Читать книгу "Железный Совет"

– Мы уходим сейчас.

– Ты пошла против Совета.

Иуда вмешивается, пугаясь собственного голоса. Все смотрят на него. Позади Иуды переступает с ноги на ногу и раздражено сучит недоделанными пятками земляной голем.

– Узман, – говорит Иуда. – Ты прав, но послушай.

– Без Совета что мы такое? – перебивает его Узман.

Иуда кивает:

– Что мы такое без него? Знаю, знаю. Ей не следовало идти против решения Совета. Но ты видел, Узман, что сделали жандармы. Они не собирались отступать. Они пришли, чтобы нас прикончить, Узман. Что же нам было делать?

– Надо было идти к другим, – говорит Узман. – Надо было предупредить городские гильдии. Мы могли бы…

– Поздно, – говорит Иуда. – Нет времени выяснять. Мы никогда не узнаем. Нам надо идти. Сейчас мы с ними не сладим.

– Куда нам идти, к беспределам? – спрашивает Узман повышенным тоном. – Я мятежник, Иуда. А ты хочешь, чтобы я драпал, как последний бандит? – Он в ярости; звуки выстрелов еще слышны. – Ты хочешь, чтобы мы прятались в горах, как кучка трусливых идиотов? Ты этого хочешь? Да иди ты к черту, и ты, и твоя Анн-Гари… Все, что у нас есть…

– У нас ничего нет, – перебивает Иуда.

– У нас есть все, – парирует Анн-Гари.

Они смотрят друг на друга.

– Мы не отдадим того, что имеем, – говорит Анн-Гари; ноги Иудиного голема дрожат. – Все останется с нами. Наша кровь и наши мышцы. Наши мертвые. Каждый удар молота, каждый камень, каждая ложка еды. Каждая пуля из каждого ружья. Каждый удар плетью. Море пота, сошедшего со всех нас. Каждый кусок угля в топке каждого паровоза или переделанного, каждая капля, которую вы оставили во мне и в моих сестрах, все, все в этом поезде.

И она указывает на темный тоннель, где продолжается работа.

– Все. Мы проложили историю. Мы сделали историю. Мы отлили ее в металле, и поезд оставил ее позади. А теперь мы сами все это взорвали. Но мы пойдем дальше и возьмем нашу историю с собой. Переделка. Она – наше богатство, наше все, все, что у нас есть. Мы возьмем ее с собой.

И забастовщики Железного Совета соглашаются. