Читать книгу "Полный лексикон великого романа «Мастер и Маргарита»"

Также анахронизмом, с точки зрения 1929 г., является посещение Коровьевым-Фаготом и Бегемотом магазина Торгсина на Смоленском рынке на Арбате (дом № 50–52, с 1936 г. – гастроном «Смоленский», ныне – гастроном сети «Азбука вкуса»). Всесоюзное объединение по торговле с иностранцами на территории СССР (Торгсин) было создано только в январе 1931 г., а продажа товаров гражданам в обмен на золото и валюту началась только в декабре 1931 г. Оно занималось торговлей с иностранцами и советскими гражданами, имевшими «валютные ценности» (золото, серебро, драгоценные камни, предметы старины, наличную валюту), которые они могли обменять на пищевые продукты или другие потребительские товары в сети магазинов Торгсин, работавших вплоть до лета 1936 г. (после отмены с 1935 г. продовольственных карточек Торгсин стал нерентабельным). Это стало альтернативой предпринимавшимся ранее попыткам изъять валютные ценности у советских граждан посредством их ареста и угрозы тюрьмы, если они или их родственники не выдадут ценности властям. Эта практика была спародирована Булгаковым в главе 15 «Сон Никанора Ивановича».

Булгаков иронизирует над посетителями валютного магазина, в том числе над самим собой. На валюту, полученную от зарубежных постановщиков булгаковских пьес, драматург с женой иногда делали покупки в Торгсине. Людей будто обуял демон Бегемот, и они спешат накупить деликатесов, тогда как за пределами столиц население живет впроголодь. «Политически вредная» речь Коровьева, защищающего Бегемота – «бедный человек целый день починяет примуса; он проголодался… а откуда ему взять валюту?» – встречает сочувствие толпы и провоцирует бунт. Булгаков прекрасно знал, что магазины Торгсина наиболее успешно функционировали в период голода 1932–1933 гг., когда люди вынуждены отдавать все, что у них было, чтобы выжить. Голод 1932–1933 гг. стал непосредственным следствием «великого перелома» 1929 г. – перехода к ускоренной насильственной коллективизации сельского хозяйства.

Скрытая датировка действия содержится и в возрасте автобиографического героя – Мастера. Это «человек примерно лет тридцати восьми», а именно столько Булгакову исполнилось 15 мая 1929 г., через неделю после сдачи в «Недра» главы из «М. и М.» и ровно через две недели после того, как Воланд и его компания очутились на Патриарших. Любопытно, что в 1937 и 1939 г., читая рукопись, а затем машинопись «М. и М.» близким друзьям, автор, как явствует из дневника Е.С. Булгаковой, вольно или невольно приурочил окончание чтений к 15 мая – собственному дню рождения. Возможно, тем самым писатель стремился подчеркнуть не только автобиографичность, но и время действия московских сцен романа.

В 1929 г. Москву посетил итальянский журналист, дипломат и писатель Курцио Малапарте (Курт Эрих Зуккерт) (1898–1957), в то время – искренний поклонник Бенито Муссолини. Он познакомился и подружился с Булгаковым и так вспоминал о нем в неоконченном автобиографическом романе «Бал в Кремле». «Бал» был написан во второй половине 40-х годов, а впервые издан только в 1971 г., уже после смерти автора. Он так описал свое знакомство с Булгаковым, с которым его, скорее всего, свела Марика Чимишкиан, помогавшая Малапарте во время его визита в Москву:

«Быть христианами бесполезно. Все-таки надо быть христианами», – говорил я писателю Михаилу Афанасьевичу Булгакову, знаменитому автору драмы «Дни семьи Турбиных», который часто сопровождал меня в странствиях по городу.

– Не стоит, – ответил Булгаков.

– Люди должны страдать, – сказал я, – христианство-это зло.

– Не только потому, что человек страдает, он христианин, – отвечал Булгаков. – Мы христиане именно потому, что отказываемся от бессмысленного страдания. Надо за что-то страдать. Особенно для других.

– Значит, ты считаешь, что коммунисты тоже христиане? Что они страдали за других, чтобы быть христианами?

