Текст книги "Последние дни Нового Парижа"
![](/books_files/covers/thumbs_240/poslednie-dni-novogo-parizha-174765.jpg)
Автор книги: Чайна Мьевиль
Жанр: Историческая фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
А теперь Тибо остался один и пьет за свободу Парижа из водоразборной колонки на площади, где повсюду валяются кирпичи, в которых есть что-то от обреченных цветов.
Несколько месяцев назад его разведчики в девятом арондисмане доложили о демонах в склепе вблизи Клиши. Тибо и товарищи по ячейке посмотрели друг на друга в ужасе.
– С ними нет нацистских дрессировщиков, – сказала Виржини. Она была новобранцем сюрреалистического сопротивления, свирепой, но молодой и невежественной. – Они одичалые. Насколько это срочно? Нам что, придется…
– Ты раньше не имела с ними дела, – отрезал Тибо. – Иначе не задавала бы такие вопросы.
Дело в том, объяснил он ей, что демоны, нашедшие где-нибудь приют, подобны загноившейся занозе или аллергической реакции. Сила арондисмана пока что удерживала их от проникновения, не считая случайных одиночек, которые своими неуклюжими тушами крушили все вокруг. Но теперь, когда они закрепились, их надо изгнать или уничтожить, иначе весь девятый округ превратится в зону кровопролития и инфернальных мук. Сюрреалисты должны приготовить экзорцизм.
Процесс и соответствующие ему принадлежности, реликты волшебства, которое так раздражало эпоху Просвещения, доставляли определенное удовольствие. Но вот кое-что другое разило клерикализмом, и партизанам претила сама мысль о том, что и такие методы приносят пользу. Тибо и Элиза понесли мешок распятий, бутылочек со святой водой и колокольчиков к отцу Седрику. Элиза сказала, что дочь раввина с мешком таких штуковин – форменный анекдот. Старый священник пробормотал череду бессвязных благословений, и они заплатили ему сигаретами и едой.
– Подставьте другую щеку, отче, – проговорила Элиза, заметив выражение его лица. – Найдите кого-нибудь из «Свободной Франции», если желаете стать пастырем покорного стада. До той поры у нас с вами брак по расчету. Хотите уйти? Дверь вон там.
Они предоставляли ему кое-какую защиту, а он отвечал тем же. Неудобный симбиоз. Сюрреалисты презирали его призвание, он же презирал их за воинствующий атеизм, но все знали: если уж приходится бороться с демонами, лучше, чтобы кое-какие нелепости вершил священник, в рамках своего ремесла.
– Почему? – спросил он у Элизы, когда они снова ушли. – Почему, по-твоему, это работает? Ведь непохоже, чтобы в этой куче ерунды было хоть что-то настоящее.
– Может быть, демоны любят ритуалы так же, как люди, – ответила она.
Хоть отряд Тибо издевался и запугивал отца Седрика, на самом деле к нему испытывали что-то вроде недружелюбного уважения: этот человек, невзирая на все прочее, был частью Сопротивления. На этих улицах традиции, которые он соблюдал, стали непривлекательным инакомыслием. В отличие от множества священнослужителей он отказался заключать какой бы то ни было мир с новой Церковью Парижа или с ее руководителем, Робертом Алешем.
За несколько месяцев до преобразований аббат Алеш был известным проповедником, выступающим против нацистов. Очень немногие близкие знали также, что он работал в подпольной организации Жанин Пикабиа, известной как «Сеть Глория». Он был курьером и доверенным лицом, способным благодаря своему сану проходить из зоны в зону, перевозя сообщения и контрабанду. Товарищи по «Глории» называли его «епископом», и он выслушивал их исповеди.
Но на самом деле он был двойным агентом. После С-Взрыва он продал товарищей нацистам, которые платили ему жалованье, и почти все погибли. Алеш, Ви-мен[7]7
Ви-мен (V-man) – главный герой комикса патриотической направленности, первый выпуск которого появился в 1942 году (не путать с главным героем комикса «V значит вендетта»).
[Закрыть], доносчик, стоил не тридцати сребреников, но двенадцати тысяч франков в месяц.
