Текст книги "Воробей в пустой конюшне, или Исповедь раздолбая – 2"

Здоровая конкуренция – основа успешного бизнеса

Очнулся я от холода. Глаза открыл кое-как, огляделся в полумраке. Лежу я на железной каталке совсем голый. В пипиську какой-то шланг воткнут с пузырьком. На соседних каталках лежали такие же… натурщики.

И тишина. Попытался я собрать мысли в кучку. Не получилось. Лежал, лежал. И крупной дрожью дрожал.

Открылась дверь и зажегся свет. Появились две женщины в белых халатах: «О, гляди, Любаша! Ожил все-таки… киндерсюрприз с помойки. Говорил же Кулагин – у него сердце на троих было рассчитано, а досталось одному.» Они взялись за каталку и, не обращая на меня внимания, покатили по коридору, болтая о своем.

Нда-а… В общем отлежаться-то я отлежался. Челюсть, сломанная в двух местах, кое-как срослась, а вот память моя стала, как у Доцента из «Джентльменов удачи» – «вот здесь помню, а вот здесь… ничего не помню.»

А когда выписали меня из челябинской больницы – как обычно, за нарушения режима – вышел я на площадь перед вокзалом, посмотрел по сторонам и… задумался. Документов – нет. Денег – нуль. Связываться с Москвой не на что, да и незачем. В моей капитально ушибленной башке хватило соображалки понять, что пока мне лучше побыть в покойниках.

Размышления прервал подошедший мужик явно кавказского типа. «Здорово. Ну, что, братан – хочешь хорошо заработать?» Я вопросительно качнул головой: «Не понял. Это насчет чего?» Кавказец усмехнулся: «Чего тут непонятного? На заработки в Казахстан поедешь?» Тут я встрепенулся… и увял. Развел руки в разные стороны: «Документы у меня – тю-тю. Так что…» Работодатель почему-то обрадовался и обнял меня за плечи: «Так это хорошо! То-есть – сделаем тебе документы! Потом…» К сожалению, я – при всем разнообразии моей жизни – до тех пор ни разу не сталкивался с подобным набором на работу и понятия не имел, что такое «камышовый рай» и его филиалы. Поэтому с облегчением вздохнул и с симпатией посмотрел на кавказца – вот и выход из положения, которое минуту назад казалось безвыходным.

Руслан – так звали кавказца – довел меня до автобуса. Когда я влез внутрь, что-то шевельнулось в ушибленной голове. Уж больно странная обстановка была в автобусе. Почти все места были заняты какими-то оборванцами, большая часть которых спала в разнообразных позах. А те, кто не спал – явно были пьяные в драбадан. В проходе между сиденьями стояло два ящика водки. Смотрел, смотрел я на эту картину – так и не понял, что мне не нравится. Махнул рукой, вытащил из ящика полную бутылку и…

Очухались вновь «завербованные» уже в Казахстане, в совхозе под названием

«Новоспасский». Как я выяснил впоследствии, обычно чеченцы покупали бичей в приемнике-распределителе, который был расположен в райцентре. А на этот раз кто—то из них посчитал, что им дешевле обойдется самим сгонять автобус в Россию и там набрать бродяг. Так они и сделали. Но при этом они не учли специфику нынешних времен. Они еще только собирались ехать в Россию, а ментам уже настучали обо всех их планах в подробностях. Поэтому чеченцы даже не успели начать распродажу живого товара – в совхоз прикатил точно такой же автобус – только с ментами – и всех привезенных бичей увезли в райцентровскую кутузку. И уже оттуда местные эксплуататоры набирали себе дармовую рабочую силу.

