Читать книгу "Железный Совет"

«Все это лишь постскриптум, – думал Каттер. – Послесловие к истории».

Коллектив проигрывал или уже проиграл, и все это останется в памяти людей лишь вспышкой насилия. «Мы снова все раскачаем и все изменим», – с грустным презрением вспоминал Каттер слова какого-то гражданина Совета.

«Величайший момент в истории Нью-Кробюзона. Сведенный на нет войной и ее окончанием, к которому я, то есть мы, с божьей помощью приложили руку. А что еще нам оставалось? Стоять и смотреть, как погибает город?» Коллектив все равно был обречен, твердил Каттер себе, но без особой уверенности. Он рисовал на земле значки: длинный состав, люди бегут вдоль него, спасаясь от чего-то или устремляясь к чему-то. «Может, Коллектив просто ушел в подполье. Затаился и ждет, как все в городе. Тогда мне лучше остаться». Но он знал, что уйдет.

Чтобы милиция и бандиты не застигли поезд врасплох, вдоль всего состава теперь выставляли стражу. Разбойники, как беспределы, так и нормальные, приходили в основном для того, чтобы примкнуть к Совету. Они появлялись каждый день, не зная, придется ли им пройти какую-нибудь проверку. Но граждане Совета принимали их легко, хотя иные беспокоились – мол, вокруг полно шпионов. В те последние дни все и так вышло из-под контроля, так что волноваться не было смысла. Горящие энтузиазмом новички попадались Каттеру на каждом шагу. Однажды он вздрогнул: ему показалось, что он видит человека, привязанного к лошади спиной вперед.

Возвращаясь как-то холодным вечером в поезд, Каттер вспугнул стайку скальных голубей и услышал голос, звучавший у него в ухе:

– Подойди сюда. Мне надо тебе кое-что сказать. Тихо. Пожалуйста. Потихоньку.

– Дрогон?

Ответом был только дурацкий птичий свист.

– Дрогон?

Только шелест сыплющихся камушков.

Это был не приказ, а просьба. Шептун мог заставить Каттера подойти, но предпочел попросить.

Дрогон ждал его среди темных холмов, мимо которых пролегала дорога.

– Я думал, ты ушел, – сказал Каттер. – Где ты был?

Рядом с Дрогоном стоял пожилой седовласый человек, державший ружье дулом вниз.

– Этот? – спросил старик, и Дрогон кивнул.

– Кто это? – спросил Каттер.

Старик убрал ружье за спину. На нем был старомодный жилет. Лет ему было восемьдесят, а то и больше, но держался он прямо, на Каттера глядел с суровым добродушием.

– Дрогон, кто это? Кто ты, черт подери, такой?

– Тише, парень…

– Тихо, – повелительно сказал Дрогон прямо в ухо Каттеру.

Старик заговорил:

– Я хочу объяснить тебе, что происходит. Это священный труд, и ты должен это знать. Скажу тебе правду, сынок: ты меня не интересовал и не интересуешь. – Речь его звучала напевно. – Я пришел, чтобы увидеть поезд. Я давно хотел увидеть его и пришел в темноте. Но твой друг, – он кивнул на Дрогона, – настоял на нашей встрече. Сказал, что тебе может быть интересно.

Он наклонил голову. Каттер взглянул на пистолет в руке Дрогона.

– Вот что я хочу тебе сказать. Меня зовут Правли.

– Да, вижу, ты меня знаешь, ты знаешь, кто я такой. Признаюсь, меня это радует. Да, радует.

Каттер тяжело задышал. «Вот чертовщина». Неужели это правда? Он глядел на пистолет Дрогона.

– Стой смирно.

Это была команда. Каттер выпрямился так резко, что у него щелкнуло в спине. Конечности онемели.

– Не шевелись, – приказал Дрогон.

«Джаббер…» Каттер уже забыл, каково это, когда тебе приказывают. Он встряхнулся и попытался согнуть пальцы.

