Читать книгу "Железный Совет"

Хлысты милицейских бичевателей достигали намного дальше, чем казалось. Вверху зашлись в надсадном визге люфтгайсты: хозяева бросили их в атаку. Невидимые элементали кинулись вниз. Они забирались в отстреливавшихся и бестолково размахивавших оружием членов Совета, которые пытались выплюнуть духов. Но элементали протискивались в легкие людей и разрывали их.

Ударили батареи, посыпались бомбы, доморощенные маги напрягли все свои силы, и милиционеры перестроили ряды. Одного ранили, одного убили. Перед ягами встала огромная фигура голема из камней и обломков рельсов. Яги вцепились в него со всех сторон, повисли на нем, и огонь их тел стал перекраивать и переделывать голема, расплавляя металл. Лужа жидкого железа, в которую превратился голем, еще пыталась сопротивляться, но наконец металл ручейками растекся по земле.

Граждане Совета доблестно сражались, но духи стихий, скача меж ними, точно расшалившиеся дети или веселые псы, учинили настоящую бойню. Прибегать к помощи духов, обращенных в хищную шаловливую плоть, грозило страшной опасностью: ведь их невозможно приручить. Но элементалистам требовалось подчинить их себе лишь на краткое время атаки. Яги и люфтгайсты, оставляя за собой огненные следы и шлейф непригодного для дыхания воздуха, неслись вперед, к вечному поезду. Им пытались противостоять големы: контролируемая разумом материя восставала против стихийных сил природы, обращенных в хищников. Элементали побеждали.

Однако, хотя духи воздуха в мгновение ока разрывали земляного голема на мельчайшие части, с воздушным им пришлось повозиться. Странная то была схватка, почти невидимая, на предпоследней линии обороны из всех выстроенных Иудой. Внезапно с земли задули порывы искусственного ветра и преградили люфтгайстам путь, а там, где они столкнулись, разыгрался еле наблюдаемый шторм. Рукотворное и дикое, подчиненное разуму и едва контролируемое им сошлись в бою, пытаясь разорвать друг друга на части.

Обломки чего-то полетели с высоты и рухнули на землю, так что она вздрогнула от удара. Каттер понял, что то был воздух, сброшенный вниз в азарте схватки, куски плоти летучего духа, оторванные безжалостной рукой голема, или его конечность, откушенная неистовым люфтгайстом. Мертвая воздушная плоть лежала, растворяясь в воздухе.

Яги плевались огнем. Проазмы рыскали по полю боя, высасывая мягкие ткани трупов, глодая тела мертвецов. Каттеру стало очень страшно.

Из ложбины, по дну которой бежал ручей, на одном из флангов отряда милиции, но далеко от него, показался всадник. За ним мощным галопом приближался Рахул; на его спине, надвинув на глаза шляпу и раскручивая веревку с двумя каменными шарами на конце, как заправский ранчеро, сидел Дрогон, мастер шепота.

«Боги мои, – подумал Каттер, – а вот и кавалерия спешит на подмогу». Ему показалось, будто он бредит.

Вооруженные винтовками люди, кто на простых лошадях, а кто и на переделанных, прискакавшие из Нью-Кробюзона или бог весть откуда, незаметно прокрались по речным ущельям и начали меткую стрельбу. Много секунд прошло, прежде чем милиция справилась с изумлением и сообразила, где находится новый враг.

Хотя и немногочисленные, всадники, как опытные охотники, занимали выгодные позиции и стреляли по врагу из укрытия. Их мощные пули выскакивали из ружейных дул, грохоча, как снаряды, и ворчали на лету. Двое, трое, четверо, дюжина элементалистов один за другим попадали с седел, и граждане Совета закричали от радости.

Но оставшиеся милиционеры сориентировались быстро, слишком быстро, и взмахнули кнутами, которые так неспешно изогнулись в воздухе, что он будто наполнился призраками змей, игравших с пространством. Бичи опустились на крупы ягов, а те с визгом, к которому примешивался треск пламени, развернулись и бросились на новых противников. Стрелки, бомбардиры и маги Железного Совета поспешили на выручку, но яги оказались проворнее.