А насчет меня, спросите вы? А что – насчет меня? Как раз Союз нерушимый развалился, и документы восстановить возможности не было. И – забичевал я на семнадцать лет…

И не морочь людям головы

Вот интересное кино получается… Когда дубасишь кого-нибудь от всей души, еще если он здоровее тебя, или вообще их несколько – охренеть можно, какое удовольствие получаешь. Ходишь потом довольный, как слон. Ага. Но почему дней через несколько, как вспомнишь – так буквально блевать тянет? И нету таких интеллигентных мыслей в башке, типа, человек – венец творения, а я его по стенке размазываю. Нету. Просто тошно – и все тут.

Помню, как приятно было жить под крылом Шкипера. Заходишь в кабак, халдеи наперегонки несутся, коленки сшибают. Пажалста, пажалста, вот здесь вам будет удобнее, осетринка по спецзаказу, для вас придерживали, надеялись, зайдете… И тому подобное. Лабухи сразу все заказы побоку, заводили «Ваше благородие…» А уж девочки такой обстрел глазками начинали, что… мысли путались.

Но – давным-давно люди друг дружке доказывают, что в этой жизни за все приходится платить. В наши времена мобилок еще не было, поэтому связь держали либо малявами, либо… «а на словах велел передать». И вот приносит шестерка писульку от Шкипера. Там имя, фамилия и адрес. И слова «хорошо наказать».

Пошли мы с напарником. Позвонили, дверь сам клент открыл. Он явно нас ждал, потому как очень кислая морда у него была. Зашли мы в хату, а там, кроме жены его, еще двое детей. Лет восьми-десяти. Я, как их увидел, сразу клиенту сказал: «Айда прогуляемся. По свежему воздуху». А он, падла такая, возьми да ляпни: «Не пойду я никуда, убивайте здесь!» Ну, ясный пень, начался… краковяк вприсядку. Баба в ноги нам рухнула, в соплях запуталась. А пацаны отца обхватили с двух сторон молчком, и на нас, как два волчонка, смотрят.

В обшем, драться мне пришлось с напарником. После того, как он жене клиента ногой по голове заехал, а потом схватил одного пацана за волосы. Вытащил я все ж таки подельника из квартиры. Он мне всего наобещал, и мы разошлись.

Потом меня капитально отдудохали… за инакомыслие. И Шкипер на словах велел передать – лучше мне ему на глаза не попадаться.

А потом я узнал, что тот клиент с детьми – он взял бабки у… ну, считай, у Шкипера. Причем на дело. А сам их в картишки продул, свалил на ментовский шмон и думал – выкрутится. Умник, падла…

Я, когда малость выздоровел после воспитания, отловил этого кренделя. На нейтральной территории. Вломил, помню, по самые помидоры.

Это я к чему вспомнил-то? Каждому – свое. Если знаешь, что не способен отнять у ребенка конфету – дык сиди тогда в тенечке и пили лобзиком фанерку. И не морочь людям головы…

Обычный день бродяги

Тот день выдался для меня не особо веселым и удачным. С разрешения тогдашнего эксплуататора Анатолия Михалыча я калымил – штукатурил гараж на соседней улице у ингуша Руслана. Толик потом рассказывал – жалел он, что отпустил меня. Жена его Светка плешь ему переела: «Раз ты такой добрый – сам все делай!»

Сам Толик признавался по пьяни, што мое присутствие его разбаловало. То, что огород полит и прополот, поросята накормлены и у них убрано, двор чисто подметен – все это уже воспринималось, как должное. Замена розетки или выключателя, всякий ремонт – от табуретки до утюга – и даже хозяйской обуви – всем этим занимался я. Поэтому Толик прощал мне и загулы, и то, что я вполне был способен по пьянке что-нибудь спереть и пропить. (Ну, конечно, не то, чтобы совсем прощал. Морду набить – это само собой. Но – не выгонял.)