– Я Яни Правли, и я здесь, чтобы сказать тебе спасибо. За то, что ты сделал. Знаешь? Ты знаешь, что ты сделал? Ты пересек континент. Ты совершил то, в чем всю мою жизнь нуждалось человечество, и ты это сделал. А ведь я и сам пытался, и не однажды. Со своими людьми. Мы делали, что могли. Карабкались в горы, пробирались через ползучие холмы. Через дымный камень. Чего только ни повидали. Ну да ты знаешь. Мы пробивались, мы погибали, мы поворачивали обратно. Нас ели звери, убивали люди, бил мороз. Но я пытался, снова и снова. А потом состарился… Все это, – он взмахнул рукой, – эта железная трасса от Нью-Кробюзона до болот, а оттуда на Толстоморск и Миршок, много для меня значила. Но не ради нее я трудился. Не только. Не о ней я мечтал. Ты знаешь. Я неотступно думал о другом, о дороге от моря до моря. Опоясать железом весь континент, от Нью-Кробюзона до западных берегов. Вот чего я хотел. Вот что есть история. Вот к чему я стремился, за что сражался. Вы понимаете меня, правда, вы, оба? Понимаете. Не стану притворяться: ты раздражал меня. Раздражал, еще как, ты ведь украл мой поезд. Но потом я понял, что ты делаешь… Это был святой труд. Превосходящий все, чего от тебя ждали. И хотя мне трудно было стоять в стороне, я наблюдал за тобой и не мешал. – Яни Правли сиял; его исполненные страсти глаза увлажнились. – Мне нужно было прийти и увидеть тебя. Рассказать тебе все. О том, что ты сделал и что делаешь. Я пришел чествовать тебя.

Каттер дрожал, словно попавший в ловушку зверек, – так его унижали приемчики шептуна. Напрягшись изо всех сил, он пошевелился, и тут же глубоко в ухе раздался шепот – казалось, он отдавался даже в костях:

– Стой смирно.

«Черт тебя подери, чтоб ты провалился».

Воздух был тих и спокоен. Снизу доносился лязг металла. Было холодно.

– А потом ты исчез, ушел на запад и еще бог весть куда. Все кончилось, но я знал, что еще услышу о тебе, и услышал. – Яни Правли улыбнулся. – Преданный и поверженный, я сохранил и свою агентуру, и свою мечту. У меня есть друзья в парламенте, они заинтересованы в моем успехе. До меня доходят слухи. Поэтому, когда они нашли вас – кто-то из лазутчиков или купцов-шпионов, плывя по морю, услыхал о городе-поезде и сообщил кому надо, а те сразу выслали разведчиков и нашли его, – так вот, я узнал об этом сразу же. И когда они послали своих людей за вашими головами, надеясь списать все на войну, я узнал и об этом тоже. Что мне оставалось делать? Только выйти вам навстречу. Ведь вы знаете путь. Вы знаете путь через континент. Понимаешь, что это значит? Это же священное знание. Я не мог допустить, чтобы оно погибло вместе с вами. Вы спешили, как могли, в иных местах я выбрал бы другой маршрут, например держался бы южнее Вихревого потока, но, что там ни говори, это ваш путь. Мне надо было его узнать. Поэтому я связался с вашим защитником в городе – он был при рождении Совета. Думаешь, это тайна? – Забавляясь смущением Каттера, он покачал головой. – Кому известно, куда ушел Железный Совет? Нам, разумеется. Мы давно знали, кто человек Совета в городе. Давным-давно я заплатил одному из его друзей, чтобы тот не терял его из виду. Так что я смог передать вашему защитнику весточку, и он пошел вас искать. Мы знали, что он найдет. А мы ему поможем. Поможем найти Совет и уговорить его вернуться назад. Мой мастер шепота.

Так значит, Дрогон – наемник. Охранник, агент ТЖТ. У Каттера похолодело внутри.

– А знаешь, говорят, он где-то здесь. Ваш защитник, Лёв. Его видели. С тех пор как Коллектива не стало, он места себе не находит. Слоняется вдоль линии, конца вашего ждет. Мы получили то, в чем нуждались. Мы пришли помочь вам и узнать путь. И узнали. Это сделал Дрогон, мой человек. Надежный человек. Нельзя было, чтобы они вам помешали. Пришлось остановить их. Ведь вы оказались почти дома. Нельзя было, чтобы вам помешали так близко от города. Вы были нужны нам здесь.

«Так вот почему Дрогон пришел. Этот чокнутый псих Правли дал ему задание. А те, другие, тоже из ТЖТ, что ли? Боги милостивые. Ему было нужно, чтобы мы прорвались. Ему хотелось знать, что мы прошли весь путь целиком. Чтобы проследить наш маршрут. Ради этого он сражался с городом. Убивал милицию, чтобы посмотреть, как мы вернемся».

