государя с ножом накинется?

Романов хладнокровно дернул плечом:

– Маловероятно. Если до сих пор не кинулся, значит, у них расчет на что-то другое.

– Маловероятно!? – взрычал Назимов. – Какое может быть «маловероятно», если речь идет об опасности для государя?!

Лакей неплотно закрыл за собой дверь в коридор, и поручик приложил палец к губам:

– Тссс! Услышит.

Сусалин был у себя – машинка стучала, как бешеная.

– Пройдем мимо. Посмотрим.

С рассеянным видом офицеры проследовали по коридору. Романов скосил глаза. Сусалин в порыве вдохновения рванул каретку, выдернул готовый лист и впился в него глазами. Поцеловал бумагу, отложил.

Убедительно актерствует, ничего не скажешь.

В коридоре возился электромонтер – проверял потолочные провода.

«Ну что?» – взглядом спросил у него полковник. «Электромонтер» пошевелил растопыренными пальцами и помотал головой. Это означало: «Объект все время печатал, из купе не отлучался».

– Сядем у меня, – сказал помощнику Назимов. – Продолжим разговор. Ясности нет…

– Слушаюсь. Только шинель повешу.

Алексей открыл ключом свое купе – да и застыл.

– Но, кажется, сейчас ясность будет!

Полковник удивленно обернулся:

– Что?

Поручика в коридоре не было.

Романов согнулся над столом и впился глазами в листок, на котором отчетливо проступили буквы. Георгий Ардальонович заглянул ему через плечо.

«20–9 подтверждаю. Литеры телеграфомъ».

– Что такое «20–9»? Не понимаю! – еле слышно выдохнул Алексей, словно боялся, что надпись опять исчезнет.

– Завтра двадцатое. Мы отправляемся в штаб Юго-Западного фронта. В девять утра. – Назимов был потрясен. – Это секретная информация. Я даже вам еще не говорил.

– А «Литеры телеграфом»? Это про порядок следования литерных? Почему телеграфом, а не сразу?

Назимов вытер со лба испарину.

– Порядок следования литерных определяется непосредственно перед отъездом. Господи, они хотят это сделать завтра… Срочно доложить государю!

Наконец вернулся Балагур

Такой мрачной физиономии у Балагура майор никогда еще не видел и догадался: толстяк принес поганые вести. Хорошо, «интернационал» уже отбыл, в доме остался один Тимо.

– Стреляй, мой маленький зуав, – обреченно сказал Зепп. – Стрекочи, сорока. Что на хвосте принесла?

Совсем уж в траурную гримасу клоунская рожа складываться не умела. Агент скривил губастый рот, но вместо трагической мины вышла глумливая ухмылка – будто Балагур злорадствовал.

– В лазарет Могилевской гарнизонной тюрьмы привезли тяжело раненного. Охраняет дворцовая полиция. Сам полковник Назимов к нему недавно наведывался. В камере посменно дежурят стенографисты. Закаркал, видать, наш Ворон…

«Стало быть, все-таки худший вариант», – подумал Теофельс. А вслух сказал:

– Вряд ли. Если бы давал показания, зачем стенографистам дежурить? Скорее, он без сознания и бредит.

Тимо заметил:

– Предит тоже плёхо.

– Чего хорошего. – Зепп тяжко вздохнул, щурясь на лампу. – Моя жизнь – сплошные проблемы. Всё против шерстки…

Он, впрочем, уже успокоился. Хуже всего неизвестность, а когда ситуация разъяснилась и проблема сформулирована, это, считай, уже половина дела. Не бывает ситуаций, которые не имеют решения.

Озарение не заставило себя долго ждать, воссияло Теофельсу прямо из лампы.

– Все билеты проданы. Наш спектакль на открытом воздухе состоится при любой погоде.

В благоговейном полумраке

Апартамент его императорского величества в литерном поезде «А» тонул в мягком, будто благоговейном полумраке. Под зеленым абажуром горело одно-единственное бра, алел огонек папиросы, под потолком сизоватым фимиамом клубился папиросный дым.

Купе было двухкомнатным. Сначала салон-прихожая, оттуда бездверный проход в кабинет-спальню. Из этого закутка общей площадью четыре квадратных сажени Николай Александрович управлял гигантской империй и многомиллионной армией.

Однако дневные заботы остались позади. Государь отдыхал. В старой, любимой гимнастерке с расстегнутым воротом, в войлочных туфлях, самодержец всероссийский наслаждался покоем. Потягивал коньяк, пускал идеально правильные колечки дыма – этим искусством он владел в совершенстве.

На столе поблескивало белыми костяшками домино, но партия приостановилась, потому что один из партнеров его величества, генерал Дубовский, разомлев от коньяку, задремал. Император подмигнул третьему участнику игры, свитскому генералу, и приложил палец к губам. Сонное сопение Аполлоши Дубовского делало тихий вечер еще приятней.