Два ревностных активиста, Сьюзанна Дешево-Дюмениль и ее любовник, ирландец Беккет, бежали от резни, в которой погибла «Глория». Они рассказали о вероломстве Алеша, но он не испугался. Напротив, он стал основоположником теологии предательства. Это был коллаборационистский католицизм, построенный на сотрудничестве с немецкими захватчиками и теми, кто пришел из нижнего мира. Рим осудил его, а он в ответ осудил Рим. Он сделал самого себя епископом собственной церкви, которую финансировал фюрер.
В том, что касается ненависти к Алешу, Седрик и сюрреалисты могли найти общий язык.
В сумерках бойцы поднялись на крышу, их пушки были заряжены язвительно благословенными боеприпасами. В Париже нужно было быть готовым к борьбе с искусством и адскими порождениями – не говоря уже о нацистах, – и потому они запаслись оружием на все случаи жизни.
Тибо был готов к манифам. Он набрался опыта, он мог выполнять катексис[8]8
Катексис – термин, которым пользовался З. Фрейд для обозначения энергии бессознательного, затрачиваемой на формирование определенных образов, идей или символов.
[Закрыть] или использовать против них оружие той же манифовой природы.
Людей, конечно, можно было убить почти чем угодно.
Партизаны пробирались, словно собиратели хвороста, через перелески дымоходов. Среди старых кирпичей, мертвых ворон, шифера и водосточных желобов Тибо видел маятники и веревочные фигурки. Обломки сюрреалистичного, мимолетного забытья. По краям крыш имелись двери. Расплывчатые существа бродили совсем близко, и он на них не смотрел.
Потом раздался далекий крик. Они осторожно приблизились к источнику звука. Члены «Руки с пером» встали под огромным небом, глядя в треснувший световой люк в крыше склада, как будто в гадательный бассейн.
Далеко внизу человек в просторном одеянии конвульсивно дергался, подвешенный в воздухе над пыльным полом. Его окружали чудовища.
Тварь с носом в виде трубы и рыбьими глазами размахивала дубиной и жестоко лупила жертву. Безногое существо с крыльями летучей мыши колотило бедолагу шипастым хвостом с присосками. Животные, похожие на тряпичных кукол, жевали пальцы незнакомца и кололи его рогами.
– Боже мой, – прошептала Виржини. – Идемте же.
Бойцы Сопротивления от отвращения стиснули зубы и быстро приготовили оружие. Кукла, похожая на ящерицу, оскалилась; мохнатая тварь с мордой свиньи бросила на них злобный взгляд, не переставая атаковать.
– Подождите, – выдавил Тибо. Он вскинул руку. – Посмотрите. Посмотрите на его одежду.
– Не мешай, Тиб, – сказал Пьер, прицеливаясь сквозь стекло.
– Да подождите же! Он уже совершил в точности такое же движение несколько секунд назад, – не уступил Тибо. Незнакомец опять закричал. – Послушайте. – Шли секунды, и отчетливый жалобный возглас повторился. – Посмотрите на демонов, – продолжил Тибо. – Посмотрите на него!
Глаза парящего над полом человека были расфокусированными и невыразительными, как бетон. В его одеждах песочного цвета, его бороде ощущалась какая-то странная аккуратность. Он вопил и корчился, его крики не становились ни громче, ни тише, а кровь бесконечно барабанила по полу, собираясь в лужу, которая не росла.
– Эти демоны, – наконец сказал Тибо, – выглядят слишком здоровыми. Происходящее повторяется, как поцарапанная пластинка. Они не демоны. А тот, кого они мучают, не человек.
И вот теперь на меняющихся улицах Парижа звучало эхо адских копыт. После взрыва демоны вырывались из канализации, выламывались из деревьев, как из сломанных дверей, влетали в мир на полной скорости, как манифы, хотя были другими, совсем другими, и взрыв явно имел совершенно иную природу, с ними не связанную. Казалось, взрыв стал для них не моментом рождения, но поводом. Они выплывали на свет через тротуары, превратившиеся в лаву, с рычанием покидали пространство боли, которое можно было увидеть лишь мельком. Гиганты со сгустками паутины вместо лиц, генералы с головами крабов, из которых торчали зубы, и так далее. Они носили доспехи и золото. Они швырялись смертоносными заклинаниями и вопили во всю свою адскую глотку.