Завизжали петли железной калитки. (Вот тоже – давно уже смазать надо.) Я вошел во двор. Видок у меня был… живописный. Свежие синяки под обоими глазами; вся одежда заляпана засохшим раствором. Толик похлопал в ладоши: «Самолет летел, колеса терлися. Мы не ждали вас, а вы приперлися! Ну, не человек, а вылитый бамбуковый медведь. Чего на этот раз, Борис Федорович, изволили спереть, что вам такой макияж навели?» Я мрачно посмотрел на смеющегося Толика: «Полмешка цемента пропало, а свалили на меня.» Толик кивнул: «Ну, ясное дело. Руслан сам цемент пропил, а чтоб жена не ругалась – тебя отдубасил. Ладно. Действительно – что Бог ни делает – оно все к лучшему. Сейчас большой бак завалим на бок. Надо всю ржавчину ободрать и по новой покрасить.» Я замялся, переступил с ноги на ногу и нерешительно начал: «Толь… это… я…» Толик развел руки в стороны: «Ваша драма нам понятна. Денежки тю-тю, а головушка – бо-бо. Иди-ка ты, божий одуванчик, в душ. И переоденься. А то, как Доцент из цементовоза. А говорил – порожняком пойдет.» И Толик хохотнул.

Пока я более-менее приводил себя в порядок, Толик принес в летнюю кухню (где я жил) бутылку разведенного спирта и тарелку с салом, помидорами и хлебом.

Я зашел в летник, держа в руках пузырек и клок ваты. Светка перехватила меня по дороге, посочувствовала и дала свинцовую примочку. Толик покрутил головой: «Боря! Ну почему тебя бабы так любят, а?» А я молча смотрел на бутылку. Толик махнул рукой: «Да наливай, че ты на нее смотришь!» Я слегка вздрагивающей рукой взял бутылку, открыл и налил два стограммовых граненых стаканчика. Подождал, пока Толик, приподняв стопарь, врастяжку вытянул его содержимое, и – одним движением выплеснул в рот свой стаканчик. Замер – и секунд десять не двигался, зажмурив глаза. Потом меня всего – от головы до пят – медленно передернуло. Я шумно и длинно выдохнул воздух. Толик только головой покачал: «Тебя бы в кино снять. О вреде пьянства. Глянешь, как тебя корежит – у самого желание пропадает.»

А дальше… все пошло по обычному воскресному сценарию. Мы завалили двухкубовую емкость на бок. Пока я собирал инструмент, Толик принес еще одну бутылку.

Я потихонечку обдирал ржавчину, а Толик сидел рядом на чурбаке – и мы беседовали. Время от времени Толик призывно махал рукой. я бросал скребок, и мы заходили в летнюю кухню, где выпивали по стаканчику, заедали салом и опять занимали свои места – я в баке, а Толик – на чурбаке.

После очередного захода я присел около бака, закурил и сменил тему – до этого мы говорили о рыбалке. «Толь, в следующее воскресенье отпустишь меня с утра часа на два, на три?»

Толик нахмурился: «А чего это ты спрашиваться начал, как пацан? Ты ведь постарше меня! Ты чего здесь – на цепи сидишь? Тебя что здесь – заставляют работать?!» У Толика это бывало. На определенной стадии у него просыпалось чувство справедливости. И принимало кристаллическую форму. «Ты, Борис, такой же человек, как и я! А может… ик!.. тьфу ты!.. а может, и лучше! Совершенно свободный, ты понял? И ваще… Завязывай с этой железякой! Держи… на вот, четыре сотни, два пузыря возьмешь, и сигарет себе. Светка больше не дает, орет, что спирт только на компрессы остался. Ну и хрен с ней… Все, выходной сегодня! В воскресенье грех работать.»

…После добавления еще двух стаканчиков Толик закрыл глаза, надул щеки и сделал выдох: «Все. Я – в люлю… А ты… а ты вали, куда хочешь. Знать тебя не желаю… и звать тебя… никем…» Аккуратно переставляя ноги, Толик удалился. А я убрал все со стола в холодильник – сгоревший, он был вместо шкафа. Посидел, покурил и пошел продолжать обдираловку ржавчины на баке.