– Да, конечно, они тоже христиане. Эти проклятые тоже, – ответил Булгаков.

– Мы христиане, потому что принимаем ненужные страдания, – сказал я. Не желали ли люди своего Христа, не призывали ли его на землю? Пусть страдают! И пусть они страдают бессмысленно, если хотят быть христианами до конца.

– Не стоит, – ответил Булгаков, проводя рукой по своему бледному, опухшему лицу.

Вся проблема в том, действительно ли люди призывали Христа, призывали ли его на землю, или Христос сошел на землю сам, не позванный. В этом же состоит вся проблема коммунизма: призывали ли его люди, хотели ли они его или нет. Насколько было бы убедительнее и богаче чувствами, если бы люди его не хотели, и коммунизм пришел на землю вопреки воле людей. Страдание не желаемое, страшное, не вызываемое. Необходимое, но не желаемое. Фатальное.

«Не стоит», – говорил Булгаков.

Как раз в эти дни в театре Станиславского шла пьеса Булгакова «Дни семьи Турбиных» по его знаменитому роману «Белая гвардия». Пискатор недавно поставил эту пьесу в Берлине, где она имела огромный успех. Последний акт происходит в Киеве, в доме Турбиных, где братья Турбины и их друзья, все царские офицеры, встречаются в последний раз перед тем, как отправиться на смерть. В последней сцене, когда вдалеке слышится пение Интернационала, которое понемногу приближается вместе с поступью приближающихся к городу большевистских войск, становясь все отчетливее, все громче, братья Турбины и их друзья поют императорский гимн «Боже, царя храни!» Каждый вечер, когда братья Турбины и их друзья на сцене начинали петь гимн, по зрительному залу прокатывался протяжный рев, в темном зале то и дело раздавались сдавленные рыдания. Когда опускался занавес и шум внезапно смолк, толпа пролетариев, заполнявшая партер, резко оборачивалась, чтобы взглянуть в глаза остальным зрителям. Глаза у многих были красные, по многим лицам текли слезы. Раздавались громкие насмешливые и угрожающие возгласы: «Ах! ты не понимаешь, что ли? Ты плачешь за своего царя? Ха-ха-ха!» – И злобный смех разносился по всему театру…

Между тем, диалог Малапарте и Булгакова продолжился: «В каком персонаже твоей пьесы скрывается Христос? – спросил я Булгакова. Что за персонаж называет себя Христом?

– В моей пьесе у Христа нет имени, – отвечал Булгаков с дрожью страха в голосе. Христос – фигура, ныне ненужная в России. В России нет смысла быть христианином. Мы почти не нуждаемся в Христе.

– Ты боишься назвать мне его имя, – сказал я, – ты боишься Христа.

– Да, я боюсь Христа, – отвечал Булгаков вполголоса, смерив меня испуганным взглядом.

– Вы все боитесь Христа, – сказал я Булгакову, пожимая ему руку. Почему вы боитесь Христа?» Мне нравился Булгаков. Он мне нравился с того дня, когда он беззвучно плакал, сидя на скамейке на площади Революции, наблюдая, как московская толпа проходит мимо него, эта бедная толпа, бледная, грязная, с потными от пота лицами. Эти лица осьминогов, влажные и мягкие. В серебряном древнем небе высоко над крышами поднималась бледная, исхудавшая Луна, похожая на лицо утопленника, плывущего по чистой, глубокой воде. У толпы, проходившей мимо, было такое же серое бесформенное лицо, такие же потухшие и осунувшиеся глаза, как у монахов, отшельников и нищих, толпящихся в сенях за Богоматерью. Небо сияло, как серебряный футляр иконы, и сияние Луны действительно было таким же, как светлое сияние Богоматери, поднимавшееся из чистого и глубокого весеннего неба на старой иконе.