– Не отпускай его! Туда, туда! – вопил Каттер, кивком указывая на край милицейского клина, и вместе с Толстоногом потащил упирающегося голема вперед. «Давай, – думал Каттер. – Появляйся же, черт тебя дери».

Сопротивляясь рывку не до конца родившегося голема, он наблюдал за тем, как яги навалились на стрелков. «Кто же они такие? – думал он. – Друзья Дрогона?» Когда нападающие были уже совсем рядом, Дрогон привстал на спине Рахула и приложил руку ко рту, словно шепча что-то. Один из элементалистов вдруг вскинул кнут и взмахнул им, хлестнув всю стаю ягов, и на этот раз их крик был исполнен не веселья, но ярости.

Дрогон шепнул опять, и другой милиционер сделал то же самое, подняв кнут на приближающихся ягов, так что те попятились в воздухе, натыкаясь друг на друга и роняя капли горячей слюны на хозяев. Дрогон все шептал и шептал, посылая команды то одному, то другому элементалисту, так что духи оказались раздражены и сбиты с толку. В конце концов милиционеры сами стали защищаться от их мести, мастерски вращая кнутами.

И тут родился световой голем. Теперь он существовал. Это произошло внезапно. Зеркало затряслось в руках у Каттера, когда голем зашевелился. Он возник на месте светового зародыша. Коренастая фигура – то ли мужская, то ли женская – сияла так ярко, что больно было глядеть. Но при этом она не изливала свет, а, напротив, впитывала его из окружающего пространства, и сильнейшее свечение внутри голема не выходило за его контуры. Встав, он шагнул вперед, увлекая за собой зеркала. Каттер и Толстоног наполовину тащились за големом, наполовину управляли им.

– Туда! – крикнул Каттер.

И они повернули зеркала так, чтобы голем своей неуклюжей походкой обошел крайние ряды граждан Совета, которые вскрикивали от изумления, гадая, уж не серафим ли спустился с небес на их защиту. Ослепленные на миг невозможно ярким светом, они затем переглядывались и смотрели на яркие отпечатки ног голема. Тот шагнул в самую гущу ягов. Там он чуть раздался в стороны, словно тесто, впитал в себя ягов и засиял.

Каттер ослабел. Борясь с духами пламени, бессильными против его ровного сияния, голем разгорался все ярче, пока не превратился в человекозвезду, холодный свет которой потушил жар ягов и стал непереносимым для глаз. И тут боровшиеся с ним яги исчезли, растворились в свечении голема, прибавив ему сил. Его бесшумные шаги отдавались незвуком.

Яги ударились в панику. Одни звериной побежкой бросились прочь, другие сплотились и, снова напав на голема, исчезли в его свечении. Элементалисты вовсю работали кнутами, чтобы подбодрить напуганных духов, но только разозлили их, и те мимолетом обиженно покусывали хозяев, поджаривая их до смерти.

Милиционеры сомкнули ряды. Крохотные люфтгайсты, точно стрелы, обрушились на стрелков, пронзая их кожу и выпивая кровь. Дрогон прошептал новый приказ, и милиционеры, не в силах противиться ему, взмахнули кнутами, разрушая результаты своих трудов. Но они уже поняли, кто их главный враг, и выслали против него проазмов.

Каттер и Толстоног двинули своего голема против милиции, нацелив его на группу, окружившую некое подобие пушки. Они убивали животных. «Зачем они это делают?»

Пока проазмы настигали охотников и бросались в новые моря плоти, милиционеры выцеживали что-то из воздуха. Световой голем надвигался. Что задумал противник?

Тут с неба полилась струя света – узкий, еле видимый луч. Он упал на то, что казалось пушкой. Свет шел с луны – дневной луны, едва заметной на фоне солнца. Слабый лунный свет стекал в орудие, и на конце ствола открывалось отверстие.

Что-то блестящее двигалось в глубине ствола. Каттер смотрел, как завороженный.