– И вот вы здесь. Тс-с, тише, тише.

– Спокойно, – сказал Дрогон, и Каттер опять замер столбом.

– И вот вы здесь. Завтра вы встанете на старые рельсы. И вернетесь в город. Видишь, вы сделали все, что было нужно. Теперь я знаю, как проехать через континент. И как продраться через какотопическое пятно. Этот путь подсказала вам нужда, он выстлан вашими телами. И за это мы благодарны вам.

Дрогон, без всякой издевки или театральности, склонил голову.

– Будьте уверены, мы воспользуемся вашим знанием. Я построю железный путь. Этот континент будет создан заново, переделан, он станет прекрасным.

Каттер не сводил глаз с провозвестника денег и железных дорог. Он смотрел, не в силах пошевелиться, открыть рот, сказать Яни Правли, что тот сумасшедший. Теперь, после многих безуспешных попыток, Правли наконец взнуздает континент. Он опояшет его тонкой железной полосой и будет качать по ней деньги с востока на запад и обратно. Он изменит мир, а с ним и Нью-Кробюзон.

«А хватит ли ему сил? Путь-то неблизкий. Чертовски неблизкий… Но у него есть маршрут».

– Вот как все будет. Вас уже ждут. Коллектив уничтожен. Это вы знаете, правда? А милиция знает, что вы здесь. Они ждут. Они знают, где вас встречать. На запасных путях, где мы построили свой терминал. Их будет много.

Батальоны. Целые бригады. Выстроенные в шеренги, с картечницами, терпеливые, как все специалисты по резне. Они не подгоняют своих жертв, а ждут, пока те пожалуют сами, и тогда обрушится шквал огня и железа, а маги начнут славную бойню. Ни световой голем, ни магия мха, ни мужественное сопротивление переделанных и их детей, ни беспощадность кактов, ни шаманские уловки здесь не помогут.

– Вы умрете. Я здесь, чтобы сказать вам это.

Это прозвучало не как предупреждение, но как обычная реплика.

«Больше он вмешиваться не будет. До сих пор этого мерзавца заставляло помогать нам религиозное помешательство, священное безумие предпринимателя. Даже правительства он не боялся. Но теперь мы здесь, и он умывает руки. Мы дома, мы сделали то, что от нас требовалось, маршрут теперь известен: он в голове у Дрогона, в следах, которые мы оставили. Теперь этот урод станет делать то, что давно замыслил».

– Знайте, что вы просто великолепны. Столько храбрости, столько силы! Ничего подобного я и не воображал. Молодцы, просто молодцы. Но теперь все кончено… Я объясню, зачем я говорю тебе все это. Будет некрасиво, если ты не узнаешь. Ты должен знать, чем вы стали. Когда проедете последний поворот, ты увидишь подъездные пути, а на них милицию. И все поймешь.

Каттер вздрогнул. Дрогон следил за ним.

– Или можешь уйти сейчас.

Сердце Каттера забилось так часто, будто только со словами Правли он осознал эту возможность – словно тот давал ему разрешение на бегство.

– Можешь идти. Дрогон хотел, чтобы я предоставил тебе выбор. Вот почему я здесь.

«Дрогон? Неужели?» Каттеру достало сил скосить глаза и посмотреть на былого компаньона. Убийца в ковбойской шляпе отвел взгляд. Скромный дружеский поступок. Что он означает? Это последний шанс, подаренный Каттеру.

«У меня всегда был шанс», – подумал он, хотя чувствовал себя обладателем подарка от Дрогона.

– Степи Рохаги стали скрижалями истории, на которые вы вписали свои имена. Благодаря вам ТЖТ стал правдой, хотя до этого его имя заключало в себе лишь ложь. Но теперь он пересек континент. Ты свободен. Или… Или можешь остаться с нами. Поможешь нам пройти весь путь. Еще раз. Только теперь там, где мы пройдем, останутся лежать рельсы. – Правли смотрел на него, а Дрогон – нет. – Дрогон рассказывал мне о твоих способностях, как ты стал сначала путешественником, потом землекопом, потом разведчиком. И всегда сохранял независимость. Мы это знаем. Ты мог бы нам помочь.