– Христос нас ненавидит, – сказал Булгаков вполголоса, бросив на меня испуганный взгляд. Это было время русской Пасхи. Но колокола молчали. Наверху колоколен тысяч московских церквей молчали колокола, их длинные языки свисали, как головы коров, выставленных вялиться на солнце. В белом, оттененном зеленью и лазурью небе, которое уже начинало трескаться, как ледяной налет при первом теплом дыхании весны, мало-помалу открывался большой зеленый глаз весны. Я шел рядом с Булгаковым, и мне казалось, что кто-то смотрит на меня, я чувствовал этот большой зеленый глаз, который понемногу открывался в небе; я ощущал взгляд весны, упирающийся в мой затылок, взгляд, теплый, как дыхание коровы.

Московское небо было совсем не похоже на старинные иконы Симона Ушакова в храме Грузинской Богоматери, где небо населено детками ангелами, морщинистыми и одеревеневшими, толпящимися вокруг Христа, у которого осунувшееся, одеревенелое лицо. Этот Христос похож на испанских Христов с человеческими волосами и бородами, сделанными из настоящих волос и бород, с человеческими зубами, с человеческими ногтями на кончиках деревянных пальцев, со сверкающими, словно человеческие, стеклянными глазами. Оно не похоже на зеленое небо древних икон, усеянное красными и желтыми ангелами, которые летают вокруг желтого солнца, подшитого ресницами, как человеческий глаз. Это было как весеннее небо Шагала, когда теплое дыхание весны постепенно растапливает остекленевший морозный зимний воздух вокруг домов, деревьев, животных. Над Москвой, на Поклонной горе, на Воробьевых горах небо превращается в пейзаж с белыми облаками и зеленой травой, населенный синими коровами, ослами-скрипачами, лошадьми с широко распахнутыми косыми глазами на самом краю горизонта; и теплая корова-весна уже освобождала от их стеклянных глаз дома, деревья, холмы, животных, утопающих в холодном воздухе и блестящих, как вмерзшая в лед рыба.

Высоко над куполами Василия Блаженного, обнаженный Христос, распространяя вокруг себя бледную ясность раков в кристально чистой воде весенних дождей, медленно поднимался в небо, шевеля бледными пятнами, как это делают раки во времена любви. И это был Христос русской Пасхи, кроткий и нежный, с нежной оболочкой, который на портрете митрополита Алексия из церкви Святого Николая Чудотворца в Хамовниках медленно поднимается из зеленой воды неба над кремлевскими башнями. Это был Христос-Рак, окруженный зелеными рыбами с человеческим лицом, древние иконы Преображенской церкви, Преображение Христа в Новодевичьем монастыре. По площадям и улицам Красной Пресни, в Хамовники, в Дорогомилово, в Замоскворечье плавно плыл запах воды, травы и рыбы».

Л.Е. Белозерская подробно вспоминает о знакомстве Булгакова с Малапарте и относит это знакомство, как и в «Бале в Кремле», к весне 1929 г.: «Погожий весенний день 1929 года. У нашего дома остановился большой открытый «фиат»: это мосье Пиччин (Тонин Пиччин, итальянский инженер, представитель фирмы «Фиат». – Б. С.) заехал за нами. Выходим – Мака, я и Марика (Марика Артемьевна Чимишкиан. – Б. С.). В машине знакомимся с молодым красавцем в соломенном канотье (самый красивый из всех когда-либо виденных мной мужчин). Это итальянский журналист и публицист Курцио Малапарте, человек неслыханно бурной биографии, сведения о которой можно почерпнуть во всех европейских справочниках, правда, с некоторыми расхождениями. В нашей печати тоже не раз упоминалась эта фамилия, вернее псевдоним. Настоящее имя его и фамилия Курт Зуккерт.

Зеленым юношей в Первую мировую войну пошел он добровольцем на французский фронт. Был отравлен газами, впервые примененными тогда немцами.

На его счету много острых выступлений в прессе: «Живая Европа», «Ум Ленина», «Волга начинается в Европе», «Капут» и много, много других произведений, нашумевших за границей и ни разу на русский язык не переводившихся. (Первая книга Малапарте была переведена на русский язык только в 1998 г. Это была «Техника государственного переворота». – Б. С.) Если судить только по названиям, то они обличают крен влево. Но не всегда было так. Сначала поклонник Муссолини, потом его ожесточенный противник, он поплатился за это тяжелой ссылкой на Липарские острова. Умер он в 1957 году. У его смертного одра – по сообщениям иностранных источников – дежурил папский нунций, чтоб и в последний момент он не отринул обрядов католической церкви. Но это я забежала вперед, а пока это обаятельный веселый человек, на которого приятно смотреть и с которым приятно общаться. К сожалению, он пробыл в Москве очень недолго».