Он долго не мог понять, что видит, ведь ему нужно было вести светового голема через воронки от взрывов (бомбы все еще рвались), через разгром, учиненный гражданами Совета, которые стали наступать после исчезновения ягов, при том что проазмы занялись вновь прибывшими, а милиция потеряла контроль над люфтгайстами, все еще сеявшими смерть и разрушение в своих полетах над хорошо защищенным поездом, и все же кое-что Каттер разглядел. Отрицая всякую систематику, новое явление увеличивалось в размерах. Каттер силился понять, что это такое.

Очертания объекта менялись ежесекундно. Сначала это был голый рыбий хребет, кости которого волнообразно изгибались, точно позвоночный столб или прорезиненный шланг. Потом в нем появилось что-то медвежье, затем крысиное, выросли рога, существо растолстело, светясь так, словно все его внутренности, и кожа, и кости состояли из фосфора. Так, как может светиться лишь гладкий холодный камень. Светлячок, маска смерти, деревянный череп.

Фехкарион. Лунный элементаль.

Каттер, конечно, слышал о нем, но не мог поверить, что эта стремительная, схожая со скелетом и с насекомым тварь, атакующая с такой быстротой, что глаз отмечал лишь намек на движение, некую складку в пространстве, – есть то самое лунное создание, о котором ходит столько рассказов. «О боги мои, о Джаббер».

– Толстоног… нацеливай голема на эту штуку, быстро.

Однако голем не отличался быстроходностью. Размеренным шагом он шел сквозь ряды милиционеров, расставив руки. Требовалось время, чтобы коснуться каждого, мимо кого он проходил, раздавить голову и влить в нее столько света, чтобы он устремился наружу, срывая шлем, посылая длинные концентрированные лучи из всех дырок, пронзающих одежду, так что люди напоминали звезды, пока голем не отпускал их.

Фехкарион рождался из пустоты.

– Быстрее, – повторил Каттер.

Элементалисты отступали, прикрывая заклинателей луны. Они хлестали кнутами голема, с каждым ударом отрывая от него все новые и новые пучки света. С голема летели световые брызги. От каждого удара головы Каттера и Толстонога дергались. У обоих шла кровь. Но они заставляли голема двигаться.

О проазмах все забыли. Последний из них, с ревом проглотив двух стрелков, унес свое тело из костей и внутренностей в степь – догонять собратьев, убегающих от Дрогона и Рахула. Дрогон все шептал, но милиция прибегла к какой-то магии и больше не подчинялась ему. Враги нападали на него с кнутами и на голема тоже.

– Скорее, скорее!

Но вот ноги голема – яркие столбы – наступили на атакующих его людей, и те взорвались, переполненные светом. Лунный дух приближался, он уже протискивал в открывшуюся перед ним щель свое ледяное, пронизанное серым сиянием тело, и Каттер, увидев, какое оно огромное, чудовищно огромное, сделал рывок, и голем тоже сделал рывок и заблокировал лунную пушку, заполнив собой отверстие и продолжая проникать сквозь тело элементаля в орудие, где они с лунным духом сцепились не на жизнь, а на смерть, так что ослепительный свет – то холодный, то горячий, то серый, то белый, как магнезия, – струился из ниоткуда, точно пот.

Граждане Совета, увидев отступление проазмов, выслали вперед свою тяжелую гвардию: кактов и крупных переделанных.

– Пленников берите! – закричал кто-то, пока какты направо и налево рубили живых и полумертвых милиционеров, но тут раздался взрыв, все содрогнулось, и лунная пушка разлетелась на куски, рассыпавшись брызгами золотого и лунного света.

Милиция была повержена: ее остановили Дрогон со своими людьми и световой голем. Землю устилали тела мертвых элементалистов и многочисленных граждан Совета вперемешку с обгоревшими останками элементалей плоти и их жертв, среди которых валялись комья света, постепенно утекавшие в землю. Уцелевшие милиционеры удирали в глубь степей по скользкому следу одичавших теперь проазмов – влажных окровавленных пузырей, начавших скитаться по равнинам Рохаги.

Раненые милиционеры лежали на земле, обездвиженные пулями, чакри или светом голема. Когда подходили граждане Совета, они яростно плевались.

