Читать книгу "Железный Совет"

Ори испугался за хепри из гетто.

– Мы должны пойти туда, – сказал он.

И пока он и его товарищи скрывали лица и прятали под одежду стволы, Ори заметил холодное недоумение на лице Барона. Он понимал: Барон идет на Ручейную сторону не потому, что его волнует судьба тамошних хепри, а потому, что организация, в которую он вступил, приняла такое решение.

– Торо нас найдет, – сказал Ори.

Экспроприированный экипаж промчал их через Эховую трясину, нырнул под колоссальные ребра Костяного города, вылетел на мост Данечи, миновал Барсучью топь, а в небе повсюду торчали черные дирижабли, освещенные огнями гондол. На улицах было полно милиции: особые команды со щитами, в зеркальных масках, с заговоренными дубинками и мушкетонами для разгона толпы. Енох хлестнул птероптиц. Мимо пронеслись окраины Ворона, где люди толпами бегали от одной развороченной витрины к другой, таща мануфактуру, консервы и аптекарские снадобья.

Несколькими улицами дальше мрачным осколком, который тянули в семь разных сторон линии надземки, над крышами вздымался Штырь, откуда правила милиция. А рядом, то пропадая из виду, то возникая вновь, маячил купол невероятного колосса – Вокзала потерянных снов.

Экипаж рванул под арки Южной, затем Сточной линий, вслед ему заливались милицейские свистки. «Слепые идиоты, – думал Ори о людях, которые выплеснулись на улицу. – Драться с хепри, надо же такое придумать. Вот почему мы должны скорее вас разбудить». Он проверил оружие.

Когда они прибыли, первая и самая страшная волна насилия уже схлынула, но в гетто все еще было неспокойно. Улицы, по которым они шли, были освещены кострами из горящего мусора. Сто лет назад на Речной стороне строили люди и для людей, строили из барахла, как попало, и потому дома клонились друг к другу, как больные. Их укрепляли воском и биссусом, которые выделяли хеприйские домашние черви, колоссальные и веретенообразные, прирученные специально для строительства жилищ. Ори с друзьями шли между домов, едва различимых под слоем застывшей слюны, которая отливала жирным желтым блеском в свете факелов.

На безымянной площади творился последний разбой. Милиционеров, разумеется, видно не было: защита хепри не входила в их повестку дня.

Двадцать или тридцать людей атаковали храм. Фигура Грозной Гнездовой Матери, украшавшая некогда вход в здание, валялась на земле, разбитая вдребезги. Это была жалкая ремесленная поделка: громадной мраморной женщине, украденной или купленной по дешевке, спилили голову, а на ее место прикрепили болтами сваренного из кусков проволоки жука-скарабея. Теперь от этого символа бедности и пламенной веры остались одни осколки.

Нападающие выламывали дверь. Из окон второго этажа за ними наблюдали осажденные, чьи глаза насекомых не выдавали никаких эмоций.

– Дикобразы, – сказал Ори.

Почти все люди были одеты в боевую форму партии Новых Дикобразов: темные деловые костюмы с закатанными брюками и шляпы-котелки – на стальной подкладке, как было известно Ори. Вооружены они были бритвами и цепями. У некоторых были пистолеты.

– Дикобразы.

Барон перешел в атаку. Первый же его выстрел пробил стальную подкладку в шляпе одного из нападающих, превратив ее в корону из фетра, крови и металла. Дикобразы замерли и уставились на него.

«Господи, выберемся ли мы отсюда?» – подумал Ори, перемещаясь на указанное ему место: там имелось ненадежное прикрытие – выступ стены. Сняв выстрелом одного противника, он присел на корточки за камнем, по которому яростно застучали пули.

Полминуты тороанцы ощущали себя загнанными в угол, и это было страшно. Ори видел суровое лицо Барона, видел, где укрылись Руби и Уллиам. Лицо переделанного было искажено мукой; Руби шептала ему на ухо, командуя, куда стрелять. Некоторые из Дикобразов разбежались, но самые отчаянные сбились в кучу, и те, у кого были пистолеты, прикрывали тех, у кого их не было.