По утверждению Малапарте, они ходили с Булгаковым по московским улицам в день русской православной Пасхи, т. е. 5 мая 1929 г. А именно в этот день завершается действие булгаковского романа. Слова же Булгакова о том, что «Христос нас ненавидит» вполне соответствуют тому, что дьявол Воланд в последней редакции «М. и М.» одобряет все то, что делает Сталин. То, о чем говорили Булгаков и Малапарте, явно восходило к содержанию первой редакции «Мастера и Маргариты». С самим текстом романа итальянский писатель так и не познакомился. И вполне возможно, что первая редакция ко времени встречи Булгакова с Малапарте уже была написана, но впоследствии, в марте 1930 г., сожжена, как и сообщил Булгаков в своем письме правительству.

Есть основания полагать, что писатель работал над будущим «М. и М.» уже в 1926 г. 30 октября 1926 г. Михаил Афанасьевич подал заявление на имя наркома просвещения А.В. Луначарского, который передал его фактическому главе ОГПУ Г.Г. Ягоде. В заявлении Булгаков просил вернуть изъятый ОГПУ дневник: «Прошу Вашего ходатайства о возвращении мне «Дневника», не предполагающегося для печати, содержащего многочисленные лично мне интересные и необходимые заметки. Задержка «Дневника» приостановила работу мою над романом, не имеющим никакого отношения к политике, разрушила вконец весь мой литературный план года на два вперед». Упоминаемый здесь роман – это, скорее всего, – будущий «М. и М.», куда Булгаков, по всей вероятности, хотел включить сделанные в дневнике «Под пятой» зарисовки эпохи нэпа и характеристики разных литераторов. Но дневник вернули только 3 октября 1929 г., через три с половиной года после изъятия, и уже после встречи Булгакова с Малапарте. К тому времени, скорее всего, первая редакция романа уже была написана. Да и записи 1922–1924 гг. уже устарели. И Булгаков предпочел сжечь дневник, оставив на память лишь несколько фрагментов.

В редакции «М. и М.», писавшейся в 1929 г., срок, прошедший с момента суда над Иешуа Га-Ноцри и его казни до появления в Москве Воланда со свитой и извлечения из лечебницы Мастера, был определен точно. Здесь Иешуа говорил Пилату, что «тысяча девятьсот лет пройдет, прежде чем выяснится, насколько они наврали, записывая за мной». Появление в Москве Воланда, рассказывающего свой вариант Евангелия, и Мастера, создающего роман о Понтии Пилате, совпадающий с рассказом сатаны, как раз и означает выяснение истины, открытой Иешуа, но искаженной переписчиками. Если московские сцены датированы 1929 г., то срок в 1900 лет должен указывать, что ершалаимские сцены относятся к 29 г. В окончательном тексте «М. и М.» период между древней и современной частями указан менее точно, чтобы избежать прямого обозначения времени действия. Тут Воланд в финале говорит Мастеру и Маргарите, что Понтий Пилат несет свое наказание уже «около двух тысяч лет». Однако и в последней редакции «М. и М.» сохранился ряд косвенных указаний на 29 г. как на дату ершалаимских сцен, а следовательно, и на 1900-летний промежуток, отделяющий от них московские сцены.