– Так вас и растак! – повторял один сквозь обломки своего отражающего шлема. Злость в его голосе преобладала над страхом. – Трусы гребаные, заставили нас лезть в пятно, думали, оно нас остановит? Половина нашего отряда осталась там, но мы все равно сильнее, мы догоним вас где угодно, и теперь мы знаем дорогу сквозь пятно, мы нашли ее, а вам просто повезло с этим световым представлением и проклятым шептуном. Мы знаем путь.

Его пристрелили.

Никого из уцелевших милиционеров не оставили в живых. Погибших бойцов Совета закопали где могли, кроме одной переделанной женщины, прославившейся своим посредничеством во времена Идиотизма. Совет проголосовал за то, чтобы похоронить ее на передвижном кладбище – открытой платформе, где лежали все великие граждане. Милиционеров оставили гнить на месте, кое-кто не удержался от осквернения их тел.

Когда солнце снова встало над опаленной ягами равниной, Каттер нашел Анн-Гари и других вожаков Совета. Все выглядели измученными. Дрогон, Рахул и Толстоног были с ними. Каттер и сам шатался от усталости. Он крепко обнял Дрогона и передела, который вез того на себе.

– В прошлый раз мы убежали от милиции, – сказал Толстоног. – Теперь мы ее побили. Мы им показали.

Даже Каттер, хорошо знавший, насколько случайной оказалась победа, поддался всеобщему ликованию:

– Ага. Вы победили.

– Да, мы. Ты… свет… мы вместе это сделали.

– Ну хорошо, мы. Мы это сделали.

– Мы выскочили, и все, – сказал Рахул.

Дрогон зашептал, подтверждая его слова.

– Мы заблудились. Тот тоннель или переулок привел нас прямо в центр. Мы не сразу сообразили, куда попали. Но в ту ночь столько всего случилось. Вас мы больше не видели и не слышали. Никого. Мы даже не знали, справились вы с тем тешанином или нет. Понятия не имели. Но, похоже, справились?.. Дорогу в Коллектив пришлось поискать, но, честно говоря, нам встретилось столько дыр, куда можно было сунуться. Когда мы узнали, что вы ушли, – нет, нет, я не виню тебя, сестра, вы же не знали, что мы вас ищем, – нам тоже пришлось возвращаться. Выбрались мы, значит, из города, и тут старина Дрогон исчез, а через два дня вернулся со своими друзьями.

– Нас, всадников-скитальцев, не так много, – сказал Дрогон Каттеру. – Можно всех известить. Я знаю, где их искать. И они в долгу передо мной.

– А где они сейчас?

– Большинство погибли. Другие будут здесь завтра. Эти люди – бродяги, Каттер. Скажи им «спасибо» да не пожалей монет, вот все, что им нужно.

– Мы знали, что милиция близко, – сказал Рахул. – И гнали изо всех сил.

– Вы как из-под земли выскочили.

– Мы шли охотничьими тропами. Дрогон знает их как свои пять пальцев. Мы неслись во всю прыть. В жизни не видел таких лошадей, как у этих ребят. Кстати, о тайных тропах. А где монах? Курабин. О нет… О боги. А Ори? Он тоже… Ори? О боги, боги. И…

– Элси.

– О нет. Нет. Боги мои.

– Не думал, что у вас получится, – сказал гражданам Совета Каттер. – Признаю, что ошибался. И я счастлив. Но этого мало. Я говорил вам, почему Иуда не пришел со мной… он над чем-то работает. В Коллективе. И все равно уже чертовски поздно. Слишком поздно. Он делает, что может. Выслушайте меня… Коллектив пал. Нет, заткнитесь и слушайте… Коллектив был… мечтой, но мечта кончилась. Рухнула. Если он еще существует, то это ненадолго. Остались считаные дни. Дни, понимаете? Пока Совет доберется до города, от Коллектива не останется и следа. В Нью-Кробюзоне установится военная диктатура. А что потом? Стем-Фулькер убили, и ни фига не изменилось: систему не свалишь, и не смотрите так, мне она нравится не больше, чем вам. Так что, когда вы прикатите в город со словами: «Привет, мы – ваше вдохновение, принимайте», сами понимаете, что будет. Сами знаете, что вас ждет. Каждый гребаный милиционер в Нью-Кробюзоне, все до единой военные машины, все карсисты, маги и конструкты, все шпионы и перебежчики выйдут против вас. Вас убьют на подступах к городу, и надежда, которую вы до сих пор олицетворяете, умрет вместе с вами. Слушайте. Я повторяю вам слова Иуды… Вы должны повернуть назад. Железный Совет должен повернуть назад. Или оставить поезд. Поход на Нью-Кробюзон – самоубийство. Вы умрете. Вас уничтожат. А этого не должно случиться. Это невозможно. Железный Совет должен повернуть назад.

