Читать книгу "Манящая корона"

– Кто это такой? – спросил Хольг, указывая на человека в грязно-зеленой куртке, связанного по рукам и ногам, который неподвижно лежал под деревом.

– Не могу знать, ва…ваше сиятельство… – чуть ворочая окостеневшим от ужаса и позора языком, выговорил сотник. – Ра… разбойник… судя по… по повязке…

– Как он сюда попал?

– Не могу знать… Перелез через стену… – сделав немалое усилие, толстяк, каким-то чудом еще не лишившийся чувств, договорил: – Наверное…

– А как же он смог подобраться к стене, минуя забор из проволоки?

– Не могу…

– Довольно! Не желаю слышать никаких «не могу знать»! Я вас для того и держу на службе, плачу хорошее жалованье, чтобы вы знали! И чтобы никакая, говоря вашими словами, мразь не смогла забраться в мою усадьбу. Именно в этом, и только в этом должна была заключаться ваша преданность! А бить ногами оглушенного и связанного пленника – такой преданности мне не нужно, благодарю покорно.

После небольшой паузы граф резко, отрывисто спросил:

– Как могло случиться, что караульные не заметили лазутчика?

– Не могу… Ой, простите старого дурака, ваше сиятельство, чуть не вырвалось… Да я с них, мерзавцев, шкуру спущу, будут знать, как исполнять службу…

– Я заметил его, ваше сиятельство, – внезапно произнес Гумар.

Снова раздался общий изумленный выдох.

– Ты?! – опешил Хольг.

– Так точно. Он перебежал через дорогу и спрятался в яме под кустом, думая, что я его не вижу.

– Но почему… Милостивые боги, отчего ты сразу не поднял тревогу?!

– Тогда он мог бы убежать, ваше сиятельство, ведь проход еще не был затянут проволокой, а этот негодяй очень ловкий и проворный.

– Да, пожалуй, – кивнул Хольг, признавая правоту стражника. – Но когда его затянули, почему ты продолжал молчать? Ведь ему уже негде было скрыться…

– А я скажу, почему он молчал! – раздался вдруг визгливый, пронзительный голос сотника, почуявшего, что надо использовать подвернувшийся шанс отвести от себя гнев господина, сколь бы ничтожным он ни был. – Я все скажу, ваше сиятельство! Он выслуживался, сукин сын! Решил сам, в одиночку, выследить лазутчика, задержать и вам представить: вот, мол, какой я молодец, о благе вашем пекусь, глаз не смыкаю, а все остальные ронга медного не стоят! Он о своей выгоде думал, не о вашей безопасности! А если бы не выследил, если бы упустил, что тогда?!

– Я бы не упустил! – спокойно и уверенно ответил Гумар, окинув начальника взглядом, полным такого ледяного презрения, что более совестливый человек, встретившись с ним, по меньшей мере смутился бы.

– Ах, конечно же! Ты ведь у нас самый умный…

– Похоже, он действительно умнее вас, – прервал вопли толстяка граф. – И не смейте больше открывать рот, пока я не разрешу, понятно? Продолжай, Гумар!

– Слушаюсь, ваше сиятельство. Я заметил его самым краешком глаза, он ведь у меня наметанный, как у всякого охотника-промысловика…

– Так ты что, прежде был охотником? Хотя это неважно… Говори дальше!

– Осмелюсь доложить, ваше сиятельство, это как раз очень даже важно.

Граф, не привыкший, чтобы люди низших сословий ему противоречили, остолбенел от изумления, а стражники, толпившиеся вокруг, – от испуга.

– Если бы на вышке был не я, ваше сиятельство, – невозмутимо продолжал Гумар, или не обратив внимания на то, какой эффект произвели его дерзкие слова, или попросту не считавший их таковыми, – не миновать бы вам большой беды. Любой другой его бы не заметил. У него были сообщники, мужчина и совсем молодая девушка, переодетая парнем, они устроили драку в стороне от ворот. Хотели, чтобы я отвлекся, а он – стражник ткнул пальцем в сторону пленного – тем временем проскочил бы под самым носом и укрылся в яме. И им это почти удалось: очень уж я не люблю черной ругани, даже от мужиков слушать неприятно, а когда женщины ругаются или, того хуже, молоденькие девушки… А девчонка такое загнула, что не всякая бумага выдержит, на камне высекать надо! Обернулся к ней, кричу, чтобы заткнулась, и тут самым краем глаза вижу: этот красавец прыгает через изгородь и летит к яме, что твой олень, за которым волки гонятся…

– С-сука! – открыв глаза, прошипел пойманный лазутчик, вложив в это короткое слово всю свою бессильную ненависть.