Толик появился на дворе к вечеру. К этому времени я не только ободрал бак, но и покрасил его. И даже, с помощью толстого бруса, поставил его на место.

Толик тупо посмотрел на бак, потом на меня. «Боря… У нас чего-нибудь осталось?» Я кивнул: «Полбутылки стоит.» Толик дернул подбородком: «Странно. Где-то медведь сдох. Ты на ногах, бак покрашен – и, что самое удивительное – водка есть. Наливай!» (Честно сказать – оставалась-то целая бутылка. Но я заблаговременно отлил из нее половину в другой пузырь и спрятал. На утро.)

Толик похмелился и, видимо, на старые дрожжи опять впал в благорастворение: «Боря! А ведь я же тебе сказал – завязывать с работой? А ты не послушался. Не, оно, конечно, хорошо – кто бы чего против говорил. Бак стоит на месте, покрашенный. Это хорошо… А кудай-то ты собрался в воскресенье, если это, конечно, не коммерческая тайна? Даже вон за неделю начал отпрашиваться?» Я пояснил: «Жена Руслана ходит в церковь на Тургенева. Меня с собой позвала.» У Толика сам по себе открылся рот: «Тык… тык там же баптисты! Жена Руслана? Туда ходит? И он знает? Да не может быть!» «Знает Руслан. Он мне сам говорил – как она начала туда ходить – дома скандалы прекратились. Я, говорит, делаю, что хочу – она все воспринимает спокойно. Руслан говорит – стала, как настоящая кавказская жена. А что вера другая – так она никогда мусульманкой и не была. Вечно все по своему вертела.» Толик откинулся на спинку стула: «Та-ак. И ты, значит, тоже… в сектанты собрался? Тебе-то… тьфу!.. тебе-то, Боря, оно зачем? Если тебе… эта самая в голову бросилась – шел бы вон… в нормальную церковь. Ты же русский! Или ты не русский? Налей-ка!» Я аккуратно разлил остатки водки по стаканчикам. «Русский-то я – русский. Только из православной – нормальной, как ты говоришь, – церкви меня бабки в черном чуть не на пинках проводили. Вид мой им не понравился. А в этой церкви, говорят, на вид не смотрят. Да и я-то чего хочу? Посмотреть, что там и как. Мне Маринка все время твердит, что там такие, как я, приходили, за ум брались – и поднимались опять. Людьми становились.»

Толик широко, как крокодил, зевнул: «Уа-хо-хы… Ну-ну. Давай. Если ты, глядя на этих баптистов, тоже, как все они – ты, кстати, в курсе? Что они не пьют – не курят? Грех, так сказать. Так вот. Если ты тоже со всем этим завяжешь, я сам тогда… в сектанты запишусь. Век свободы… не вида-а-ать…» Он опять зевнул: «А пошел я спать.»