А потом, когда Ори готовился подстрелить надвигавшегося на него плотного Дикобраза, чей костюм явно был ему тесен, раздался жуткий треск, и в воздухе между Ори и ошалевшим от неожиданности его противником что-то возникло. Поверхность предметов будто натянулась, ткань мира выгнулась в двух близлежащих точках, искажая свет и звук, дефект превратился в трещину, и через этот разрыв реальность выплюнула Торо.

Прорыв тут же затянулся. Торо взревел. Присев и выставив вперед рога, он сделал прыжок в несколько футов и, ко всеобщему изумлению, оказался прямо перед толстым Дикобразом, чья полицейская дубинка разбилась о темные лучи, которые выходили из рогов Торо и непонятным образом поглощали свет. В следующий миг оба рога насквозь пронзили толстяка, который раскрыл рот, выблевал струйку крови и рухнул, словно туша, соскользнувшая с крюка.

Торо снова взревел и тем же странным бодливым движением, словно идя на поводу у источавших тьму рогов, подскочил к другому человеку и пронзил его, и во мраке ночи всем показалось, будто рога впитывают кровь. Ори был поражен. Пуля одного Дикобраза пробила полупрозрачные покровы тьмы, выступила кровь, и Торо опустил голову, отшатнулся, но тут же выпрямился и боднул воздух, отчего стрелок отлетел на несколько шагов и растянулся на земле.

Но хотя Торо быстро вывел из строя троих, численное преимущество все равно было на стороне Дикобразов, которых к тому же подогревала злость на предателей своей расы. Словно танцуя, они уворачивались от рогов. Иные, правда, делали это весьма неуклюже, зато некоторые оказались превосходными кулачными бойцами и стрелками. «Не вызволить нам этих хепри», – подумал Ори.

Послышался быстрый топот многих ног, и Ори отчаялся, решив, что это новый отряд уличных бойцов бежит на помощь товарищам. Но Дикобразы уже отступали, а увидев, кто идет, и вовсе обратились в бегство.

Появились какты – мужчины и женщины; хепри, державшие жалометы – коробка и два стремительно вылетающих провода с шипами на концах; хриплоголосые, по-лягушачьи подпрыгивающие водяные. Один ллоргисс с тремя ножами. Больше десятка представителей различных нечеловеческих рас явились сюда, проявив удивительную солидарность. Командовала ими полная женщина-какт.

– Скабеис, Анна, – крикнула она, указывая на убегающих Дикобразов. – Чеж, Силур! – Она ткнула в сторону храма, и пестрая ксенийская армия затопила площадь.

Ори онемел. Дикобразы отстреливались, но бежали.

– Кто вы, черт побери, такие! – крикнул кто-то из тороанцев.

– Всем встать молча, – скомандовал своим Торо. – Оружие на землю, отвечайте на вопрос.

Водяной и ллоргисс прокричали что-то осажденным, потом открыли двери. Перепуганные хепри высыпали на улицу и кинулись по домам. Некоторые обнимали спасителей. Самцы хепри – безмозглые жуки-скарабеи двухфутовой длины – плотным клубком выкатились на улицу и тут же прыснули в разные стороны в поисках темноты и тепла. Ори задрожал: только теперь он почувствовал холод. И услышал треск пожаров, которые горели повсюду, так что казалось, будто вся Речная сторона была окутана изменчивым покровом из мрачных огней. В их неверном свете он увидел детей, выходящих из храма вместе с матерями. У девочек головки-скарабеи изгибались, шевеля всеми лапками, – это соответствовало возбужденным крикам человеческих детей. Две женщины-хепри несли новорожденных, их тела были в точности как у человеческих младенцев, только на коротких детских шейках вместо голов сидели личинки, все в перетяжках.

Ори опустил руку с пистолетом, но хепри, одна из вновь пришедших, бежала прямо на него. Утыканные шипами провода ее жаломета оставляли спирали искр в темноте.

– Подожди! – крикнул ей Ори.

– Аилса!

Звук собственного имени, произнесенного женщиной-кактом, остановил хепри.

– У него пистолет, Пальцы Вверх, – сказал кто-то из водяных, на что получил ответ:

– Ну и что? Должны же быть исключения.

– Исключения?