И все-таки, насмешливо скаля зубы, демоны морщились. Осторожно трогали свои шкуры, когда думали, что никто за ними не наблюдает. Когда они убивали и мучили, в этом ощущался намек на некую принужденность. Они выглядели встревоженными. Они воняли не только серой, но и инфекцией. Иногда они плакали от боли.
Парижские гости из Преисподней не умолкали. Они объявили, едва придя в мир, – на сотне языков, с шипением и завыванием описывая свои абиссальные города, ударяя когтями в знаки, которые носили, символы благородных домов из глубин, они назойливо орали, обращаясь к своим жертвам, – что пришли не откуда-нибудь, а из самого Ада, и по этой причине все должны трепетать от ужаса.
На парижские улицы они вышли бок о бок с нацистами и их союзниками-вишистами, патрулируя вместе с особыми офицерами-колдунами, совершая совместные нападения: одни атаковали пулями и бомбами, другие – плевками и кипящей адской кровью. Все поняли, что, в то время как у манифов не было надзирателей, Рейх по собственному желанию призвал этих, других существ, чтобы выиграть войну. Их сотрудничество не всегда было успешным. Иной раз во время нападений на врагов их стычки перерастали в жестокие расправы, и тогда твари и нацисты принимались рвать друг друга на части, в то время как их потенциальные жертвы, которых внезапно переставали убивать, в растерянности слушали, как обе стороны вопят, осыпая друг друга обвинениями.
Теперь, когда демоны были здесь, внимательный наблюдатель мог обнаружить, что адские существа столь же напуганы, как и их армейские надзиратели, и в невозможном Париже они оказались такими же заложниками ситуации, как и все прочие. Они пришли, но никто не видел, чтобы они уходили обратно в свой мир. Спрятавшись вблизи какого-нибудь логова – иной раз самые храбрые или склонные к самоубийству шпионы-люди так делали, – можно было услышать, как они рыдают по Геенне, которая, похоже, оказалась навсегда для них закрыта благодаря стараниям некомпетентных демонологов.
И еще можно было в конце концов понять, что живое искусство на улицах города их пугает. Манифы вынуждали демонов убегать, если превосходили их числом, а в противном случае адские твари шли в атаку не без нервного трепета.
– Это не демоны, – сказал Тибо своим товарищам той ночью на крыше, пока они рассматривали «адских» существ внизу. – Это манифы.
Живые образы. Изображения демонов и их жертв. И даже не разумные, как большая часть ожившего искусства Нового Парижа, но повторяющие одно и то же, как машины.
– Нет! – воскликнул Пьер, убирая нацеленную в окно винтовку. – Ну что за бред сивой кобылы… – сказал он и прицелился опять. Но не выстрелил, и его товарищи смотрели, как сцена повторяется снова, пока Элиза осторожным движением не вынудила его опустить оружие.
Тибо шепчет, обращаясь к тем, кого больше нет.
Сейчас ночь, но он продолжает идти. Он хочет увидеть, как Париж превратится в набросок, нарисованный холодным воздухом и резкими чернильными штрихами темноты на фоне белого камня. И потому он идет по полуразрушенным улицам, пока не восходит луна, а потом закрывает глаза и продолжает идти, позволяя подсознанию направить себя в какой-нибудь заброшенный дом, где безопасно. «Я посплю часок, – думает он. – Два, три часа, только и всего».
Когда пальцы касаются дерева, он открывает глаза. Выбивает дверь. Под ногами хлюпает гнилой ковер. Тибо идет вперед с винтовкой наготове.
С каминной доски в большой гостиной за ним наблюдает видение глазами мармозетки. Строит гримасы. С серповидных когтей капает кровь. На полу лицом в одной из луж лежит утопленница. Тибо видит ее лопатки, покрытые веснушками, и внезапный всплеск интуиции подсказывает, что животное ждет, пока труп сгниет.
По ночам он должен вести себя тихо – в особенности этой, последней ночью, – но его охватывает ярость солдата, потерпевшего поражение. Он наводит винтовку на плотоядную обезьянку.