– Ожил наконец-то! – усмехнулся Хольг, стряхнув оцепенение, вызванное дерзостью стражника. В глубине души он понимал, что Гумар был прав. – Ну, говори, негодяй, зачем ты сюда забрался, кто тебя послал?

Трюкач, презрительно сплюнув, подробно и четко сообщил, куда, по его мнению, следует сиятельному графу идти со своими вопросами, кому их задать и чем потом заняться.

Вздох ужаса вырвался из десятков глоток.

Бешеная злоба вновь обуяла Хольга, глаза заволокла мутно-кровавая пелена, а рука метнулась к висевшему на поясе кинжалу. Через мгновение обнаженное лезвие тускло сверкнуло в свете фонарей и факелов. А в следующую секунду занесенное над лазутчиком оружие застыло в воздухе.

Теперь перепуганные стражники не издали ни звука, слишком сильным было потрясение.

Хрипя от ярости, граф попытался высвободить перехваченную руку. Он был крепок, но с тем же успехом мог вырываться из объятий матерого медведя.

– Ваше сиятельство, успокойтесь! Он нарочно злит вас, чтобы получить легкую смерть! – дошел до его сознания голос Гумара.

Мутная пелена стала рассеиваться, а звон в ушах – затихать. Овладевшая графом злоба, затмившая разум, потихоньку отступала.

Гумар снова допустил дерзость, на этот раз неизмеримо большую: он посмел поднять руку на своего господина и повелителя. За это стражник должен был понести суровое наказание. Так требовали устои, на которых зиждился порядок вещей и сама Империя. Но Священная Книга ясно говорила: справедливость является одной из главных добродетелей. А справедливость требовала признать: стражник и в этот раз прав. Убить пойманного лазутчика, хотя бы и за столь тяжкое оскорбление, не подвергнув сначала допросу, было бы непростительной глупостью даже для дворянина самого низшего ранга. Что тогда говорить о графе, члене Тайного Совета, который к тому же…

Хольг мотнул головой, прогоняя остатки бешенства вместе с несвоевременными мыслями.

– Отпусти! – приказал он стражнику. И видя, что тот колеблется, злым шепотом добавил: – Кому говорю! Со мной все в порядке.

Железные пальцы разжались, и граф с трудом удержался от страдальческого стона: запястье саднило так, будто оно побывало в тисках или в капкане.

– Ладно, не хочешь отвечать по-хорошему – ответишь по-плохому, – зловеще пообещал он лазутчику, вкладывая кинжал в ножны. – Говори дальше, Гумар. Значит, ты его заметил и…

– И сразу понял, что дело нечисто, ваше сиятельство. С какой стати человек будет прятаться в яме? Вы уж простите, ваше сиятельство, ту яму давным-давно надо было засыпать, а куст выкопать, чтобы не мешал обзору с вышки. Конечно, это не мое дело…

– Верно, это не твое дело, – подозрительно спокойным голосом произнес Хольг. Только люди, хорошо знавшие графа, могли бы заметить, как дрожат его пальцы, как нервно подергивается красивое мужественное лицо, и безошибочно определить, что он едва сдерживается, чтобы снова не впасть в ярость.

Сотник был из их числа, поэтому тут же встрепенулся, выжидающе уставившись на господина – не разрешит ли выругать невоспитанного невежу, слишком много о себе возомнившего, – и всем видом демонстрируя свое благородное негодование.

– И тем более не мое дело, – договорил граф. – Это прямая обязанность начальника моей стражи, которой он почему-то пренебрег!

По лицу толстяка заструился холодный пот. Не глядя на него, Хольг приказал:

– Продолжай!