– Они под защитой.

И Пальцы Вверх показала на Торо.

В сумятице боя никто из ксениев не заметил человека в шлеме. Увидев его, они ахнули – каждый на свой манер – и дружно шагнули к нему.

– Бык, – повторяли они, уважительно приветствуя его. – Бык.

Торо и Пальцы Вверх совещались так тихо, что Ори не улавливал ни слова, наблюдая вместо этого за лицом Барона. Ни единый мускул не дрогнул на нем, пока глаза внимательно рассматривали каждого ксения по очереди. Ори знал, что солдат просчитывает, как и в каком порядке стал бы их убирать, получи он такое задание.

– Прочь, прочь, прочь, – заторопился вдруг Торо. – Сегодня вы молодцы. Спасли жизнь многим. – (В полуразрушенном храме не осталось ни одного хепри.) – А теперь вам надо уходить. Увидимся на месте. Не мешкайте.

Ори вдруг понял, что Торо устал, тяжело дышит, дрожит и кровоточит.

– Идите, возвращайтесь, о бое поговорим позже. Речная сторона сегодня под защитой Разношерстной Армии. Вооруженных людей будут отстреливать на месте, – заключил тот.

А потом – убежище на Худой стороне. Стены окрашивались лучами зари. Лежа бок о бок, они перевязывали друг другу раны.

– Знаешь, Барону ведь наплевать, – сказал Ори; он и Старая Вешалка тихо беседовали, заваривая успокаивающий чай. – Я наблюдал за ним. Его не заботило, спасутся эти хепри или умрут. Его не заботило, что до них доберутся Дикобразы. Его вообще ничего не заботит. Он меня пугает.

– Меня тоже, парень.

– Почему Торо его не выгонит? Зачем ему Барон?

Глядя на него поверх чайника, Вешалка бросил туда горсть изюму и добавил меда.

– Затем, парень, что он ненавидит председателя больше, чем мы с тобой. И сделает все, чтобы его свалить. Кстати говоря, привел-то его ты. И правильно сделал. Мы тут за ним присмотрим.

Ори промолчал.

– Я знаю что делаю, – продолжил Старая Вешалка. – Мы будем за ним следить.

Ори ничего не ответил.

Пожары в Шумных холмах, в Эховой трясине, на Темной стороне. Мятежи на Ручейной стороне и в Собачьем болоте. Погромы в гетто, бессмысленное покушение на Оранжерею – пороховая граната вылетела из окна поезда Южной линии и выбила пару стекол. Союз вывесил на улицах плакаты с осуждением беспорядков.

– Что произошло у башни на Кургане Джаббера?

– Три атаки: сначала милиция бросилась наутек и укрылась в подвале. Потом отбилась. Как всегда.

В Пряной долине проявилась какая-то подозрительная магия; в Барачном селе, в Хнуме и в Ближних стоках кто-то нападал на комитеты самообороны, созданные в припадке страха респектабельными гражданами, – по слухам, это было дело рук толпы переделанных.

– Что за дьявольская ночь. О боги.

Все летело в тартарары.

– А все из-за той штуки на солнце.

– Да нет, не в ней одной дело.

Просто страх достиг критического предела, а появление зловещего призрака выпустило его на свободу, дало выход ужасу и ярости. «Защищайте нас!» – вопили люди, круша те самые механизмы, которые призваны были это делать.

– Просто она стала последней каплей, – сказал Ори.

– Но что, во имя Джаббера и его гребаных святых, это было такое?

– Я знаю. – Когда Барон открывал рот, его товарищи замолкали. – Я знаю, что это было. По крайней мере, у меня свое мнение на этот счет, и оно совпадает с мнением милиции и мэра. Это был шпион. Или, как они говорят, удаленный наблюдатель. Тешская камера слежения. Ее прислали посмотреть, что мы тут делаем, какие у нас планы.

Все так и разинули рты.

– Я же вам говорю, – продолжил Барон. – Войну мы не выигрываем. Эта штука не очень мощная – она ведь нас не тронула, так? Война еще не окончена. Но они уже за нами следят. Мало нам обыкновенных шпионов, которые наверняка тут есть, так они еще показывают нам – смотрите, мол, мы вас видим. У Теша много всяких странных штук. Их наука – не наша наука. Пока что они прислали этот глаз. Дальше – больше.