Глава 32

– Вас уничтожат. Вы смерти хотите? Ваш долг перед миром – жить, вы нужны нам всем.

Но переубедить их, разумеется, не удалось. Они продолжали двигаться по холмистой земле, оставив следы боя позади. Каттер демонстративно ужасался тому, что они не хотят его слушать, но ничего другого не ожидал. Он изложил свои доводы, и граждане Совета ответили ему – каждый по-своему.

У одних Каттер встречал шапкозакидательство, приводившее его в ярость.

– Били мы Нью-Кробюзон раньше, побьем и теперь! – приговаривали они.

Каттер отвечал им подчеркнуто недоумевающим взглядом, зная, что они тоже знали, насколько их слова лживы и как все будет на самом деле. Они знали.

Другие подходили к делу более вдумчиво. Каттер не сразу находил что возразить.

– Кем мы станем? – говорил Толстоног. На тыльной стороне руки какта был рубец: вытравленное изображение змеи с крокодильим зубом. – Кем ты хочешь нас видеть, бандитами? Мы были свободными гражданами своей собственной республики. Ты хочешь, чтобы я забыл об этом и превратился в пустынного бродягу-головореза? Я лучше умру, сражаясь, Каттер.

– На нас лежит ответственность, Каттер, – говорила Анн-Гари.

В ее присутствии он всегда вел себя скованно. Присущий Анн-Гари пыл лишал Каттера воли – он сразу уставал и терял веру в себя, словно боясь, что против своей воли согласится с ней. Он понимал, что ревнует: никто не имел на Иуду Лёва такого влияния, как Анн-Гари.

– Мы – мечта, – говорила она. – Мечта простых людей. Все сошлось в ней, все вошло в нее. Мы вошли в нее. Мы – это она. История подталкивает нас.

«Что за тарабарщина? – думал Каттер. – О чем ты?»

– Настало время прорваться. Любой ценой. Мы должны вернуться сейчас, понимаешь?

Больше она ничего не говорила.

Друзья мастера шепота вскочили на своих коней, обычных и переделанных, и стали облачками пыли на горизонте, умчавшись кто на юг, а кто на восток. Дрогон остался. Каттер не мог понять зачем.

– Что тебе нужно от этого сброда? Ты же был в городе… ты знаешь, что нас убьют, если мы вернемся.

– Их, может, и убьют, – пожал Дрогон плечами. – Они сами знают, что делают. Кто я такой, чтобы им указывать? Они уже не могут остановиться. Раз встав на рельсы, будешь идти по ним всю жизнь. Им нельзя сворачивать.

«Тоже мне довод, – подумал Каттер. Кажущаяся инертность Совета ужасала его. – Если бы они посмотрели внимательно, то сразу поняли бы, что ошибаются… но они упорствуют, хотя и знают, что не правы… и это упорное стремление поступать вопреки фактам помогает им изменить реальность». Такой метод принятия решений в корне отличался от его собственного, он просто не умел так думать. Какой путь был более рациональным? Каттер не знал.

Железный Совет шел через сплошной туман. Овраги, пригорки и рощицы будто складывались из капелек висевшей в воздухе влаги за миг до приближения поезда и таяли, едва он проходил.

Смутно различимый пейзаж, местами такой знакомый, пробуждал забытые воспоминания. Это были нью-кробюзонские земли. По кустам боярышника, стряхивая с веток капли, порхали чижи. Это была нью-кробюзонская зима. До города оставалось несколько недель пути.