«О боги мои, о Джаббер, срань господня, ты этого не говорил. Не говорил». А ведь все верно. Откровение. Вот как. Ослабленный колдовством Дрогона, Каттер тем не менее ухмыльнулся.

«Так вот оно что…» Он пытался заговорить, но не смог. Гримаса на его лице сказала все. «Да что вы там себе думаете, что?.. Кто я, по-вашему, такой? Думаете, мне настолько на них плевать? Я дрался с ними, путешествовал с ними, трахался с ними, а теперь возьму и брошу их на съедение вам? Предам их ради вашего священного похода за деньгами? Ведь к этому сводится вся ваша дерьмовая религия! И ты тут разговоры разговаривал, чтобы переманить меня? Хочешь, чтобы я был с вами? Потому что я знаю путь? Потому что я уже прошел его? Хочешь, чтобы я был в твоей команде? Да за кого ты меня принимаешь?!»

Он стоял, вытянув руки по швам, внешне спокойный, но все его нутро плавилось от отвращения.

– Что скажешь? – спросил Правли.

Глубоко в мозгу Каттера голос Дрогона приказал:

– Говори.

– Да пошел ты! – тут же выпалил Каттер.

Правли кивнул и стал ждать.

– Отвали от моего поезда, мудак. А ты, ублюдок, перебежчик проклятый, ты, Дрогон, никуда от нас не денешься…

Каттер уже набрал в грудь побольше воздуха, чтобы закричать, но Дрогон заставил его умолкнуть.

– Думаешь, мы без тебя не обойдемся? – сказал Правли. Вид у него был недоуменный. – Сомневаюсь. Вообще-то, я даже уверен, что обойдемся. Сейчас мы пойдем. Я буду в депо, когда придет поезд. Я буду ждать. Появится желание – приходи, если твои взгляды переменятся.

Дрогон снова зашептал. Судорога жгучей болью свела конечности Каттера. Мастер шепота указал на проход в холмах и повел Яни Правли прочь. Обернувшись, он снова зашептал Каттеру:

– Просто чтобы ты знал. Хотя, по-моему, ничто не изменится. На всякий случай. Потому что теперь все должно закончиться. Твои зеркала разбиты. Для верности.

Яни Правли посмотрел Каттеру в глаза.

– Ты знаешь, где меня найти.

И они ушли, а Каттер остался напрягать непослушные мышцы.

«Почему вы не убили меня, ублюдки?»

Его рука поднялась. Это не имело значения. Он ни для кого не был опасен. То, что ему сказали, тоже не имело значения. Милиция ждет – он твердил эти слова неделю за неделей. Все знали, что он только об этом и думает. Нынешняя внезапная уверенность ничего не изменила: он всегда знал, что так и будет. Так почему что-то должно повлиять на мессианские планы Железного Совета?

Была еще одна причина, по которой Дрогон и Правли оставили его в живых: надеялись, что он все же передумает. Оба верили, что он покинет Совет, мчащийся навстречу кровавой расправе, и присоединится к ним. И Каттер ненавидел их за это, думая про себя: «Кто я? Кто я такой, что они так думают обо мне?»

Он немного всплакнул – то ли от попыток стряхнуть колдовство, то ли от чего другого. Он увидел себя со стороны, таким, каким, наверное, видел его Дрогон: из-за своей язвительности и одиночества Каттер выглядел потенциальным предателем.

Каттер достал зеркала из оружейного вагона: они лежали там, тщательно обернутые тканью. Стекло покрылось паутиной трещин, оловянная амальгама превратилась в пыль. Каттеру хотелось рассказать кому-нибудь о случившемся, но он боялся продемонстрировать жалкое торжество предсказателя, чьи слова сбылись, боялся, что его сочтут злорадствующим, хотя на деле он испытывал лишь горечь. Он ненавидел эту свою черту и знал, что именно ее учуял Дрогон. Оттого ему и сделали такое предложение.

Он отнес разбитые зеркала Анн-Гари и рассказал обо всем.

Старые рельсы отражали лунный свет. На горизонте с восточной стороны виднелась черная полоса: Строевой лес. Паровозные прожектора и кухонные костры окружал слабый ореол.

– Ну? – спросила Анн-Гари.

– Что «ну»?

– Да.

– Что ты будешь делать?

– А ты бы что сделал?