Существо колеблется, как обычно случается с манифами, которые сталкиваются с Тибо. Он отключает волю и стреляет, как сюрреалист.
Его пули не летят по прямой. Посредине полета они меняют траекторию и настигают существо в прыжке, отбрасывают на стену с глухим ударом, и там оно, подергав конечностями, тает и превращается в смолу.
Тибо ждет. Дуло винтовки дымится. Ничего не происходит. Он делает шаг к мертвой женщине, чтобы ее перевернуть, но останавливается и прячет лицо в ладонях, сам не зная, заплачет ли. Теперь он не сможет заснуть.
Через два дня после неудачного нападения «Руки с пером» на не-демонов, когда Тибо завтракал куском черствого хлеба, Виржини положила на стол перед ним книгу.
– Что это такое? – сказал он.
Она пролистала гравюры и отыскала существо с трубой вместо рта, шипастый хвост, орду демонят. Он узнал их. Они осаждали того же святого Антония, которого видели в нескольких кварталах отсюда.
– Это Шонгауэр.
– Где ты это взяла?
– В библиотеке.
Тибо покачал головой, не зная, глупость это или храбрость с ее стороны. Ограбить библиотеку! Книги таили в себе опасность.
– Дело вот в чем… – продолжила она. – Этот маниф, с гравюры. Я не думаю, что он возник сам по себе. Это очень далеко. Ну, от сердца С-взрыва.
Изобильные ударные волны взрыва оживили не только видения сюрреалистов. Одновременно с ними родились на свет образы символизма и декаданса, грезы предков сюрреалистов и тех, кого они любили, призраки из их прото-канона. Теперь злобный десятиногий паук Редона охотился в конце улицы Жана Лантье, клацая зубищами. Фигура с лицом, составленным из фруктов, как на картине Арчимбольдо, бродила вблизи от рынка Сен-Уан.
– Я еще понимаю, если бы это оказался Дюрер, – продолжила она. – Или Пиранези. Но Шонгауэр? Он важен и все-таки, по-моему, не настолько близок к самой сути, чтобы воплотиться в жизнь спонтанно. Мне кажется, кто-то намеренно призвал эту гравюру.
– Кто? – спросил Тибо. – И зачем?
– Нацисты. Может быть, им нужны демоны, которые лучше повинуются приказам. Мне кажется, им нужны собственные манифы. – Виржини немного помолчала. – Мне кажется, они еще не забросили попытки.
Они посмотрели друг на друга. Представили себе, как враги вытаскивают образы со страниц, используя непостижимым образом сооруженные механизмы призыва.
– Сам фюрер, как ни крути, художник, – угрюмо прибавила Виржини.
Репродукции его отнюдь не шедевральных акварелей с неуверенными линиями, безликими людьми, милыми, но бессодержательными и пустыми городскими фасадами распространялись в оккультном Париже как раритеты. Виржини и Тибо обменялись понимающими презрительными взглядами.
Каков бы ни был их источник, демонические манифы оказались слабыми, им даже не хватило силы воплотиться в жизнь полностью. «Вероятно, они все еще там», – думает Тибо. Бесконечно поедают тупую добычу с лицом святого, а та все никак не заканчивается.
Он подходит к перекрестку Гарибальди и бульвара Пастера. За ставнями видны угасающие свечи. Эти дома – крошечные коммуны. Семья в каждой комнате, в печах жгут обломки стульев, между стенами пробурены дороги. Дома-деревни. Тибо засыпает и во сне плетется по Османовским бульварам.
Ему снится, как Элиза падает с залитым кровью лицом. Он видит Виржини, Поля, Жана и остальных – он понимает, что опоздал, и ничего не остается, кроме как баюкать головы умирающих во тьме леса.
Тибо не плачет, но и не просыпается, хотя продолжает идти. Черты его лица вновь складываются в насмешливую гримасу горожанина.
На перекрестке, залитом белым светом луны, что-то шевелится, и Тибо замедляет шаг. Два скелета. Они шевелят конечностями, лишенными плоти. Неспешно идут по кругу.
Тибо замирает. Мертвые ступни звонко ударяют по мостовой.