Из чрезвычайно популярной во второй половине XIX в. и в начале XX в. книги французского историка религии Эрнста Ренана (1823–1892) «Жизнь Иисуса» (1863), выписки из которой сохранились в подготовительных материалах к «М. и М.», Булгаков знал, что казнь Иисуса была приурочена к иудейской Пасхе, отмечавшейся 14 нисана и падавшей на пятницу. Допрос Пилатом Иешуа и казнь в «М. и М.» происходят именно в этот день, гибель Иуды из Кириафа – в ночь на субботу, 15 нисана, встреча же Пилата с Левием Матвеем приходится на утро субботы. Кроме того, как вспоминает Левий Матвей, в среду, 12 нисана, Иешуа покинул его у огородника в Вифании, затем последовали арест Га-Ноцри и его допрос в Синедрионе, о которых лишь упоминается, чтобы сохранить классическое единство времени (в течение дня) основного действия. Таким образом, все события ершалаимских сцен, как и московских, укладываются в четыре дня Страстной недели, со среды до субботы.

Э. Ренан отмечал, что на пятницу 14 нисана приходилось в 29, 33 и 36 г., которые, следовательно, могли быть годами казни Иисуса. Французский историк склонялся к традиционному 33 г., считаясь с евангельскими показаниями о трехлетней проповеди Иисуса Христа и принимая, что ей непосредственно предшествовала проповедь Иоанна Крестителя, приходящаяся на 28 г. Ренан отвергал 36 г. как возможную дату казни Иисуса, поскольку в этом году еще до Пасхи главные действующие лица – римский прокуратор Понтий Пилат и иудейский первосвященник Иосиф Кайфа лишились своих постов. Возраст же казненного историк оценивал в 37 лет. У Булгакова Иешуа гораздо моложе, а его проповедническая деятельность продолжается короткое время. Данные обстоятельства, если связать их с евангельской датировкой проповеди Иоанна Крестителя 28 г. (согласно исследованиям историков), указывают на 29 г. как на наиболее вероятное время действия в ершалаимских сценах «М. и М.». Автор указывает, что Га-Ноцри – человек «лет двадцати семи».

Проповедовал он явно недолго, потому что, хотя его красноречие оценил сам Пилат, Иешуа успел увлечь за собой единственного ученика, а всезнающий, благодаря начальнику тайной стражи Афранию, прокуратор впервые услышал о Га-Ноцри только после его ареста. По ходу повествования Афраний упоминает, что он «пятнадцать лет на работе в Иудее» и «начал службу при Валерии Грате». Из книги немецкого религиеведа А. Мюллера «Понтий Пилат, пятый прокуратор Иудеи и судья Иисуса из Назарета» (1888) Булгаков выписал годы прокураторства как Понтия Пилата, так и Валерия Грата. Последний правил Иудеей с 15 по 25 г. Следовательно, если Афраний произносит свою речь в 29 г., то первым годом его службы действительно должен быть первый год прокураторства Валерия Грата – 15 г. н. э.

События московских глав в пародийном, сниженном виде повторяют события ершалаимских через промежуток ровно в 1900 лет. В финале «М. и М.» в Пасхальную ночь на воскресенье московское и ершалаимское время сливаются воедино. Это одновременно и 5 мая (22 апреля) 1929 г. и 16 нисана 29 г. (точнее, того года иудейского календаря, который приходится на этот год юлианского календаря) – день, когда должен воскреснуть Иешуа Га-Ноцри, и его видят только что прощенный Понтий Пилат, Мастер с Маргаритой и Воланд со своими помощниками. Становится единым пространство московского и ершалаимского миров, причем происходит это в вечном потустороннем мире, где властвует «князь тьмы» Воланд. Ход современной жизни смыкается с романом Мастера о Понтии Пилате. Оба этих героя обретают жизнь в вечности, как это было предсказано Пилату – внутренним голосом, говорившим о бессмертии, а Мастеру – Воландом, после прочтения романа о прокураторе Иудеи. Роман о Пилате в сцене последнего полета стыкуется с «евангелием от Воланда», и сам Мастер, прощая прокуратора, в один и тот же миг завершает и собственное повествование, и рассказ сатаны. Затравленный в земной жизни автор романа о Понтии Пилате обретает бессмертие в вечности. Временная дистанция в 19 столетий при этом как бы свертывается, дни недели и месяца в древнем Ершалаиме и современной Москве совпадают друг с другом. Такое совпадение действительно происходит во временном промежутке в 1900 лет, включающем в себя целое число 76-летних лунно-солнечных циклов древнегреческого астронома и математика Калиппа – наименьших периодов времени, содержащих равное число лет по юлианскому и иудейскому календарям. День христианской Пасхи становится днем воскресения Иешуа в высшей надмирности и Мастера в потустороннем мире Воланда.