– Развернул бы паровоз, черт возьми. Развернул бы и поехал по рельсам на юг, а не на север.

– В болото?

– Для начала. Если другого способа уйти нет. Выжить, Анн-Гари. Выжить. Они ведь ждут. Завтра, может быть, послезавтра. Они там.

– Правда? И что?

Каттер закричал. Прямо в ночь.

– Как это «что»? Ты спятила? Или ты не слышала, что я говорил? И что значит твое «правда»?

Внезапно он замолчал. Они смотрели друг на друга.

– Ты мне не веришь.

– Не знаю.

– Думаешь, я лгу.

– Ну-ну, – сказала Анн-Гари. – Не надо. Ты верный друг Совета, Каттер, мы это знаем…

– О боги мои, ты думаешь, я лгу. И что из этого следует? Ты думаешь, о боги, ты думаешь, что я сам разбил чертовы зеркала?

– Каттер, не надо.

– Нет, думаешь.

– Каттер. Ты не разбивал зеркал. Я знаю.

– Значит, ты думаешь, что я лгу насчет Дрогона?

– Ты всегда был против нашего возвращения, Каттер. Ты никогда не хотел, чтобы мы оказались здесь. А теперь ты говоришь мне, что нас ждет милиция. Откуда тебе знать, что Дрогон и тот человек не солгали? Им известно твое настроение; они знают, что тебе сказать. Может, они просто хотят, чтобы мы испугались и сдались.

Каттер застыл с открытым ртом. Может ли быть, что Яни Правли просто хотел их напугать?

Возможно, Коллектив победил. Беженцы в каменистых землях на подступах к городу ошиблись, и Коллектив утверждает новую демократию, положив конец выборной лотерее, разоружив милицию и вооружив народ. Тем, кто пал, поставили памятники. Парламент отстраивают заново. Не гремят больше над головами милицейские стручки-вагоны, неопознанные дирижабли не таятся в облаках, в небе лишь вирмы, воздушные шары да флаги. Возможно, Яни Правли просто не хотел, чтобы они стали частью этого нового Нью-Кробюзона.

Нет. Каттер знал. Он знал правду. Все совсем не так. Он покачал головой.

– Ты должна сообщить Совету, – сказал он.

– Что я должна им сообщить? Что человек, которого мы никогда толком не знали и которому не доверяли, привел другого человека, которого мы не знаем? И тот сказал нам, что правда, в которой мы не были уверены, на самом деле правда, но не представил никаких доказательств? Ты этого хочешь?

Каттер почувствовал, как что-то подкатывает к горлу – какой-то сгусток отчаяния.

– О боги мои, – сказал он. – Тебе плевать.

Анн-Гари посмотрела ему в глаза.

«Даже если ты прав, – говорил ее взгляд, – даже если ты прав, и Дрогон с Яни Правли не солгали, и десятитысячная армия действительно ждет нашего прибытия, ничего не меняется, потому что мы те, кто мы есть, и никуда не свернем. Наше место здесь». Была ли она безумна?

– Мы – Железный Совет, – сказала она. – Нам некуда сворачивать.

Может, думал Каттер, побежать в ночь и рассказать правду этим отступникам, товарищам, хаверим, сестрам, которых он полюбил, и заставить, упросить их повернуть назад, поведать им о том, что их ждет, о том, что знали он и АннГари? Но он ничего не сказал. И не крикнул. Неизвестно, надлом или слабость были тому причиной, но Каттеру просто недоставало сил объявить правду. Ведь он знал, что все напрасно, никто из них не согласится повернуть назад.

Глава 33

Поезд медленно полз по старым рельсам, рабочие бежали впереди, то укрепляя ползущую насыпь, то сметая с рельсов сор, который мешал проехать. Они заваривали трещины в металле, забивали новые костыли, поднимая фонтанчики ржавчины. Однако ход их замедляло не только плачевное состояние дороги, но и недоверие к местности. Делая десять-пятнадцать миль в час, окруженный неровными зубцами базальтовых скал вечный поезд под названием Железный Совет продвигался на север, к Нью-Кробюзону.

Ружейные стволы торчали из каждого окна. Открытые платформы, заросшее травой маленькое кладбище, башни, палаточные городки на крышах были полны вооруженных граждан Совета. Сидя на корточках, они пели военные песни.