Ален, лучший офицер, которого когда-либо выбирала голосованием его ячейка, отнесся бы к таким аккуратным остовам Дельво, залежам окаменелостей или распростершимся скелетам Мальо, вновь и вновь распадающимся на части, с большим уважением. Это не помешало троим манифам заколоть его насмерть жарким июньским днем обломками собственных костей.
Тибо отступает. Он не хочет воевать с манифами.
Его орган чувств, его новая мышца судорожно вздрагивает от внезапного всплеска манифской энергии. Та нахлынула откуда-то еще. Он пошатывается. Новый всплеск оказывается таким сильным, что он складывается пополам.
Слышен быстрый треск выстрелов. Скелеты не останавливаются. Звуки доносятся с севера. Они не на пути Тибо, но близко, и что-то в нем вышло из-под контроля, что-то им овладело, и потому он бросается бежать – к собственному удивлению, туда, где раздается стрельба.
Через границу, в седьмой арондисман. У него закладывает уши. Новый выстрел. Тибо чувствует запах сока.
Авеню Бретей заросла осинами. Их ветви тянутся к домам. Комплекс Дома Инвалидов, обширной и некогда процветающей старой военной зоны, не виден, его заслонила тысячелетняя растительность. Фонарные столбы торчат из переплетения корней и с крыш, над лесом. Собор Святого Людовика покрылся корой. Музей Армии пустеет под медленным натиском растительного хаоса, любопытный подлесок неделю за неделей вытаскивает оружие из стеклянных витрин и уносит прочь.
Еще один выстрел: стая ночных тварей рассеивается. Слышится смех. Женщина выбегает из леса. Она в очках с толстыми стеклами, твидовых брюках и жакете, вся перемазана лесной грязью. Она с трудом тащит тяжелые сумки и снаряжение, размахивает пистолетом.
Рычание, шумное дыхание. Из леса за нею выбегают существа, несутся странной нетвердой рысью.
Это столики: жесткие тела из досок, негнущиеся деревянные ножки, неистово бьющиеся хвосты и свирепые собачьи морды. Они оглушительно лают и щелкают зубами в воздухе. Клыкастая мебель рывками пересекает неровную землю.
Тибо шипит и преграждает путь преследователям, становится между охотниками и их выбившейся из сил добычей. Молодой партизан думает, что они повернут прочь от него, как делает большинство манифов.
Но они не останавливаются. Они нападают.
От потрясения он едва не забывает вскинуть винтовку. Он стреляет, когда первое «животное» прыгает, и рявкающий столик превращается в облако щепок.
Другие кидаются на него, и хлопковая пижама внезапно делается прочной, как металл. Он взмахивает руками. Пижама плотно обхватывает Тибо, превращает его в орудие, бросает вперед, быстро и с силой. Древесно-таксидермический хищник достигает его, кусает – и рука Тибо, защищенная манифовой тканью, опускается и ломает твари хребет.
Он стоит между женщиной и волко-столиками, рычит столь же яростно, как и вся стая. Столики потихоньку продвигаются вперед. Вспышка творческой случайности позволяет Тибо выстрелить ближайшему справа прямо в пасть – брызги крови и опилки летят во все стороны, а существо падает.
Из леса доносятся крики. Он видит две, потом три фигуры среди деревьев. Униформы эсэсовцев. Мужчина в темном пальто кричит по-немецки:
– Быстро! Осторожнее! Собаки…
Здоровенный офицер стреляет прямо в Тибо из теней. Партизан кричит. Но пули рикошетят от его груди. Солдат хмурится, а Тибо вскидывает собственную старую и дряхлую винтовку, стреляет, промахивается, перезаряжает, а офицер все таращится, тупой и медлительный, так что Тибо стреляет снова, на этот раз с disponibilité, и убивает его.
Волко-столики кусаются. Какой-то нацист щелкает кнутом, приказывая им собраться вместе, сплотиться, и Тибо хватается за пролетающую мимо полосу кожи. Она бьет по руке, обворачивается вокруг ладони, и та немеет, но он держит крепко. Женщина рядом падает, засовывает пальцы в верхний слой почвы: мебель, которая ей угрожает, вздрагивает и пятится. Тибо дергает кнут, нацист летит в его сторону, и юноша снова его отталкивает, так что солдат исчезает во тьме.