– Я, хвала богам, сдержался и виду не подал, что его заметил. А ведь чуть не повернулся к нему, ваше сиятельство, только прежняя выучка и помогла. Для охотника-то терпение – первое дело, попробуй без него зверя добыть! За долгие годы волей-неволей научился не дергаться попусту… В голове все смешалось, одно только было ясно: надо притвориться, будто проморгал его, а уж после разберемся, что к чему. Вот и кричал на ту бесстыжую девку, которая сквернословила, потом оправдывался перед господином старшим десятником Квартом за то, что…

Встретившись с умоляющим взглядом старшего десятника, стражник после краткой запинки продолжил:

– Ну, за то, что отвлекся на тех нищих, стоя на посту. А этот-то, – Гумар вдруг скривил рот в презрительной усмешке, – небось, под кустом сидя, надо мной потешался и думал: повезло, дурачка караульного обвели вокруг пальца, как сопливого мальчишку!

– Не твое собачье дело, что я думал! – зло выкрикнул Трюкач.

– А получилось-то по-другому, это я его вокруг пальца обвел, – пожал плечами Гумар. – Попался наш акробат как миленький!

– Подожди, подожди! Я ничего не понимаю! Какой еще акробат?

– Помните, ваше сиятельство, бродячих артистов, что были здесь на прошлой неделе?

– Конечно помню!

– Так он тоже был среди них. Ходил по канату и всякие штуковины подбрасывал. Я ведь говорил, ваше сиятельство: у меня глаз наметанный, а память пока еще в порядке. Когда оглушил его и связал, зажег фонарь, стал обыскивать, гляжу: а лицо-то знакомое! Это он, даю голову на отсечение.

Пойманный лазутчик с ненавистью выдохнул грязное слово.

– Святые угодники! – воскликнул потрясенный граф, внимательно вглядевшись. – Теперь и я вижу… Точно, он!

– Позволите продолжать, ваше сиятельство?

– Продолжай, Гумар.

– Ну, тут стало яснее ясного: вам грозит опасность. Коли разбойник сначала днем в вашу усадьбу забрался, прикинувшись акробатом, а потом залез ночью – значит, замыслил худое. Кстати, ваше сиятельство, порошок, что в этом мешочке, надо бы лекарю показать или какому ученому мужу. Сдается мне, это яд. А может, сонное зелье…

– Тебе не жить, паскуда! – завопил Трюкач, брызгая слюной. – Барон с тебя шкуру сдерет!

– Может, и сдерет… А может, я сам его обдеру, твоего Барона.

– Кишка тонка!

Стражник смерил лазутчика долгим, оценивающим взглядом.

– Злобишься, будто дикий зверь, а ведь, похоже, ты не такой уж и злой…

Трюкач, прожигая стражника ненавидящим взглядом, набрал воздуху в грудь, чтобы обложить самой черной и заковыристой руганью.

– Признавайся, ты ведь тогда пожалел молодого графа, правильно?! – вдруг рявкнул Гумар, стремительно наклонившись к пленнику.

– Ну и что с того… – начал было лазутчик, но тут же умолк, запнувшись на полуслове и уставившись на стражника с изумлением, к которому примешивался суеверный ужас.

– Что такое? – сразу насторожился Хольг. – При чем тут мой сын?

Стражник медленно повернулся к нему:

– Ваше сиятельство, я все вам объясню, но после. А сейчас, ради всех святых, позвольте мне самому допросить эту гадюку. Одному, без помощников, и чтобы никто не мешал. Клянусь: все выложит как на исповеди.

Граф после недолгой паузы кивнул головой:

– Хорошо. Можете делать с ним все, что сочтете нужным, сотник.

* * *

Человек в черной бархатной маске, наскоро зашитой крупными и неаккуратными стежками (рука, державшая иглу, явно была непривычной к такой работе), ласково обняв всхлипывающую женщину и гладя ее по голове, приговаривал:

– Ну что ты, лапушка, перестань… Все уже позади!

Ни дать ни взять заботливый отец, успокаивающий дочку. Вот только взрослые дочери обычно не показываются отцам в чем мать родила…

– Тебе ничего не угрожает, совершенно ничего!

Рыдающие всхлипы никак не утихали.

– Неужели ты хоть на секунду поверила, что он действительно хотел задушить тебя?! Это была игра, всего-навсего игра! Ты же знаешь, у некоторых мужчин в постели бывают… э-э-э… не совсем обычные желания, фантазии… Да, он немного… как бы сказать… увлекся, но я был рядом, я бы успел вмешаться!

– У-у-уууу! – пронзительно и тоскливо заскулила Эрга, уткнувшись зареванным лицом в грудь дворецкого.

– Ох, да что же это такое… Ну, перестань, прошу тебя, у меня же сердце не каменное!

– И у меня… не ка-аа-менн-ннн….

– Конечно, конечно, лапушка… Ты перепугалась, понимаю! За это – дополнительная плата, целый золотой талар! Тебе, разумеется, а не хозяйке.

Всхлипы утихли.

Эрге было очень страшно. И все-таки голос доброго человека в бархатной маске звучал так успокаивающе, а золотой талар при всех обстоятельствах остается золотым таларом.

Она инстинктивно чувствовала и понимала, что он лжет. Может быть, вначале это действительно была игра, а потом все пошло всерьез, смерть чудом разминулась с нею.

Но надо было убедить себя в его правоте. Потому что в противном случае она уже никогда не сможет заставить себя лечь в постель с мужчиной. В любом клиенте она будет видеть сумасшедшего маньяка, готового внезапно вцепиться ей в горло. И тогда мадам Анни попросту выставит ее за дверь «Белой Лилии» …Что она потом будет делать? Стоять на паперти с протянутой рукой, моля о подаянии?

Другого выхода не было. Конечно же, он прав: клиент просто увлекся, не рассчитал силу… что возьмешь с этих мужчин, грубых, бесчувственных… По крайней мере, она честно заслужила свой золотой талар! Столько не во всякий месяц заработаешь, а тут – сразу!

Синяки на шее сначала надо будет смазывать целебным кремом мадам Анни и слегка припудривать, а потом они и сами пройдут…

Сделав над собой усилие, Эрга подняла голову и сквозь слезы улыбнулась незнакомцу в маске.

– Ну, вот и хорошо! – с нескрываемым облегчением выдохнул он. – Я могу что-то для тебя сделать, лапушка?

– Помогите мне одеться… – смущенно прошептала женщина. – Руки дрожат, сама не справлюсь.

* * *

Граф Хольг, погрузившись в воду по горло, оперся затылком о край ванны и закрыл глаза. Улыбка блаженного облегчения расплылась по лицу. Он медленно приходил в себя, чувствуя, как напряжение и злость покидают его.

Ароматы хвойного масла и сушеных лепестков роз, плававших густым ковром по поверхности воды, полностью перебили запах проклятой шлюхи. Она навсегда исчезнет из его жизни, даже воспоминания о ней будут смыты, подобно тому, как сейчас горячая, приятно пахнущая вода смывает следы, оставленные их близостью на его теле. Одно досадно: дело не удалось довести до логичного и единственно правильного исхода…

Какая жалость, что Гумар появился так не вовремя! Ну что ему стоило задержаться еще хоть на пару минут… Все было бы кончено, а теперь мерзкая баба осталась живой.

Что же, ей повезло, ему – нет. Значит, так было угодно богам! А перед божьей волей каждый должен склониться, не ропща и не сопротивляясь. Ведь наверняка те же боги направили тогда Гумара в его усадьбу проситься на службу…

Если даже эта баба пожалуется хозяйке, ему совершенно ничего не грозит. Никто не сможет узнать, куда ее привозили этой ночью. Ральф был в маске, а сюда она попала через потайной ход, который известен только двум людям: самому графу и его верному дворецкому.

А если каким-то чудом и узнают, кто решится предъявить обвинение члену Тайного Совета?

И главное, в чем обвинять-то? Неужели в том, что еще далеко не старый, здоровый, крепкий мужчина, к тому же вдовец, воспользовался услугами проститутки?!

* * *

– Слушай, можно тебя попросить кое о чем?

– Можно…

– А исполнишь?

– Ну, это смотря что…

– Вот такие вы, мужики! Как удовольствие получать, так всегда рады. А как выполнить просьбу…

– Так ты скажи, о чем речь-то?

– А зачем говорить? Я хоть раз зарывалась, просила луну с неба? Нет, ты прямо скажи: просила?!

– Да что на тебя нашло, в конце-то концов!

– А-а-а, значит, опять я виноватая! Нашло на меня! Ну, ясное дело: приелась, надоела тебе… Признавайся: положил глаз на другую, да?!

– С ума сошла, не иначе! Нашла время скандалить! Только-только уснул…

– Конечно, сошла с ума, если продолжаю любить тебя, истукана бесчувственного… Невинность свою тебе отдала, с семьей насмерть рассорилась, отец собственными руками убьет, если встретит! Я же свой род опозорила, и все ради тебя, болвана неблагодарного! Могла за графа замуж выйти, а никто, кроме тебя, был не нужен, влюбилась без памяти, идиотка слабоумная… А теперь другую нашел! Так мне и надо, дуре…

– Ты что, реветь вздумала? Ну-ка перестань!

– А ты мне не указывай! Разлюбил – так не лезь, не трави душу!

– Ох, женщины… Да вы святого из себя выведете! Ну, перестань, не плачь… Что ты, маленькая, что тебе в голову-то пришло… Почему это разлюбил? Люблю по-прежнему! Ну, малюточка, лапонька…

– Убери руки! Не трогай!

– О-о-о, горе мое горькое… Ну что сделать, чтобы ты успокоилась?!

– Обещай, что исполнишь просьбу! Трудно тебе?!

– Да обещаю, обещаю, только успокойся, мать твою благородную! Перестань реветь! Чего хочешь?

– Отдай мне одного хама, он меня шлюхой обозвал…

* * *

Хольг, нежась в полудреме, не сразу расслышал слова дворецкого. Ральф, деликатно кашлянув, повторил:

– Ваше сиятельство, новый начальник стражи просит немедленно принять, говорит, по очень важному делу.

Граф досадливо поморщился, хоть и понимал, что Гумар не стал бы тревожить его попусту. Наверняка новоиспеченный сотник сумел развязать язык пленному и теперь, сразу после допроса, явился с донесением. Рвение похвальное, спору нет, но как же не хочется вылезать из горячей воды, такой приятной, убаюкивающей…

– Хорошо, пусть войдет.

– Ваше сиятельство! – не выдержав, невольно охнул дворецкий.

– В чем дело, Ральф?

– Но как же… Осмелюсь заметить, ваше сиятельство не одеты…

– Представьте себе, я это знаю. Слава богам, еще не выжил из ума, чтобы принимать ванну в одежде! Ну, зовите сотника, чего вы ждете?

– Ох… Прошу прощения, но ведь это просто… – покрасневший дворецкий осекся на полуслове.

– Неприлично, вы хотели сказать? – усмехнувшись, договорил граф.

Вообще-то следовало строго отчитать дворецкого, чтобы не забывался. Но Хольги всегда ценили преданность, а уж Ральф был предан по-собачьи, душой и телом. Да к тому же в горячей ванне так хорошо, совершенно не хочется повышать голос, сердиться…

– Бросьте, Ральф! Разумеется, если бы мне предстояло принять дворянина, пусть даже простого эсквайра, я был бы одет по всем правилам. Но Гумар, хоть и сотник, все-таки простолюдин. Так что ничего страшного здесь нет. Зовите его!

– Слушаюсь, ваше сиятельство… – растерянно пробормотал дворецкий и удалился с видом человека, пребывавшего в нелегких раздумьях: кто из них двоих сошел с ума – он сам или его хозяин?

* * *

Первый этаж красного кирпичного дома, выходящего углом на Торговую площадь, занимал самый обычный трактир, каких в столице Империи многие десятки, если не сотни. Если бы хозяин по рассеянности забыл запереть дверь и внутрь зашел бы столь же рассеянный посетитель, не заметивший дощечку с надписью «Сегодня утром „Золотой барашек“ закрыт, добро пожаловать после полудня!», он увидел бы весьма убогую картину. Плохо протертые окна с самыми простыми истрепанными занавесками, закопченный, местами покрытый паутиной потолок, исцарапанные крышки столов, дешевенькие лавки и табуреты, старые шкафы, набитые простенькой и местами щербатой посудой, – все это безошибочно указывало, что хозяин заведения прочно и надолго задержался в низшей, третьей гильдии торгового сословия.

Правильность этого вывода подтвердили бы стойкие, намертво въевшиеся в стены, занавески, кухонную утварь и даже потолок ароматы пива и жареной баранины под чесночным соусом – излюбленной пищи простонародья. В Империи, большую часть которой занимали леса и горы, было мало мест, пригодных для выпаса коров, поэтому говядина стоила дорого. Дешевой же бараниной, благодаря изобилию горных пастбищ, были завалены все мясные лавки.

Оттого-то сословное различие проявлялось и в кулинарии: люди, в карманах которых звенело серебро, предпочитали говядину и запивали ее вином, а те, кому приходилось рассчитываться медью, жевали баранину под пиво.

Судя по всему, завсегдатаями этого трактира были именно бедняки, поэтому патент торговца второй гильдии мог присниться хозяину разве что в сладком сне. И вывеска говорила о том же: «Золотой барашек». Если бы дела шли хорошо и вожделенный патент мог стать реальностью, наверняка назвал бы свой трактир «Золотым теленком» или «Золотым быком»…

Так подумал бы любой посторонний человек, впервые попавший в этот трактир.

А окажись он на втором этаже, в хозяйских комнатах, – только утвердился бы в своем мнении, отметив их тесноту и более чем скромную обстановку. Да, на жизнь бедняге хватает, конечно, но во вторую гильдию он никогда не пробьется!

Правда, будь этот человек наблюдательным, он недоуменно почесал бы в затылке, мысленно сопоставив размеры помещений первого этажа и второго…

Впрочем, это было невозможно: незнакомых людей хозяин к себе никогда не впускал. Наблюдательных, не наблюдательных – никаких. И рассеянностью он не страдал, поэтому входная дверь была надежно заперта.

* * *

– В этом мешочке сонный порошок, ваше сиятельство. Он должен был всыпать его в котел с похлебкой для стражников, когда эти… ну, сотник с кухаркой…

– Бывший сотник!

– Да, виноват. Ну, словом, когда они будут заняты… – Гумар деликатно покашлял в кулак. – Порошок очень сильный, но действует не сразу, часов через пять или шесть. И в самую глухую пору, перед рассветом, ваша усадьба осталась бы без охраны: вся стража-то мертвым сном спит! Тогда люди из его шайки спокойно сняли бы проволоку перед воротами, ничего не опасаясь. А потом он бы их впустил, и…

Новый начальник стражи, замявшись, многозначительно развел руками.

Вода еще не успела остыть, но графа вдруг пробил ледяной озноб: с такой подробной и беспощадной ясностью предстала перед ним ужасная участь, которая была уготовлена ему и его единственному сыну.

Он серьезно относился к угрозам Четырех Семейств, но все-таки не верил, что презренные воры и разбойники, подонки и отбросы общества, от слов могут перейти к делу. Подобно многим очень влиятельным и богатым людям, Хольг не допускал мысли, что его может постигнуть точно такая же беда, какая запросто стучится в дом дворянина низшего ранга или человека неблагородного происхождения. Высокий титул, надежная стража, огромное состояние – все это ограждало графа от бед и опасностей окружающего грязного и грубого мира, подобно неприступной крепостной стене.

И эта стена внезапно обернулась хлипкой, трухлявой перегородкой, которую можно сокрушить одним крепким ударом ноги, обутой в сапог! Святые угодники! Он и его ребенок едва не оказались в полной власти разбойников. Если бы не Гумар… И если бы тогда, по необъяснимому милосердию божьему, он, Хольг, не задержался в усадьбе да к тому же не поддался внезапному порыву столь же необъяснимого великодушия… Угрюмый чернобородый незнакомец, получив отказ, ушел бы наниматься на службу к кому-нибудь другому, и план проклятых злодеев осуществился бы без помех.

А ведь если бы графа тогда не оказалось на месте и Гумар подал прошение сотнику – можно не сомневаться: тот бы дал ему от ворот поворот. И сегодня некому было бы обнаружить, выследить и захватить разбойничьего лазутчика… Граф яростно стиснул кулаки, лицо исказилось от бешеной злобы. Они с сыном чуть не погибли, и из-за кого?! Из-за молодого дурачка стражника, по уши влюбившегося в кухарку, самой кухарки, этой похотливой сучки, слабой на передок, и кретина сотника – живой иллюстрации к поговорке о седой бороде, бесе и ребре… Ну, погодите же, мерзавцы! Вы у меня кровавыми слезами заплачете…

– Продолжайте, Гумар! – звенящим от напряжения голосом сказал он.

– В их шайке тридцать два человека, ваше сиятельство. Ну, то есть… теперь – тридцать один. С его слов, хорошо обучены и вооружены, а грехов на душе у каждого – хоть отбавляй! Если бы их замысел удался, то тем, кого просто прирезали во сне, очень бы повезло! А вот нам с вами, ваше сиятельство, пришлось бы ой как худо… простите за дерзость.

– Ну, со мной понятно! – усмехнулся граф. – А вы-то чем не угодили?

– А я, изволите знать, оказывается, смертельно обидел их бабу… то есть любовницу главаря, по прозвищу Малютка. Стерва и впрямь ростом с ноготок, а злобности и коварства на десятерых хватит! Когда она ругалась хуже пьяного грузчика, я не стерпел, ваше сиятельство, и шлюхой ее назвал. Так это слово для нее что святая вода для демона! Можно как угодно обзывать, но шлюхой – ни-ни! Замучает до смерти и не поморщится. Он говорит, у нее излюбленное развлечение – с человека кожу заживо сдирать…

– Когда она попадется мне, сам прикажу содрать с нее кожу! – яростно выдохнул Хольг, представивший своего сына в руках этой полоумной садистки.

Гумар промолчал, и по его непроницаемому лицу невозможно было определить, одобряет ли он суровость господина или считает ее излишней.

– Вы молодец, сотник! – произнес граф, немного успокоившись. – Я доволен вами. Если и дальше будете столь же усердны, можете рассчитывать на мое расположение и достойную награду. А теперь скажите: как вам удалось развязать ему язык? Вы прибегли к пытке?

– Осмелюсь доложить, ваше сиятельство, я не палач! – почтительно, но с заметной укоризной произнес Гумар.

– Да, конечно… К чему отбирать хлеб у старины Ференца! – усмехнулся граф. – Значит, только пригрозили? Или пообещали походатайствовать за него, если он все расскажет?

– И пригрозил, и пообещал, ваше сиятельство. Осмелюсь напомнить, вы сами сказали: могу, мол, делать все что захочу…

– Сказал – и не отказываюсь от своих слов. Так что же вы все-таки сделали?

– Пригрозил, что если он упрется и не раскроет рта, то утром вытолкаю его из ворот прямо на дорогу: ступай к демонам на все четыре стороны.

Глаза Хольга округлились от изумления. Он немигающим взглядом уставился на сотника, стараясь угадать: то ли Гумар бредит, то ли, услышав похвалу господина, подозрительно быстро возгордился и позволил себе неуместную шутку.

– Посудите сами, ваше сиятельство, что его ожидало! На дороге было бы полно народу, и до главаря шайки очень быстро дошло бы: он вышел на своих двоих, целехонький… Значит, раскололся и всю шайку заложил, по-другому и быть не может! А с предателями у разбойников разговор короткий. И оставалось тогда ему, рабу божьему, только зарезаться или удавиться, не то чертова Малютка кожу бы содрала уже с него…

Граф невольно почувствовал восхищение от такой железной и неопровержимой логики. В самом деле, разбойничий лазутчик, попавшийся графским стражникам, не имел ни малейшего шанса остаться в живых. А если его отпустили, то… Молодец, молодец, Гумар, каким светлым умом наградили боги этого простолюдина!

– Чем запугали разбойника – понятно, – одобрительно кивнул Хольг. – А вот что вы ему пообещали?

– Звание старшего десятника вашей стражи.

– Звание стар…. Что?! Да вы… Вы сошли с ума, не иначе! Просто сошли с ума!

– Отнюдь, ваше сиятельство. Разве вам не нужны верные, надежные люди?

– И кто, по-вашему, верен и надежен? Пленный разбойник?!

– Получается так, ваше сиятельство. Вы его единственная защита, без вас он обречен. Будет служить если не за совесть, то за страх. А это, осмелюсь заметить, куда надежнее… Хотя совесть у него еще осталась, ваше сиятельство. Когда он здесь давал представление, прикидываясь акробатом, я все никак не мог понять, отчего он так странно смотрит на вашего сыночка – простите, на молодого графа, – словно жалеет его. Оказалось, действительно жалел, тяжело было думать, что невинного ребенка убьют! Выходит, не совсем он испорченный, раз сердце болело…

Граф, все еще сердито хмурясь, покачал головой:

– И все-таки ему опасно доверять!

– Так ведь не зря говорится, ваше сиятельство: доверяй, но проверяй! Вот я с вашего позволения и буду за ним следить. А если не оправдает доверия, подведет, – с меня и спрос.

И, видя, что господин еще колеблется, Гумар привел последний довод:

– В наших краях, ваше сиятельство, всегда говорили так: самый лучший лесник получается из браконьера. Так почему бы разбойнику не стать хорошим стражником?

– Ладно, уговорили! Под вашу ответственность, сотник. Поручились за него, так следите в оба. Кстати, а что же делать с прежним старшим десятником?

– Разжаловать в рядовые, ваше сиятельство.

Граф кивнул с видом человека, довольного своей проницательностью.

– Хорошо, я согласен. Понимаю вас, Гумар…

Взгляд новоиспеченного сотника, и без того суровый, теперь стал просто ледяным.

– Ваше сиятельство, хотите верьте, хотите нет, но это не потому, что Кварт вел себя… Ну, словом, придирался ко мне ни за что, оскорблял, называл дубиной неотесанной. Боги ему судьи! Просто он глуп как пробка, а человек, носящий нашивки, глупым быть не должен. Или пусть не носит эти самые нашивки! А Трюкач – он умный. Согласитесь, ваше сиятельство: не каждый бы смог с ходу придумать такой план! Опять же, он проворный и ловкий, как черт: в кромешной тьме перелез через стену, да так, что караульные ничего не увидели и не услышали…

Смутные мысли, беспорядочно мелькавшие в голове графа, вдруг выстроились в идеальном порядке, образовав прочную, неразрывную цепь, на одном конце которой болтался пойманный разбойничий лазутчик, а на другом сиял волшебным, ослепительным блеском гладкий золотой ободок.

– Довольно! – поднял он руку. – Я ведь уже сказал, что согласен. Пусть этот ваш Трюкач занимает место Кварта.

* * *

Вся огромная комната была устлана великолепными корашанскими коврами, при одном взгляде на которые восторженно ахнул бы даже хладнокровный и сдержанный человек. Уж больно они были красивы! Таким вещам место в главной зале фамильного замка или даже во дворце Правителей.

Одна мысль, что столь чудесные ковры могут оказаться в третьеразрядном трактире, кощунственно оскверненные прикосновением пыльных подошв и всепроникающим запахом баранины с чесночной подливкой, довела бы до нервного срыва любого человека, разбирающегося в искусстве.

Но люди, сидевшие на втором этаже трактира «Золотой барашек» за невысоким полированным столом красного дерева, в искусстве разбирались весьма слабо, а нервы у них были крепче железа. Поэтому их совершенно не волновало, что и гнутые ножки стола, уставленного блюдами, и резные ножки стульев, на которых они сидели, протирают ворс самого большого и красивого ковра, стоившего по крайней мере целых пять золотых таларов. Мысль, что при одном упоминании о такой баснословной сумме замерли бы сердца четырех из пяти жителей Империи, только заставила бы этих людей усмехнуться с философским цинизмом. А самый осторожный и вежливый намек хозяина на то, что перед тем, как ступить на это чудо искусства, не мешало бы разуться, или привел бы их в бурный восторг, восприми они его как грубоватую шутку, или был бы расценен как смертельное оскорбление, со всеми вытекающими последствиями.

Ведь для любого из глав Четырех Семейств пять золотых таларов значили несравненно меньше, чем пять медных ронгов для ремесленника или крестьянина. А оскорбление, нанесенное главарю шайки, по кодексу воровской чести, смывалось только кровью. Само собой, чем больший вес и влияние имел главарь, тем больше требовалось и крови…