– Расскажите про Нью-Кробюзон, – просили молодые, рожденные от шлюх в те времена, когда Совет еще был рабочим поездом, или от свободных женщин Бас-Лага, или от женщин Совета.

Позади поезда шли граждане Совета, не способные воевать, – дети, беременные женщины, переделанные. И старики. Колонна растянулась по путям на много миль, в ней пели другие песни.

Над головами носились вирмы, то улетая на разведку, то возвращаясь назад с вестями. Через несколько часов дорога поползла вверх, и поезд оказался на хребте, от которого в обе стороны сбегали вниз усеянные гранитными валунами склоны. Сначала вокруг были только пни, потом стали попадаться деревья, в кронах которых вопили какие-то твари. Через много миль зловещий подлесок перешел в Строевой лес.

Время мчалось под гипнотический стук колес, уже позабытый Каттером, стертый из его памяти месяцами пути, когда Железный Совет двигался слишком медленно, чтобы отбивать ритм. Теперь скорость была как раз что надо. Стук колес, пыхтение паровой машины. Тревожное «ту-тук, ту-тук», вроде навязчивого хлопанья по спине, пробуждало память. Беспокойство поезда передалось Каттеру.

«Я узнаю, через миг я узнаю, – твердил он про себя. – Через миг я решу». Но вечный поезд не медлил, приближая его к Нью-Кробюзону, не давая времени подумать.

«Что же будет?»

Ружье он держал наготове. Тормозной вагон, в котором он ехал, переполняли беженцы и чужаки, взволнованные и напуганные тем, что ждало их впереди. Дорога все петляла и петляла, точно пытаясь скрыть от них станцию назначения. «Далеко еще», – думал Каттер, но ему казалось, будто самым краешком глаза он все время видит мрачный огонь в конце пути.

– Мне надо домой, – сказал один. – Меня там кое-кто ждет.

«Кое-что, – мысленно поправил его Каттер. – Кое-что тебя ждет наверняка».

«Я не останусь. – Решение пришло внезапно. – Я не пойду к этому подонку Дрогону, но и подыхать ради его удовольствия тоже не собираюсь».

– Что же ты будешь делать? – спросил он себя вслух.

«Убегу».

– Куда?

«Куда надо».

– А как же Иуда Лёв?

«Я найду его. Если смогу».

Иуда Лёв.

«Ах, Иуда, ох, Иуда. Иуда ты, Иуда».

Ночь спустилась так быстро, словно тьма сгустилась в воздухе, но они не остановились. Свет спешил от них прочь по серой равнине, превращая поезд в сороконожку на лапках-лучиках.

Оставалось пройти пару десятков миль. Совершенно неожиданно дорога стала ухоженной и чистой. Каттер подумал, что здесь, должно быть, есть какое-то движение; возможно, город неизвестно зачем гоняет вагоны туда и обратно, перевозя призрачных пассажиров с одной призрачной станции на другую. Ранним утром, едва забрезжил рассвет, Каттер увидел на обочине каких-то людей: они махали теслами и метлами с толстыми пучками прутьев, крича вслед поезду: «Давай, давай!» и «Добро пожаловать!».

Беглецы из нью-кробюзонского Коллектива. Все больше и больше их выскакивало на насыпь из темноты, моргая от яркого света головного прожектора. Занимался день. Дезертиры пробирались через Строевой лес или через полные опасностей переулки к западу от Собачьего болота, где их подстерегали мстительные милиционеры. Именно из них сложились те самодеятельные рабочие бригады, которые очистили пути.

Ньюкробюзонцы размахивали шапками и шарфами.

– Давайте скорее домой! – прокричал один.

Некоторые плакали. Многие посыпали рельсы сухими лепестками. Но были и такие, кто махал руками и кричал: «Нет, не ходите туда, вас убьют!», были и те, кто смотрел молча, с печалью и гордостью.

Люди бежали за составом и прыгали в него на ходу. Они бросали членам Совета и их детям еду и зимние цветы, торопливо обменивались с ними парой слов и прыгали обратно. Ощущение своей исторической миссии сделало пассажиров поезда суровыми и молчаливыми, но те, кто шел за ним пешком, встречали беглецов с радостью, обнимали и принимали их в свои ряды.

Люди бежали рядом с поездом, не отставая ни на шаг, и выкрикивали имена, разыскивая потерянных родственников.