Царю нравилось жить в поезде. Коронованным особам обычно приходится существовать в огромных парадных залах с уходящими ввысь потолками, поэтому многие монархи в приватной жизни предпочитают маленькие помещения. Только там можно почувствовать себя не живой иконой, а просто человеком, и расслабиться. Теснота и низкий потолок ассоциировались у государя с уютом и защищенностью. Он и во дворце любил проводить часы досуга в крошечном чулане фотолаборатории.

А поезд прекрасен еще и тем, что, оставаясь у себя дома, можно перемещаться в пространстве. Всякая поездка по стране для монарха – утомительный, сложный ритуал, сопряженный с массой неудобств. Здесь же остаешься на месте, и внешний мир сам подкатывается к твоему окну. Правда, рядом нет семьи. Но эта утрата до некоторой степени компенсируется присутствием привычных, милых лиц, с которыми можно чувствовать себя, как дома.

Глуповатый, полупьяненький Аполлоша действовал на царя успокоительно, будто домашний кот. И пускай штабные ворчат, что от старого дурня нет никакого прока, только место в поезде занимает. Разве мал прок, если Верховный Главнокомандующий в присутствии генерала Дубовского отдыхает?

– Аполлоша, ты ходить будешь? – спросил император, зевнув.

Ответом был всхрап.

– Аполлинарий Самсонович…

Третий участник партии хотел тронуть соню за плечо, однако государь не позволил.

– Не нужно, граф. Пускай спит. – И кивнул на почти пустую бутылку. – Вон как потрудился, летописец.

В дверь легонько, почтительнейше постучали. Из сумрака выросла молодцеватая фигура дежурного флигель-адъютанта.

– Ваше величество, к вам полковник Назимов. Говорит, срочно.

– Пусть войдет.

И сразу же, будто выскочив из-за спины адъютанта, появился начальник дворцовой полиции.

– Ваше величество, сообщение чрезвычайной важности! И особой секретности.

Обреченно вздохнув, император непроизвольным движением застегнул ворот. Свитский генерал уже поднялся, наклонился к Дубовскому, потряс за локоть.

– Ваше превосходительство, пойдемте!

Аполлоша замычал, почмокал губами.

– Оставьте, граф. Его теперь из пушки не разбудишь. Он нам не помешает.

Когда свитский вышел, царь сказал:

– Садитесь, Георгий Ардалионович. Что у вас стряслось?

Полковник Назимов не паникер и не суетливый хлопотун. Раз примчался в неурочное время, стало быть, произошла какая-то серьезная гадость. Но в жизни российского самодержца серьезные гадости приключаются постоянно, тем паче во время войны. Относиться к ним царь привык даже не философски, а с религиозной отрешенностью. На всё воля Божья.

Возможно ли?

«Неужели я сейчас буду разговаривать с царем? Возможно ли?» – волновался за дверью Алексей.

Назимов велел стоять на месте и ждать вызова, на случай если его величеству будет угодно выслушать не только начальника охраны, но и его помощника. И хотя Романов, дитя свободомыслящего интеллигентского сословия, привык относиться к самодержавию и самодержцу неприязненно, даже враждебно, а все-таки сердце замирало. Не от верноподданнического восторга, конечно, – от мысли, что сейчас, быть может, случится нечто, о чем будешь вспоминать всю жизнь.

Люди, вознесенные высоко над толпой, решающие судьбы народов, неизбежно должны приобретать некие особенные качества. Даже человек заурядный и мелкий, взойдя на трон или дав президентскую присягу, делается исторической фигурой. Каждая черта его характера, хорошая или дурная, имеет огромное значение. Всякий случающийся с ним пустяк – разлитие желчи, насморк, приступ сладострастия – может иметь весьма непустяковые последствия для целой страны и живущих в ней людей. Вот почему, думал Романов, царя можно обожать или ненавидеть, но непозволительно относиться к нему с пренебрежением и обзывать «Николашкой», как это с недавних пор вошло в моду у столичных фрондеров и даже у части офицерства.

Будет чертовски досадно, если аудиенция не состоится. Хотя что самодержцу всероссийскому мнение какого-то поручика?

Чтоб справиться с возбуждением и не терять времени даром, Алексей стал присматриваться к устройству царского вагона.

Оно было точно таким же, как во втором вагоне литерного поезда «Б». Шесть ординарных купе, вместо салона – апартамент его величества. Правда, на полу персидский ковер, на стенах не литографии, а картины в золотых рамах (что-то батальное), ну и обшивка палисандрового дерева. Вообще-то для царских чертогов всё очень скромно. Стекло в окне, судя по стуку, двойной закалки.

Дежурный флигель-адъютант недовольно поглядел на беспокойного поручика и покашлял, что означало: «Стойте чинно, не вертитесь».

Раздалась тихая, мелодичная трель.

– Входите, поручик, – сказал адъютант. Оглядел Романова, снял с рукава соринку. – Говорить ясно, четко, но негромко.