Три основных мира «М. и М.» – древний ершалаимский, вечный потусторонний и современный московский – не только связаны между собой (роль связки выполняет мир сатаны), но и обладают собственными шкалами времени. В потустороннем мире оно вечно и неизменно, как бесконечно длящаяся полночь на Великом балу у сатаны. В ершалаимском мире – время прошедшее, в московском мире – настоящее. Эти три мира имеют три коррелирующих между собой ряда основных персонажей, причем представители различных миров формируют триады, объединенные функциональным подобием и сходным взаимодействием с персонажами своего мира, а в ряде случаев – и портретным сходством.

Первая и наиболее значимая триада – это прокуратор Иудеи Понтий Пилат – «князь тьмы» Воланд – директор психиатрической клиники профессор Стравинский. В ершалаимских сценах события развиваются благодаря действиям Понтия Пилата. В московских сценах все происходит по воле Воланда, который безраздельно царит в потустороннем мире, проникающем в мир московский всюду, где нарушены моральные и нравственные устои. Стравинскому же в его клинике вынуждены беспрекословно подчиняться персонажи московского мира, ставшие жертвами Воланда и его свиты. Свои свиты есть также у Пилата и Стравинского. Пилат пытается спасти Иешуа, но терпит неудачу. Воланд спасает Мастера, но только в своем, потустороннем мире, тогда как Стравинский безуспешно пытался спасти автора романа о Понтии Пилате в мире московском. Власть каждого из трех по-своему ограничена. Пилат не способен помочь Иешуа из-за своего малодушия. Воланд лишь предсказывает будущее тем, с кем соприкасается, и пробуждает дьявольские наклонности у своих жертв. Стравинский же оказывается не в силах предотвратить земную гибель Мастера или вернуть полное душевное спокойствие Ивану Бездомному.

Между персонажами первой триады существует портретное сходство. Воланд – «по виду – лет сорока с лишним» и «выбрит гладко». Стравинский – «тщательно, по-актерски обритый человек лет сорока пяти». У сатаны есть традиционный отличительный признак – разные глаза: «правый глаз черный, левый почему-то зеленый», «правый с золотой искрой на дне, сверлящий любого до дна души, а левый – пустой и черный, вроде как узкое угольное ухо, как выход в бездонный колодец всякой тьмы и теней». Профессор же – человек с «очень пронзительными глазами». Внешнее сходство Стравинского с Пилатом отмечает при первой встрече с профессором Иван Бездомный, живо представляющий себе прокуратора Иудеи по рассказу Воланда. Бездомный обращает внимание и на то, что директор клиники, как и римский прокуратор, говорит на латыни.

Вторая триада: Афраний, первый помощник Понтия Пилата, – Коровьев-Фагот, первый помощник Воланда, – врач Федор Васильевич, первый помощник Стравинского. Связь между Афранием и Фаготом устанавливается на основе замечательного соответствия их имен. В статье «Фагот» Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона указывается, что изобретателем этого музыкального инструмента был итальянский монах Афранио. Между персонажами есть и внешнее сходство. У Афрания «маленькие глаза… под прикрытыми, немного странноватыми, как будто припухшими веками», в них «светилось незлобное лукавство», и вообще начальник тайной стражи «был наклонен к юмору». У Коровьева «глазки маленькие, иронические и полупьяные», и он действительно неистощимый шутник, своими шутками наказывающий тех, кто прогневил Воланда. Афраний же по негласному приказу Пилата карает Иуду из Кириафа за предательство смертью. Сходны и отдельные эпизоды с участием Афрания и Коровьева. Так, Пилат, после того как намеками дал понять, что Иуду надо убить, вспоминает, что однажды Афраний одолжил ему денег одарить толпу нищих в Ершалаиме. Этот эпизод придуман прокуратором, чтобы представить переданное начальнику тайной стражи вознаграждение за будущее убийство возвращением старого долга. Коровьев-Фагот проливает дождь денег в Театре Варьете. Но червонцы, которыми он по воле Воланда одаривает публику, столь же мнимые, как и монеты, будто бы одолженные Афранием Пилату для ершалаимской черни, и превращаются в простые бумажки. У врача Федора Васильевича, третьего члена триады, есть сходство как с Афранием, так и с Коровьевым. Афраний во время казни Иешуа и Федор Васильевич во время первого допроса Ивана Бездомного восседают на одинаковых высоких табуретках на длинных ножках. Коровьев носит пенсне и усы, врач Федор Васильевич – очки и усы с клиновидной бородкой.