На другом конце света, за изгибами береговой линии, где физика, магия и география повиновались иным законам, где скалы были из газа, где селения строились на костях исследователей, где купцы и первопроходцы погибали от свирепого правосудия западных рохаги, где существовали города, государства и целые монархии, устройство которых было неведомо кробюзонцам, шла война. Милиционеры гибли за притязания Нью-Кробюзона, за новые территории и рынки сбыта, за идеи, как говорят. За что-то непонятное. А в ответ на пули, пороховые бомбы, магию, огнеметных псов и элементалистов Нью-Кробюзона Теш, Город ползущей жидкости, послал своего шпиона изучить врага.

– Но как? – заговорил Ори. – Нью-Кробюзон… Он же сильнее всех… или нет?

– Тебе еще не надоело? – осклабился Енох. Голос его звучал устало. – Нью-Кробюзон, величайший город-государство мира и так далее? Дерьмо на палочке…

– Нет, не дерьмо, – сказал Барон, и они снова умолкли. – Он прав. Нью-Кробюзон – действительно самое мощное государство Бас-Лага. Но не всегда сильнейший побеждает. Особенно если он считает, что раз сильнее его никого нет, то ему и драться не надо. Нас побеждают. И правительство об этом знает. Им это не нравится, они хотят обратить поражение в победу, но вот какая штука: с войной надо кончать, и наверху это понимают. Вот почему они торгуются за мир.

Солнце поднималось все выше, его лучи проникали в окна склада под все более острым углом, одного за другим выхватывая сидевших на полу, запутываясь в их волосах, играя бликами на коже Старой Вешалки. Впервые за последние несколько часов Ори согрелся.

– Они что, сдаться хотят?

Конечно, сдаваться никто не собирался. По крайней мере, на словах: в речах власть предержащих, в нью-кробюзонских учебниках истории, в передовицах лояльных правительству газет о поражении не будет ни слова. Речь будет идти лишь об историческом компромиссе, о тончайших оттенках предельно отточенной стратегии. Но даже соратники мэра по партии Жирного Солнца и коллеги по Правительству городского единства будут разочарованы. Ведь они – как и все остальные – будут знать, что это за «компромисс». Что Нью-Кробюзон потерпел поражение, как бы ни называл это мэр.

– Они уже нащупывают контакты, – продолжал Барон, – но пока не знают даже, как говорить с Тешем. Уже много лет с нашей миссией там нет связи. А тешских шпионов в Нью-Кробюзоне наверняка до хрена и больше, только непонятно, кто они и где их искать. В здании посольства всегда пусто. Тешане по-другому дела делают. Поэтому правительство уже испробовало магию, посыльные суда, дирижабли… и на этом не остановится. Почтовых голубей пошлют, если надо будет. Настолько они хотят переговоров. И никто не должен знать о том, что происходит, пока в один прекрасный день нам не скажут: «Хорошая новость, ребята, мэр принес мир». А тем временем наши бедолаги будут драться и умирать на суше и на море.

Под чужим небом. Ори почувствовал, как у него кружится голова.

– А ты откуда знаешь? – спросил Старая Вешалка. Он слушал стоя, сомкнув ноги и сложив руки на груди. – Откуда ты знаешь, что они задумали, Барон?

Тот улыбнулся. Ори опустил глаза, надеясь, что никогда больше не увидит этой улыбки.

– От того, с кем я сейчас выпиваю, Вешалка. Ты сам знаешь. Я столько пива высосал в этой чертовой Барсучьей топи, что уж теперь-то знаю. Не зря же я торчу там со своим новым лучшим другом, Бертольдом Сулионом.

Часть пятая
Наступательное отступление

Глава 17

– Вот оно. Здесь. Это его край. Край какотопического пятна.

Задолго до этого канюки прервали свой плавный полет и рассеялись в воздухе. Ягуар споткнулся, осторожно крадучись, на полушаге и был таков. Исчез. Пыль и черный дым распугали зверей. Казалось, сотни лет прошли с тех пор, как здесь впервые раздался этот громкий грубый звук.