– Натаниель! Он с вами? Натаниель Бесхольм, переделанный, деревянные руки. Ушел с поездом.

– Раздвоенный Нос! Мой отец. Он так и не вернулся. Где он?

Имена и обрывки историй срывались с губ тех, для кого возвращение Железного Совета было не только мифом, ставшим реальностью, но и надеждой на воссоединение семьи. В окна летели письма, адресованные сгинувшим в изгнании, а теперь, возможно, вернувшимся людям. Большинство писем было адресовано тем, кто умер или просто сбежал. Их читали вслух, делая всеобщим достоянием.

Наступил день – тот день, когда Железный Совет должен был достичь конца пути. Поезд не спешил, машинисты впитывали в себя каждое мгновение.

– Лёв, создатель големов! – прокричала надтреснутым голосом одна старуха, когда они проезжали мимо. – Он тут шастает, готовит вам встречу! Торопитесь!

«Что?» Каттер оглянулся. Внутри него быстро росло подозрение. «Что?»

– Не бойтесь, – кричал кто-то еще. – Слушайте, мы просто прячемся, мы коллективисты, мы ждем вас, мы будем стоять позади милиции.

Но Каттер искал глазами женщину, которая кричала про Иуду.

«Недалеко уже». Возможно, к полудню они окажутся на месте, в конце пути, там, где их будет ждать милиция. «Осталось всего несколько миль».

«У меня есть план», – сказал ему Иуда.

«Боги. Боги мои. Он здесь».

Над головами летали туда-сюда вирмы Железного Совета. Самые быстрые из них скоро увидят город.

Каттер вскочил в седло и помчался вперед легким плавным галопом, которому научился за месяцы скитальческой жизни. Он почти не отставал от Анн-Гари, которую нес Рахул-передел.

Шаги Рахула гремели по земле, пока он несся вдоль железнодорожной насыпи, которая прикрывала его от ветра, словно поросший травой и одуванчиками волнолом. Каттер не выбирал дороги, и ветер хлестал ему в лицо, засыпая глаза пылью. Но он не обращал внимания. Он скакал вперед, а в небе вдруг удивительно быстро стали сдвигаться облака, неподалеку даже пошел дождь. Глазами Каттер следил то за путями, то за местностью впереди. Рельсы остались в стороне.

– Поезжай со мной, если хочешь, – уезжая, бросил он Анн-Гари. – Докажи, что я не прав. Вернуться всегда успеешь. Но если я прав, говорю тебе… говорю тебе, Иуда что-то задумал.

И хотя Анн-Гари разгневалась, настойчивость Каттера и его непонятное волнение – был он возбужден, встревожен или зол? – поразили ее и заставили скакать за ним следом.

Он подвел Иуду и потому должен был увидеться с ним, хотя сам не знал зачем: то ли умолять Иуду повернуть Железный Совет, если это еще возможно, то ли объясниться, то ли выразить ему свои сожаления по поводу проваленной миссии. Когда на пути Каттера встала стража, он потребовал позвать Анн-Гари.

– Вы должны меня отпустить, – сказал он. – Дайте мне лошадь, черт вас дери! Там впереди – Иуда! Я должен его увидеть!

Женщина притворялась бесстрастной, но Каттер заметил, как она вздрогнула. Анн-Гари согласилась поехать с ним.

– Как хочешь. Проследи за мной, если не доверяешь, мне плевать, но осталось всего несколько часов, а я, черт меня побери, должен его увидеть.

«Чем он занят?»

Позже. У самых окраин Нью-Кробюзона. Там, где над реками изгибались мосты, а дававшие убежище камни точил кислотный дождь. Длинные руки предгорий и здесь сминали землю в неопрятные складки, а с этих складок черными и темно-зелеными волнами сбегал Строевой лес, местами доплескивая пеной деревьев до самых путей. Между деревьев, в лесной тени, скакали Каттер, Рахул и Анн-Гари.

Вечный поезд быстро пропал из виду, петляли обновленные рельсы. Каттер мчался, словно был совсем один, вдоль полосы железа, вздымавшейся, как горделивая плоть, толстой ровницей выделяясь на волнистой ткани ландшафта. Вдоль нее еще стояли беглецы, они подбадривали его своими криками, но большинство стремилось к поезду. Они кричали:

– Где Совет?

– Пришли спасти нас?