– Однажды, много лет назад, с нами шел один человек, – сказала Анн-Гари Каттеру. – В то время мы еще не стали Советом, к нам явился Паук и открыл нам тайны. Тот человек спятил и говорил только о Пауке. Он был вроде пророка. Но скоро он всем надоел, а потом на него вообще перестали обращать внимание. Мы его даже не слышали. Он говорил, а мы не слышали ни единого слова. Так и ты. «Поворачивайте, поворачивайте». – Анн-Гари улыбнулась. – Мы больше не слышим тебя, парень.

«У меня была миссия, – думал Каттер. – Я ее провалил». Ему не помогало сознание того, что его возлюбленный не ожидал ничего другого.

Каттер превратился в призрака. Его уважали – ведь он был одним из тех, кто пересек континент, чтобы спасти Железный Совет. Его нынешнее отступничество и настойчивые предсказания гибели Совета встречали вежливым молчанием.

«Я – призрак».

Каттер мог уйти. Он мог взять любую лошадь из общественных конюшен и ускакать. Он мог направиться к предгорьям, найти там заброшенную тропу, по ней выйти в Строевой лес и оттуда в Нью-Кробюзон. Но он этого не сделал.

«Побуду пока здесь», – была его единственная мысль. Бегство он решил отложить на крайний случай.

Он видел карты. Совет продолжит движение на восток, оставляя в земле дырки от костылей и полосу спрессованной путями глины, снова и снова пуская в оборот рельсы и шпалы, пока не доберется до остатков дороги в нескольких десятках миль к югу от Нью-Кробюзона. Там они переведут поезд на старые пути, поддадут жару и в считаные часы будут в городе.

Каттер припас бегство на крайний случай. На потом.

– Мы надеемся, – говорила Анн-Гари.

«Быть может, она права. Поезд придет, остатки Коллектива восстанут, правительство падет».

Оказалось, что на этих сырых землях жили и другие люди. Раз в два-три дня Совету попадались деревянные дома фермеров на вершинах холмов. Под крутыми склонами, где подъем становился пологим, – несколько акров обработанной каменистой земли. Фруктовые сады, огороды, загоны для грязно-серых овец. Обитатели ферм и отдаленных хуторов приходили взглянуть на Железный Совет, пока клались пути. Эти люди, с молочно-белой кожей от близкородственных браков, глазели на состав, даже не подозревая, что присутствуют при историческом событии. Иногда они приносили товары на обмен.

Наверняка были и города, где фермеры сбывали произведенное ими, но Совет не видел ни одного. Слух о нем – о беглом поезде, приближающемся с запада в окружении горделивой армии беспределов и их детей, – облетел всю болотную страну.

«В Нью-Кробюзоне наверняка тоже узнают. Может, на нас скоро нападут».

– Слышали? – спрашивала их одна беззубая фермерша; она предложила им ветчину, закопченную на яблоневых дровах, в обмен на их деньги (таинственные дублоны с Запада) и кусочек поезда на память (ей дали зубчик смазанной маслом шестеренки, и женщина взяла его с трепетом, как священную книгу). – Я про вас знаю. Слышали?

Она буквально настояла, чтобы Совет проложил путь прямо через ее жалкий клочок земли.

– Тогда мне и пахать не надо будет. Слышали? Говорят, в Нью-Кробюзоне беда.

«Наверное, Коллектив пал. Или перешел в наступление. Кто знает».

Дальше на восток – и стало ясно, что это за беда.

– Война кончилась, – сказал им один человек, чье пастбище превратилось в вокзал, а крыльцо – в платформу.

Его ближайшие соседи покинули свои низинные владения и проехали много миль, чтобы своими глазами увидеть Железный Совет. На полях земледельца возникли боковые пути, и вокруг них толклось множество мужчин и женщин. Фермеры и охотники из пустоши с суровым удовлетворением наблюдали за ними.

– Войне конец, – говорил он. – Так я слышал. Воевали-то с Тешем али как? Ну вот, война кончилась, мы победили.

«Мы? Мужик, ты в Нью-Кробюзоне-то отродясь не был. Ближе чем на сто миль не подходил».

– Они сделали что-то и победили, и теперь Теш просит мира. А я почем знаю, что? Чего-чего? Какой такой Коллектив?

Нью-Кробюзон что-то сделал. История возвращалась. Тайная миссия, говорили одни; наемное убийство, твердили другие. Чему-то был положен конец, жизнь изменилась, на тешан нашлась управа, их принудили к переговорам или даже к капитуляции.

«Что-то изменило планы Теша? – криво ухмылялся про себя Каттер. – Подумать только». Похоже, что победа в войне усилила влияние парламента и мэра, лишив Коллектив всякой поддержки. Тут уж было не до ухмылок. О таком тошно было даже думать.

– Забастовщики? Им конец. Правительство разобралось с ними.

Беглецы из города рассеялись по мокрым от дождя трясинам. Они приходили в деревни, мимо которых шел Железный Совет, и оставались там; заселили даже заброшенные поселки, выросшие в степи во время железнодорожного бума. Нередко рабочие стаей муравьев спускались с холмов на равнину, где клали рельсы на утоптанную тропу или возрожденную проезжую дорогу. Новые посельчане высыпали из бывших салунов, борделей и церквей и смотрели, как в считаные часы – Совет набирал скорость с каждым днем – укладчики наводили стальной путь поверх гужевой дороги и поезд проезжал там, где раньше видели лишь верховых бродяг да дилижансы.

– Вы слышали?

Одни и те же истории приходилось выслушивать десятки раз. Среди беженцев наверняка были те, кто жил на парламентской территории, но никто в этом не признавался: все назывались коллективистами, спасавшимися от милиции.

«Да уж ты-то, конечно, не врешь, – думал насмешливо Каттер. – Самый что ни на есть заводила, как и божишься».

– Вы слышали?

«О том, что война кончилась, Теш разбит, мэр снова у власти, с восставшими расправились и Коллектив уничтожен? Да, слышали».

Хотя сомнения все равно оставались.

Их привечали в этих остаточных городах, предлагая секс и нью-кробюзонскую стряпню.

– Зачем вы здесь? Вы разве не слышали? Слышали? Никакого Коллектива больше нет. Одни подонки, какие-то террористы засели в Собачьем болоте, у них лишь несколько улиц во всем городе.

– А я слышал другое – что они еще живы и сопротивляются.

– А вы идете на помощь, идете сражаться за Коллектив? Я-то ни за что туда не вернусь. Там же настоящая война.

– А я вернусь. Можно с вами? Можно, я с вами?

Некоторые новоявленные скитальцы из числа молодежи решали примкнуть к Совету и возвратиться в Нью-Кробюзон, не выдержав и нескольких недель изгнаннической жизни.

– Расскажите нам про Железный Совет! – требовали они, и их новые сограждане рассказывали все, что знали сами.

Ходили и другие, невесть откуда взявшиеся, поразительные слухи.

– Вы знаете, – донеслось до ушей Каттера, – такого големиста – Иуду Лёва?

– Что? – переспросил он, подходя к беженцу, который это сказал.

– Големист Лёв, он собрал целую армию искусственных людей. Он делает их из глины в своем погребе и уже столько понаделал, что может захватить власть в городе. Его видели на окраине Нью-Кробюзона, рядом с товарной станцией, возле путей. Он что-то задумал.

Чем ближе они подходили к городу, тем больше узнавали от беженцев.

– Все кончено, – сообщил один. – Коллектива больше нет. Боги, как это грустно.

В ту ночь Каттер искал Дрогона и понял, что мастер шепота исчез. Он прошел весь поезд, спрашивая о Дрогоне у каждого встречного и прося передать ему, чтобы тот нашел его сам, но безрезультатно.

Конечно, шептун мог сесть на коня и отлучиться по своим делам, отправиться на охоту или просто поразмяться, но Каттер как-то сразу подумал, что Дрогон ушел насовсем. До Нью-Кробюзона было уже рукой подать, вот он и решил, что хватит с него Железного Совета, и ускакал восвояси.

«И это все?» Смылся по-тихому, без блеска и славы. «Больше тебе ничего не нужно, Дрогон? Даже проститься не захотел?»