По открытой ране земли, словно бацилла, крохотная палочка, отравляющая кровь, полз Железный Совет, загрязняя местность вокруг себя. Коптящий и чадящий металлический бог для животных. И, как много лет назад, одни люди клали перед ним рельсы, другие заметали его следы, а третьи брали дорогу сзади и переносили ее вперед, чтобы та легла под колеса грохочущей машины.

Куда бы он ни направлялся, везде он был незваным гостем. Состав нигде не становился частью пейзажа. Он был проклятием истории в редколесье на склонах холмов и среди густого покрова настоящего леса, в межгорных долинах и на изрезанных каньонами плато, кое-где пронзенных рогами твердых скальных возвышенностей. И в зловещих местах, где природа взбунтовалась, вроде медленно движущихся холмов, гейзеров дымного камня, фульгуритовых статуй и застывших электрических бурь он тоже был как бельмо на глазу.

Город-призрак. Город, все жители которого, и мужчины, и женщины, были заняты лишь тем, что выравнивали землю и клали на нее рельсы. Все они были непрошеными гостями.

Как их предки, первые члены Совета, – некоторые еще находились среди них, – они были мускулисты, загорелы и знали свое дело. Переделанные, нормальные, какты и прочие стали виртуозами строительства: одни, вооруженные клещами, тянули рельсы, другие укладывали шпалы – и все это под стук забивающих костыли молотов, такой ритмичный, что хоть танцуй.

Для тепла они носили шкуры; платья и штаны делали из перешитых мешков. Они украшали себя отслужившими свое кусками железа и распевали убогие кричалки, бравшие начало от старых рабочих песен, да недавно сложенные баллады о самих себе.

 
На запад мы пошли,
Местечко там нашли,
Живем себе, не тужим,
Между собою дружим,
Свободные, поем.
 

В центре человеческого муравейника, где сотни людей только и делали, что обслуживали его многочисленные нужды, охраняемый стражей и дозорными – на вершинах холмов и деревьев, а также в небе, – полз он, причина всего, поезд. Время не пощадило его. Он стал иным. Он одичал.

Скотобойни, спальные места, орудийная башня, библиотека, зал для собраний, рабочие кабины, старые вагоны – все было на месте, и все стало другим. Все покрылось зубцами, обросло башенками и надстройками. Между новыми башнями протянулись веревочные мосты, которые то провисали, то натягивались, как струна, если поезд шел по кривой. Осадные орудия были привязаны к крышам. В стенках вагонов появились новые окна. Некоторые вагоны, словно старые церкви, покрылись плющом и другими ползучими растениями, а орудийной башни просто не было видно за листьями и стеблями. Две платформы целиком отвели под огороды, где росли всякие съедобные травы. Две другие тоже покрывала земля, но трава на ней росла только между могильными плитами. Несколько полудиких демонов движения игриво покусывали паровоз за колеса.

Появились новые вагоны. Один, построенный целиком из отполированных водой бревен, с заделанными смолой щелями, покачивался на тонких колесах, то ли недавно отлитых, то ли отремонтированных. Это были вагоны для представителей иных рас, присоединившихся к Совету: передвижные бассейны для водяных жителей. Поезд был длинный, паровозы тянули и толкали его с двух сторон – два впереди, два сзади. Дымовые трубы их с металлическими фланцами были все в охристых разводах, изображавших языки пламени. Первым шел огромный старый паровоз с ярко выкрашенной решеткой, над которым самодеятельные художники так потрудились за прошедшие годы, что он, казалось, распух и готов был лопнуть от переизбытка деталей.

Его прожекторы, как и следовало ожидать, стали глазами в обрамлении толстых проволочных ресниц, а решетка – ртом с выпирающими зубами. Зубы были настоящие – огромные клыки диких животных, где привязанные, а где и привинченные. Огромный нос был приварен спереди к утолщению на дымовой трубе, из-за которого она выглядела дурацким придатком. Заточенные поручни походили на рога. За этой неуклюжей физиономией громоздились трофеи и тотемы. Целый зверинец черепов и высушенных головных панцирей скалился в смертельной ярости с боков машины: зубастые, с разинутыми ртами, плоские, безглазые, рогатые, с ртами-присосками и зубами-ресничками, с костяными гребнями, до ужаса похожие на человеческие и совсем ни на что не похожие. Там, где на трофеях сохранилась шкура, она потемнела от дубильных веществ и выгорела на солнце, кости и зубы покрылись сеткой трещин и копотью. Обезображенный паровоз нес на себе останки, точно огнедышащий охотничий бог.