«Вы уверены, что это вызывают меня, а не вас?» – чуть было не спросил дрогнувший Алексей. Но вопрос явно был лишним.

Одернув китель, поручик вошел в раскрывшуюся перед ним дверь и неожиданно оказался в сумрачной комнате, которая после ярко освещенного коридора показалась совсем темной.

– Ваше императорское величество… – гаркнул он и запнулся, потому что увидел – здесь никого нет. Зеленый свет лился из соседнего помещения, оттуда же доносились тихие голоса.

Сделав еще несколько шагов, Алексей наконец увидел перед собой лицо, хорошо знакомое по портретам и кадрам кинохроники. Только более старое, в морщинах, с мешками под глазами. Полковник Назимов был рядом – как шутят в армии, «сидел по стойке смирно». В кресле развалился генерал Дубовский, в позе самой что ни на есть свободной, с закрытыми глазами и приоткрытым ртом.

– Ваше императорское величество, поручик Романов! – доложил Алексей, щелкнув каблуками.

Мятое лицо венценосца дрогнуло в улыбке. Кажется, сообщение Назимова об опасности покушения не вывело царя из душевного равновесия.

– Мое императорское величество – полковник Романов, – шутливо сказал он. – Мы с вами, выходит, однофамильцы. Не нужно так кричать. Генерала разбудите. Сядьте-ка.

Ого, приподнялся! Подал руку! Держится очень просто, приветливо, по-домашнему.

Осторожно опустившись на стул, поручик позволил себе краем глаза оглядеть купе – чтоб запомнить все детали.

Диван накрыт обычным офицерским одеялом. Полка с книгами. Портрет царевича. Фотографии с какими-то женскими лицами – наверное, супруга и великие княжны, но в полумраке не видно.

Запоминать особенно нечего. Какое-то всё будничное, совсем не величественное. На императоре шерстяные носки грубой вязки и домашние тапочки. Ломтик лимона на краю рюмки. Папироса в крепких пальцах. Табачная крошка на седеющей бородке.

– Георгия Ардальоновича я выслушал. Теперь изложите ваши умозаключения. Полковник аттестовал вас как первоклассного эксперта. Вы тоже считаете, что немцы хотят меня убить? Именно немцы, а не террористы?

Листок с проявившимися буквами лежал перед государем. Значит, история записки царю известна – можно на это времени не тратить.

Сглотнув, Алексей стал говорить, как было велено – ясно, четко и негромко:

– Позволю себе перечислить только неоспоримые факты. Факт номер один: записка была выброшена из нашего вагона. Факт номер два: проявитель, который позволил нам прочитать записку, используется германской разведкой…

Император перебил:

– Немцы хотят знать о передвижениях Верховного Главнокомандующего, это естественно.

– Так точно, ваше величество. Однако, если речь идет только об этом, почему для них важен порядок следования литерных поездов? Ответ может быть только один, и тут, если позволите, я перейду от фактов к умозаключениям. Сусалин – не революционер, как было подумали мы с господином полковником, а именно агент немецкой разведки, и на завтра у них запланирована диверсия. Это всё.

Царь поднялся, встал лицом к окну. Назимов напряженно смотрел его величеству в спину. Оба офицера тоже встали.

– Вы изложили суть дела короче, чем полковник… И вроде бы всё логично. – Плечо неуверенно дернулось, на полевом погоне блеснул вензель. – Но я не могу поверить… Кузен Вилли – вероломный негодяй, но убивать меня он не станет. Это совершенно исключено. Что-то в ваших умопостроениях не так. – Император обернулся. – Допросите Сусалина. Пусть расскажет всё, что ему известно. Пообещайте от моего имени помилование.

– Слушаюсь, ваше величество! – Назимов метнул взгляд на поручика: что я вам говорил?

– Согласны, однофамилец?

– Никак нет, ваше величество, – отчеканил Алексей. – Категорически не согласен.

Плевать на субординацию и придворный этикет. Он контрразведчик, а не «болонка».

– Почему?

– Сусалин начнет юлить и упираться. Скажет: не выбрасывал я никакой бумажки, и всё. А шанс вытянуть целиком шпионскую сеть, которая здесь угнездилась, будет упущен.

– Понимаю…

Государь брезгливо взял мятый, в пятнах листок, еще раз прочитал текст, дальнозорко откинув голову.

– Тогда давайте отменим завтрашнюю поездку, – предложил Назимов. – Под каким-нибудь предлогом.

– Нет, я обещался быть у Брусилова, и буду. Я не мышь, чтоб забиваться в нору при малейшей опасности. Послушайте, господа… – Царь мимолетно улыбнулся, потому что генерал Дубовский смачно всхрапнул во сне. – Э-э, а вы абсолютно уверены, что именно Сусалин выбросил из окна эту мерзость? Признаться, я удивлен. Я всегда с удовольствием читаю его статьи.

Назимов подтвердил:

– Это он, ваше величество. Мы собственными глазами видели.

Тут-то Алексея и стукнуло.