Немцы колеблются. Стая воет. Тибо бьет по древесному стволу с достаточной силой, чтобы тот содрогнулся, демонстрируя, какую силу придала ему пижама. Нападавшие отступают в лес, с глаз долой, уходят куда-то к коридорам Дома Инвалидов. Люди кричат, убегая, и столики повинуются крикам, лишь скаля зубы, прежде чем кануть в темноту.
– Спасибо, – говорит женщина. – Спасибо тебе. – Она собирает свои рассыпавшиеся вещи. – Уходим. – Она говорит по-французски с американским акцентом; у нее высокий голос образованного человека.
– Что это была за чертовщина? – спрашивает Тибо. Человек, которого он только что ударил, мертв. Тибо проверяет его карманы. – Я никогда раньше не видел ничего похожего на этих существ.
– Их называют волко-столики, – говорит женщина. – Воплотились из выдумки одного человека по имени Браунер. Мы должны идти.
Тибо недоверчиво смотрит на нее, потом говорит:
– У столиков Браунера лисьи части. Эти крупнее, чем все, какие мне доводилось видеть, и шерсть более серая. Они не похожи на лис. Выглядят какими-то полукровками. Солдаты называли их собаками. И они подчинялись командам! И… – Он отворачивается от незнакомки. – Как я и сказал, мне не доводилось раньше видеть таких манифов, включая волко-столики.
«И они атаковали меня. Без колебаний».
Спустя несколько секунд женщина говорит:
– Пожалуйста, прости меня. Ну да, конечно. Я неправильно поняла.
– Волко-столики – падальщики, – продолжает Тибо. – Они должны были разбежаться от единственного выстрела. – Они объедаются, пытаясь заполнить желудки, которых у них нет, забивают горло, а потом их тошнит кровью, мясом и слюной, после чего они опять жрут, не в силах удержаться. – Волко-столики не отличаются храбростью.
– Ты, конечно, разбираешься в манифах, – говорит женщина. – Прошу меня извинить. Я не хотела показаться грубой. Но, умоляю… мы должны идти.
– Кто ты такая?
Она на несколько лет старше его. Лицо круглое, щеки румяные, волосы темные и коротко подстриженные. Она смотрит на него с того места, где прячется за выступающими корнями, пригибаясь.
– Что ты здесь делаешь? – спрашивает Тибо и мгновенно понимает, что знает ответ.
– Я Сэм, – говорит она и вскрикивает, когда Тибо забирает у нее сумку: – Эй!
Он переворачивает сумку, вываливая содержимое.
– Да что ты творишь?! – кричит Сэм.
Перед Тибо рассыпаются камера, контейнеры с пленкой, несколько потрепанных книг. Камера совсем не старая. Он не чувствует заряда манифской энергии. Это не сюрреалистические предметы. Он удивленно смотрит на них. Он ожидал добычи мародера. Он ожидал увидеть старые перчатки; чучело змеи; что-нибудь пыльное; винный бокал, наполовину превратившийся в потеки лавы, наполовину вмурованный в камень; детали пишущей машинки; книгу, которая много времени пролежала под водой и обросла ракушками; пинцет, который меняет то, к чему прикасается.
Тибо считал эту женщину боевой наркоманкой, сорокой войны. Охотники за артефактами пробираются мимо баррикад, чтобы искать, добывать и продавать вещи, рожденные или измененные взрывом. Батареи, заряженные странной энергией. Предметы, добытые из нацистского карантина, продавали за колоссальные суммы на черных рынках внешнего мира. Все это были манифы, украденные в то самое время, пока партизаны сражались за освобождение, пока Тибо и его товарищи боролись с демонами, фашистами и непокорным искусством и умирали.
Он в каком-то смысле больше уважает своих врагов, чем торговцев такими товарами. В сумке Тибо ожидал найти ложечку, покрытую мехом; свечу; камешек в коробке. Он моргает. Он складывает и разворачивает нацистский кнут.
Сэм проверяет камеру на наличие повреждений.
– Ну и зачем ты так? – говорит она.