Каттер приготовился уходить. Конец был уже близок. Он ощущал пустоту перед громадной потерей и постоянно думал о том, где их встретит милиция, как она истребит Железный Совет. Переделанные, их родные и друзья, все граждане Совета, знали, что ждет их впереди. В рабочих песнях все чаще говорилось о войне. Люди смазывали оружие; в поездных и обозных кузницах ковали новое. Граждане Совета обзаводились ружьями, самодельными и крадеными, шаманскими приборами наводки из стекла и латуни, охапками копий, оружием западного берега.

– Мы соберем людей, превратим их в армию и ворвемся в город. Мы повернем события вспять. Мы принесем историю с собой.

Каттер болезненно морщился, слушая эти бредни.

Тонкая струйка беженцев не прерывалась, люди шли, сами не зная куда, лишь бы оказаться подальше от ужасов Нью-Кробюзона.

Еще некоторое время поезд двигался по пустынным землям, где лишь изредка попадались полудикие фруктовые сады да рощицы плодовых деревьев умеренного климатического пояса. Потом наступил момент перехода. Только что они были в глуши, на дикой земле, и вдруг внезапно, без всякой подготовки оказались на обжитых территориях. Все поняли, что цель близка.

Вернулись землекопы и разведчики.

– Вон там. Сразу за ними. – Взмах рукой в сторону невысоких каменистых холмов. – Старые рельсы. По ним вниз, до Большой развилки на болоте. Оттуда прямо к Нью-Кробюзону.

Два дня пути. Каттер ждал, что в этой влажной местности им наперерез вот-вот бросится отряд нью-кробюзонской милиции – из тоннеля или из-за неприметного камня. Но никто так и не появился. Сколько ему еще быть с Советом? Он пытался их отговорить. Неужели придется снова брать в руки зеркало?

– Видели Иуду-големиста, он бродит по холмам, следит за нами. Недалеко от старых путей.

«Неужели? Вот как? – кисло подумал Каттер. Ему было страшно одиноко. – Где ты, Иуда?» Он не знал, что предпринять.

Некоторые из граждан Совета – в основном старики, еще помнившие пенитенциарные фабрики, – предпочли уйти. Таких было немного, но достаточно, чтобы их отсутствие стало ощутимым. Обычно они отправлялись в холмы на поиски дров или пищи и не возвращались. Их товарищи, сестры, с презрением и тревогой качали головой. Многие боялись, и не все хотели и могли скрыть свой страх.

«Вот увижу старые рельсы, тогда и решу, как быть», – сказал себе Каттер и пошел с рабочими, которые прокладывали дорогу между выходами осадочных пород и базальта, делая выемку в мягкой податливой земле. И там – там были видны рельсы, мокрые, черные, но по-прежнему блестящие. Они лежали на этом месте больше двадцати лет. Плавно изгибаясь, дорога убегала вдаль, и рельсы, казалось, встречались на горизонте. Металлический путь. Шпалы вспучились от небрежения, но рельсы все еще держались крепко.

Граждане Совета закричали «ура»: оно прозвучало пронзительно в холодном сыром воздухе, но отдалось долгим эхом. Укладчики махали своими инструментами. Переделанные жестикулировали изуродованными конечностями. Дорога на Нью-Кробюзон. Та самая, старая дорога, заброшенная, когда финансовый крах и затоваривание на складах положили конец расцвету ТЖТ. Пути были оставлены на милость природы: Каттер видел, где края выемки сползли и похоронили под собой металл. Уже давно по рельсам не бегал никто, кроме диких тварей.

Кое-где рельсы растащили мародеры. Совету пришлось заменить их новыми из своих запасов. Железный Совет уже проходил по этому пути, еще не родившись, будучи обыкновенным поездом. Влажно мерцали камни, чернела земля, блестела колея. Каттер не сводил с нее глаз. Что там? Что происходит в его городе – там, где сражался Коллектив? Как он может уйти?

«Иуда, негодяй, где ты?»

Люди с молотами в руках клали рельсы и выверенными ударами выравнивали колею. Рабочие придавали дороге мягкие изгибы, чтобы их собственные рельсы, придя со стороны запада, плавно перетекли из одной выемки в другую, сомкнувшись со старым путем.