Они прокладывали путь по едва заметному следу былой дороги. Иногда она пропадала из виду – а может, это ландшафт за десятилетия сдвинулся с места и поглотил ее. Иногда в холмистом краю, на берегу озера они часами долбили скалу, чтобы найти вход в ущелье. А там, прорубаясь через кусты ежевики и заросли молодых деревьев, встречали среди ползучих сорняков призрак железнодорожной насыпи – пронизанный корнями растений земляной вал, по которому они когда-то проехали в другую сторону. Они находили запасы изъеденных временем рельсов и шпалы – некоторые даже лежали на своем месте, – укрытые брезентом, земля под которым пропиталась машинным маслом. И тогда новые рельсы клали встык к старым, дождавшимся хозяев.

– Это мы их тут оставили, – говорили старики, чьи руки укладывали этот путь. – Теперь я вспомнил. На всякий случай. Как знать, подумали мы тогда, вдруг доведется вернуться.

Оставленные про запас рельсы ускоряли движение – подарки из далекой молодости, завернутые в промасленный брезент и оставленные среди скал.

Иуда Лёв учил Каттера укладывать рельсы.

Когда потрепанный отряд впервые появился в степи, он вошел в нее неслышно. Измученные путники достигли цели и не верили своим глазам. Помрой и Элси молчали, мастер шепота Дрогон поглубже надвинул на глаза шляпу, невидимый, но осязаемый Курабин устал и съежился от постоянного разведывания местности и вызнавания секретов. Каттер подходил к Иуде при каждом удобном случае. Когда мог, брал его за руку.

Куда ни глянь, под небом в завитках облаков всюду колосилась возделанная степь. Засеянные злаками поля граничили друг с другом, все вместе обведенные, точно изгородью, железным овалом дороги. За ней тоже были поля, но не сплошь, а вперемежку с зарослями диких трав.

Проводники вели их внутрь, травяные волны расступались и снова сходились у них за спиной. Путешественники видели людей, которые трудились на полях. Там, где раньше не было ничего, оказалась плодоносная земля. Путники молчали, и только Иуда беспрестанно улыбался и шептал: «Слава». Мужчины и женщины сновали по тропкам, соединявшим крытые дерном придорожные избушки: все как в обычной деревне, только дорога тут была железной и по ней ходил поезд.

Иуда всматривался в лица местных, а когда они подходили ближе, с хохотом восклицал:

– Слава!

Те кивали в ответ.

– Привет, привет, привет, – сказал Иуда, когда к ним подошел какой-то малыш, чей отец точил серп, время от времени поглядывая на сына.

Иуда присел на корточки.

– Ну, здравствуй, маленький товарищ, сестренка, хавер, – сказал он и поднял руку, благословляя. – Как жизнь, а?

А потом он отпрянул и издал звук счастья. Не заговорил, не запел, а завопил от восторга, услышав металлический скрежет и увидев облака сажи, когда степные травы расступились, пропуская поезд под названием «Железный Совет». Из глубины степей, дрожа деревянными и металлическими башнями, покачивая веревочными мостами, к ним приближался город на колесах.

Всю свою поклажу они сбросили наземь.

– Железный Совет, Железный Совет! – восклицали они, увидев клыкастый паровоз.

И вот он подошел, поезд, следующий по кольцевому маршруту, как делал уже давно, – не бродяга, но домосед, обходящий дозором свою страну. Остановился.

– Я Иуда Лёв! – закричал Иуда. И шагнул к поезду, как будто собирался войти на остановке. – Я Иуда Лёв.

Кто-то вышел из кабины паровоза, и Каттер услышал крик: слов он не разобрал, но Иуда побежал к паровозу, твердя чье-то имя:

– Анн-Гари!