Третья триада: кентурион Марк Крысобой, командир особой кентурии, – Азазелло, демон-убийца, – Арчибальд Арчибальдович, директор ресторана Дома Грибоедова. Все трое выполняют палаческие функции, последний, правда, только, в воображении рассказчика «М. и М.», когда превращается из директора ресторана в капитана пиратского брига в Карибском море, вздергивающего на рее незадачливого швейцара. «Холодный и убежденный палач» Марк Крысобой имеет своим аналогом в современном мире довольно юмористическую фигуру. Члены данной триады обладают и портретным сходством. Марк Крысобой и Арчибальд Арчибальдович высокого роста и широкоплечии. Кентурион при своем первом появлении закрывает собой солнце, а директор ресторана Дома Грибоедова предстает перед читателями как видение в аду. У Марка Крысобоя и Арчибальда Арчибальдовича широкие кожаные пояса с оружием (у директора ресторана, правда, – только в воображаемом облике пирата). Как у Азазелло, так и у Крысобоя – изуродованное лицо и гнусавый голос. И у всех троих палачей «М. и М.» есть «смягчающие вину обстоятельства». Марка Крысобоя, по убеждению Иешуа, злым сделали те, кто изуродовал его, и Га-Ноцри не винит кентуриона в своей смерти. Азазелло убивает предателя Барона Майгеля в потустороннем мире, заранее зная, что через месяц тому все равно предстоит закончить свой земной путь. Арчибальд Арчибальдович же совершает только воображаемую казнь.

Четвертая триада – это животные, в большей или меньшей степени наделенные человеческими чертами: Банга, любимый пес Пилата, – кот Бегемот, любимый шут Воланда, – милицейский пес Тузбубен, современная копия собаки прокуратора. Банга, единственное существо, понимающее и сочувствующее Пилату, в московском мире вырождается пусть в знаменитую, но милицейскую собаку. Отметим, что имя Банга – это домашнее прозвище второй жены Булгакова Любови Евгеньевны Белозерской, образовавшееся путем эволюции различных уменьшительных имен: Люба – Любаня – Любан – Банга (все эти имена встречаются в письмах Булгакова к Л.Е. Белозерской и в мемуарах последней).

Пятая триада – единственная в «М. и М.», которую формируют персонажи-женщины: Низа, агент Афрания, – Гелла, агент и служанка Фагота-Коровьева, – Наташа, служанка (домработница) Маргариты. Низа заманивает в ловушку Иуду из Кириафа, Гелла завлекает на гибельный для него Великий бал у сатаны барона Майгеля и вместе с обратившимся в вампира администратором Варенухой едва не губит финдиректора Театра Варьете Римского. В Нехорошей квартире при Коровьеве-Фаготе она выполняет роль служанки-горничной, поражая своим экстравагантным видом (большой шрам на шее, а из одежды – только кокетливый кружевной фартучек и белая наколка на голове) «неудачливых визитеров». Гелла, по определению Воланда, «расторопна, понятлива, и нет такой услуги, которую она не сумела бы оказать. Те же качества присущи и Наташе, пожелавшей сопровождать свою госпожу даже на Великом балу у сатаны.

На этом исчерпываются триады, в которые входят Воланд, Пилат, Стравинский и члены их свит. В этой группе триад персонажи современного мира лишены каких-либо существенных отрицательных черт, да и персонажи потустороннего и ершалаимского миров здесь скорее вызывают улыбку или сочувствие.