– Они впереди, берегись, парень!

Но Каттер не обращал на их крики внимания и не отрывал взгляда от рельсов, вернее, от края полотна. Поезд остался в часе пути от него.

Ему казалось, будто Нью-Кробюзон всасывает его всей своей плотной массой из кирпича, цемента, дерева, железа, притягивает к себе очертаниями крыш, пунктирами дымков и химическими огнями. Каменистая земля хлынула навстречу путям, как река в половодье: дорога теперь шла по ровной местности. Рахул бежал рядом. За усеянным валунами лугом Каттер увидел плывущую баржу. Тут проходила граница возделанных земель. Каттер не отрывал взгляда от края дороги. Вот механизм на месте знака, какой-нибудь счетчик для измерения скорости или частоты прохождения поездов. А дальше – кучки камней, обломки металла между шпалами и рядом с рельсами.

Стая вирмов стремительно надвигалась со стороны Нью-Кробюзона, рассеявшись под быстро бегущими тучами и вопя:

– Они ждут! Их тысячи и тысячи! Шеренга за шеренгой! Нет!

Каттер на своем коне и Рахул неслись вдоль левого бока насыпи, пожирая расстояние с такой скоростью, что Каттер, завороженный движением, не отрывал глаз от дороги до тех пор, пока рельсы вдруг не сошлись в одну точку на горизонте: за очередной скалой вдруг открылось плоское пространство и заболоченное озерцо с каменистыми берегами, по которому ходили птицы, серые, как все вокруг. Безупречную перспективу замыкала огромная, как город, товарная станция, где рельсы расходились веером. Дым из труб мастерских, потускневшие за много зим гофрированные железные крыши депо – огромный терминал на окраине Нью-Кробюзона. Каттер вскрикнул и услышал крик Рахула: вдали, под серым облачным небом, их поджидал огромный зверь, ощетинившийся пиками и ружейными стволами, тускло поблескивавший тысячами и тысячами масок. Милиция.

– О боги мои.

«Иуда, где ты?»

Армия ждала.

– Где Иуда? – спросила Анн-Гари.

Она смотрела на людей, которые ждали впереди, и Каттер ужаснулся, разглядев в ее глазах вызов, воинственный огонь. Анн-Гари улыбалась.

– Наверное, мы его пропустили. Пошли, вернемся…

– Ты ничего не знаешь, верно, ничегошеньки ты не знаешь…

– Черт побери, Анн-Гари, мы еще можем его найти.

«Зачем мы его ищем? Что он сможет сделать?»

Скоро из узкой каменной горловины поезд выйдет на открытое плато, где его ждет вся милиция Нью-Кробюзона. Каттер мысленно видел его. Вот он подходит, все ближе и ближе, граждане Совета бледнеют, видя, что ждет их впереди, но не теряют мужества, ведь они знают, что ничего сделать нельзя. Когда котел погаснет и паровоз остановится, милиция уже окружит их со всех сторон. Значит, им остается лишь пасть смертью храбрых в бою. Знание нахлынет на них волной; покрытые испариной, перекошенные от ужаса лица сотен свободных граждан вновь застынут в суровом спокойствии, и паровоз прибавит скорость. И на полном ходу врежется во вражеский строй.

– Жми, мы уже били милицию дважды, побьем и теперь! – раздадутся крики.

Лживые крики – но все радостно сделают вид, будто верят. Некоторые шепотом обратятся к своим богам, или ушедшим предкам, или любимым, станут целовать амулеты, которые ни от чего их не защитят. И закричат:

– Железный Совет!

– За Коллектив!

– За Переделку!

Железный Совет, вечный поезд, заревет, выталкивая пар из всех щелей, пронзительно зальются свистки в кабине машиниста, загрохочут ружья, посылая вперед ураган пуль. Поезд войдет в зону обстрела, и под скрежет изрешеченного пулями железа, под вопли умирающих страшной смертью повстанцев Железному Совету придет конец.

«Боги мои, боги».

Анн-Гари и Рахул отправились назад к Совету. Каттер, придерживая коня, поехал за ними. Он смотрел на приближающуюся груду железа. «Последний шанс». Через милю, не больше, ласковым объятиям скал придет конец. И снова над головами закружили вирмы, только говорили они с иным акцентом: это городские вирмы явились поприветствовать гостей.