В среду я с утра залез на чердак летней кухни – трубу обмазывать. А сам Толик залез под капот своего «БМВ» и потихоньку там ковырялся. Громыхнула железная калитка и забрехал Бакс. Пришел Руслан – тот самый, у которого я штукатурил гараж. Толик загнал Бакса в будку и закрыл дверку на крючок. «Здорово, Толик.» «Здорово-здорово.» Они пожали друг другу руки и сели на скамейку у летника. Мне было хорошо их слышно и видно. Большой пакет, который был у него в руках, Руслан поставил к стене. «Толь, а где твой бичуган?» Толик ухмыльнулся: «А че – ты его добивать пришел? Не надо. Он мне еще пригодится.» Руслан взмахнул руками: «Какое там! Во я попал, Толя! Понимаешь, зря я его, оказывается, долбил в воскресенье!» Толик хмыкнул: «Что, совесть замучила?» Руслан отмахнулся: «Какая там совесть-мовесть! Оказывается, я Сереге, соседу разрешил взять эти полмешка цемента. Я звонка из Грозного ждал, очень важный звонок, а Серега ходил за мной хвостом, ныл чего-то, ныл – я и не помню толком ничего. Оказывается, он у меня эти полмешка взаймы просил. И я – разрешил взять. А он этот цемент просто через штакетник к себе перекинул, и ушел с пустыми руками. Никто ничего и не видел. А раз что-то пропало, а на дворе – бичара, значит, он. Больше некому. Вот я ему и настучал. Да еще чуть в корыте с раствором не утопил. А вчера Серега заходит и говорит: „Вон, я обратно перекинул полмешка. Купил я себе цемент.“ Я говорю: „Че за цемент?“ Здра-а-асте! Потом думаю – ладно. Плюхой больше этому бомжу, плюхой меньше. Ему не привыкать. Так ты представляешь, кто за бичевского адвоката выступил? Маринка моя! Как начала пилить! И грех это, и Бог меня накажет, и… Я ее и так, и эдак, уже и кулаком попробовал – она свое гнет. К своему – кто там у них – и Аллаха приплела! Извиниться, говорит, надо. Представляешь?! Это чтобы я у бича прощения просил!» Толик потянулся: «Ну, Руслан, если бы Боря был натуральный бич – я бы его столько времени дома у себя не держал.» Руслан замялся: «Ну, конечно… Которые на теплотрассе живут – твой-то поприличнее. Да тут, Толик, еще… пошел к мулле – чтоб объяснил Маринке, что почем – а он… Прикинь! И он туда же! Извиниться надо. И порядок в доме навести. Как вцепился в меня, что жена в чужую церковь ходит – я сто раз проклял, что вообще к нему приперся! Трам-тарарам! В общем, Толик! Я тебя прошу. Вот, отдай ему. Тут в пакете джинсовый костюм мой – он же фигурой примерно как я. Кроссовки. Еще какие-то тряпки богомолка моя сунула. И литровый пузырь водяры. Это уж ты сам смотри – давать, не давать. Мое дело – принести. И все! Скажи – мы с ним в расчете!» Толик развеселился: «Руслан! А ты сам – еще не собрался в сектанты?» Руслан вскочил: «Анатолий! Не по-мужски ты делаешь! Почему смеешься?!» «А я не смеюсь совсем, Руслан. Боря вон с твоей Маринкой тоже… в эту церковь собрался. Вот я и думаю – может, и нам с тобой…» Руслан молча сунул ему руку, прощаясь, и быстрыми шагами удалился. Опять громыхнула калитка.

Толик убрал пакет в летнюю кухню и выпустил пса. Взял его обеими руками за обрезанные уши, сказал: «Ты понял, Баксище? Надо теперь семь раз подумать, прежде чем кого-то по башке стукнуть. А то – не хуже Руслана – будешь ходить извиняться и моральные убытки возмещать. Хорошо еще, что мы с тобой неверующие. Да, Бакс?» А пес блаженно жмурился и по нему было видно, что он полностью согласен с хозяином.

«Сен-луи блюз» – опасная штука…

Попался мне как-то на бродяжьем пути гуманный мент. Хотя – очень может быть, что он был гуманным потому, что в менты пошел не по природе своей ментовской, а по жизненной необходимости. В свое время он закончил институт физкультуры, и работал тренером по тяжелой атлетике в местной спортивной школе. А в первые годы после развала Союза зарплата у тренеров была… трудно подобрать определение без мата.

А у Николая – так звали мента-гуманиста – было две дочери. И обе начинали невеститься. Вот папаня и переметнулся в силовую структуру на боль-мене терпимую и регулярную зарплату. Мы с ним познакомились, когда я в очередной раз сидел в кутузке линейного отдела транспортной полиции, а он там был опером.

Гуманизм Николая выразился в том, что он после моей отсидки сосватал меня в уютное место – спортшколу. Работой там меня не перегружали, платить – не платили, зато было постоянное место для спанья в одиночестве и как придется, и крыша над головой.