Герои «М. и М.», противостоящие Пилату и Воланду и стремящиеся погубить Иешуа Га-Ноцри и Мастера, образуют две триады. Шестую по общему счету формируют: Иосиф Каифа, «исполняющий обязанности президента Синедриона первосвященник иудейский», – Михаил Александрович Берлиоз, председатель МАССОЛИТа и редактор «толстого» литературного журнала, – неизвестный в Торгсине, выдающий себя за иностранца. В Ершалаиме Каифа делает все, что в его силах, для гибели Иешуа. Берлиоз, девятнадцать веков спустя, как бы вторично убивает Иисуса Христа, утверждая, что его никогда не существовало на свете. Председателя МАССОЛИТа Стравинский путает с известным французским композитором Гектором Берлиозом (1803–1869), делая жертву Воланда как бы «мнимым иностранцем». Такого же «мнимого иностранца» мы видим покупающим рыбу в Торгсине, причем даже внешне он очень похож на Берлиоза – «не композитора». Председатель МАССОЛИТа одет «в летнюю серенькую пару, был маленького роста, упитан, свою приличную шляпу пирожком нес в руке, и на хорошо выбритом лице его помещались сверхъестественных размеров очки в черной роговой оправе». А вот портрет торгсиновского «иностранца»: «низенький, совершенно квадратный человек, бритый до синевы, в новенькой шляпе, не измятой и без подтеков на ленте, в сиреневом пальто и лайковых перчатках». И Каифе, и Берлиозу, и мнимому иностранцу в сиреневом пальто в «М. и М.» уготована злая судьба. Иудейскому первосвященнику Пилат предрекает грядущую гибель вместе с Ершалаимом от римских легионов и подбрасывает Каифе записку, компрометирующую его в связях с Иудой из Кириафа. Берлиоз гибнет под колесами трамвая по точному предсказанию Воланда, чтобы оказаться в потустороннем мире на Великом балу у сатаны. Псевдоиностранца в Торгсине ждет куда меньшее несчастье – он оказывается в бочке с селедкой, которую только что собирался купить, а на необыкновенное явление, в лице Коровьева-Фагота с Бегемотом, он реагирует одинаково с Берлиозом – попыткой вызвать милицию, причем на чистейшем русском языке. Мнимый иностранец – такой же скользкий и лишенный человеческих черт, как та селедка, в одной бочке с которой он оказался. Берлиоза же Булгаков обрекает на гибель и тем самым дает хоть какое-то искупление, да и Каифу рисует не одними черными красками, поскольку председатель Синедриона – человек твердый, гордый и бесстрашный. В этой триаде достигается максимальное снижение персонажа современного мира по сравнению с древним.

Седьмую триаду также образуют враги Иешуа и Мастера: Иуда из Кириафа, служащий в меняльной лавке и шпион Иосифа Каифы, – барон Майгель, служащий Зрелищной комиссии «в должности ознакомителя иностранцев с достопримечательностями столицы», – Алоизий Могарыч, журналист, осведомляющий публику о новинках литературы. Все трое – предатели. Иуда предает Иешуа, Могарыч – Мастера, а Майгель пытается, но не успевает предать Воланда вместе со всеми участниками Великого бала у сатаны, причем его переход во власть «князя тьмы» предопределен с самого начала. Иуду и Майгеля за предательство настигает смерть. Могарыч же выброшен в одних подштанниках из Москвы Воландом, почти так же, как ранее Степа Лиходеев – в поезд, идущий в Вятку (еще один временной знак – в 1934 г. Вятку переименовали в Киров, но, хотя сцена с Могарычем писалась в конце 30-х годов, автор «М. и М.» оставил прежнее название, подчеркивая тем самым, что действие происходит до 1934 г.). Однако Алоизий благополучно возвращается и возобновляет свою деятельность, заменив Римского на посту финансового директора Театра Варьете. Современный мир сатана исправить не в силах, это могут попытаться сделать только сами люди, в которых Воланд лишь обнажает существующие пороки, роднящие их с миром потусторонних сил.