Тибо тыкает книги пальцем ноги, как будто они могут превратиться в более ожидаемые трофеи. Она шлепает его по ноге. Карты Парижа. Журналы: «Минотавр»; «Документы»; «Le Surréalisme au service de la révolution»; «La Révolution surréaliste»[9]9
«Сюрреализм на службе революции», «Сюрреалистическая революция» (фр.).
[Закрыть]; «Вид».
– Зачем тебе это? – тихо спрашивает он.
Женщина стряхивает с обложек грязь.
– Ты подумал, что я охотница за сокровищами. Господи Иисусе. – Она смотрит на него через видоискатель камеры, и он вскидывает ладонь перед лицом. Она нажимает на кнопку, раздается щелчок, и у Тибо бурлит кровь. Он продолжает глядеть на ее журналы, думая о тех, которые когда-то носил сам. Он их бросил несколько лет назад, когда взял перерыв в обучении. Странная дань уважения учителям – все эти запасные экземпляры, страницы, полные их собственных трудов.
Женщина вздыхает с облегчением.
– Если бы ты это сломал, разбудил бы во мне зверя.
Она надевает на шею ремешок от камеры и счищает грязь с большой кожаной тетради. Протягивает руку.
– Я здесь не для того, чтобы воровать. Я здесь, чтобы все это запечатлеть.
После того как погибли родители, но прежде чем он отыскал тех, кому предстояло стать его товарищами, Тибо – ему еще не исполнилось шестнадцать – довольно долго прятался и бродяжничал. Добравшись до края старого города, он подыскал убежище, из которого было видно, как толпы перепуганных граждан, оказавшихся в ловушке, бегут и кидаются на баррикады, возведенные по периметру зоны взрыва, а из-за них нацистские солдаты ведут беспощадную стрельбу, убивая гражданских, пока те не поняли, что выхода нет. В первые дни некоторые немецкие солдаты также бежали к позициям соотечественников, размахивая руками и крича, чтобы их выпустили из западни. Но их тоже расстреливали, если они подходили слишком близко. Офицерам и бойцам, которые это увидели и отступили, через громкоговорители приказали оставаться в радиусе поражения и ждать указаний.
Он отступил в небезопасный Париж. Там Тибо спал, где мог, охотился за едой, вытирал слезы и прятался от ужасных существ. Он все-таки несколько раз подкрадывался к границе, пытался найти выход, но многочисленные попытки не увенчались успехом. Город был надежно запечатан.
Наконец однажды ночью, под проливным дождем, укрывшись в развалинах табачного киоска и вяло перебирая свои пожитки, он нашел в своем ранце последнюю стопку брошюр и книг, которые получил в день взрыва. Тибо перерезал шнур, которым они все еще были связаны.
«Géographie nocturne»[10]10
«Ночная география» (фр.).
[Закрыть], брошюра стихов. Периодический журнал «La Main à plume»[11]11
«Рука с пером» (фр.).
[Закрыть]. Сюрреализм застрявших в оккупированном городе. Все это было написано в пику захватчикам, во время оккупации. Он уже знал эти имена: Шабрюн, Патен, Дотремон. Дождь рисовал на окне ночную географию.
«Спящие, – прочитал Тибо, – труженики и соратники в том, что происходит во Вселенной».
Он открыл вторую брошюру на «État de présence» Шабрюна. Выступление в защиту поэзии, антифашистская ярость… Заявление о намерении хранить верность своим идеалам, которое много позже Тибо прочитает вербовщикам «Руки с пером», чтобы пройти вступительное испытание. Сюрреалистическое состояние присутствия[12]12
В буквальном переводе с французского название текста Шабрюна, который читает Тибо, означает «состояние присутствия», однако следует учитывать, что этот самый текст стал политическим манифестом «Руки с пером», и потому смысл термина был расширен до восприятия сюрреализма как «состояния присутствия», реагирующего на исторические события.
[Закрыть]. Он перелистнул несколько страниц, и оказалось, что первые прочитанные им слова почти что последние во всем документе.
«Нам надо уйти? Остаться? Если можешь остаться – оставайся…»
Тибо опять затрясся, но не от холода.
«Мы остаемся».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?