Спортшкола располагалась на первом этаже двухэтажного здания. А на втором – была районная музыкальная школа. Вах-вах-вах, какая там была директриса! Казашка голливудского типа, крупные каштановые кудри чуть не до балеринской талии, страсть к яркой одежде и не менее яркой косметике. (Помнится, каждый раз мне приходилось запасаться девственно-чистым носовым платком для добровольно-принудительного удаления густой помады с губ директорши. А звали ее – Айгуль. Лунный, стал быть, цветок.)

Йе-е-э-эх! Да. Чей-то я отвлекся. В общем, прибегает как-то Гуля на первый этаж. Видок у нее – «возмущенные глаза, морда вся в яичнице». Мне сразу стало понятно, что прибежала она не шуры-муры разводит по-быстрому. Явно что-то стряслось.

Оказалось, что в концертном зале с потолка упал кусок штукатурки. Меня это не удивило – я уже сто раз говорил директору спортшколы, что надо на крыше поменять несколько листов шифера, которые по причине своей дряхлости с удовольствием пропускали дождевую воду на чердак. А директор отмахивался – типа, пока это еще до нас дотечет. Пусть у музыкантов голова болит.

А Гулькерия, как выяснилось, тоже особо не расстроилась бы, если б не одно обстоятельство. Именно в этот день должен был состояться отчетный концерт с присутствием в качестве зрителей и оценщиков уровня достижений музшколы представителей городских властей. А тут – такая конфузная антисанитария на потолке!

Айгуль сложила свои аппетитные музыкальные ручки на не менее аппетитных грудках: «Боря! Заделай эту дыру! Я тебе и оплату проведу через завхоза! Только сделай!» Начал я было объяснять, что при моих способностях за два часа я не успею ни хрена. Это же не стена, а потолок! Мне придется накидывать раствор маленькими порциями, и ждать каждый раз, пока он схватится. Но Гулькерия меня особо и не слушала. Она забежала сзади меня и стала охмурять флюидами. Ясный пень, охмурила.

Туды меня в качель! Высота до потолка – метров пять. Дыра – где-то с полквадрата, но глубокая. Хотел я сначала гвоздиков набить, да проволоки напутать – типа арматуры. Но дранка оказалась настолько дряхлая, что побоялся я даже легонько молотком стукнуть – не хватало, подумал, чтоб вообще весь потолок рухнул. Удавят ведь меня потом.

Короче, замесил я раствор покрепче, добавил малость глинки для пущей липкости – и за где-то полчаса до прихода почетных гостей на потолке красовалась жуткая воронка. Айгуль возопила: «Ну сделай, чтобы ровно было!» Я бегал от нее по залу и тоже вопил; «Еще мастерок-другой кину, и вабще все опять отвалится!» А она зажимала меня в угол, пользуясь безлюдьем, охмуряла меня совершенно беспредельно: «Боренька, ну, у тебя же руки золотые! У тебя все золотое, уж я-то знаю!»

Чуть не чистым цементом замазал я воронку на потолке, собрал свои манатки и спустился на свой этаж.

Сидел я у себя в каморке, кушал галушки. А сверху доносилась музыка. Как сейчас помню – сначала была «Лунная соната». Она закончилась благополучно. А вот где-то в середине «Сен-Луи блюза» внезапно раздался грохот и жалобный разноголосый вой оскорбленного рояля.

Как и следовало, собственно, ожидать, вся та увесистая моя нашлепка повисела, повисела на потолке, да и надоело ей. Спрыгнула. А этим эстетам обязательно надо было поставить рояль в зону риска.

Гуленька заявилась ко мне вечером вся из себя… хрен поймешь, какая. Сразу послала меня далеко-далеко вместе с носовым платком, и извозила всего в своей губной помаде. А когда утихомирилась, сказала, что аким города ее пожурил, и что завтра он пришлет бригаду строителей ремонтировать крышу и потолок.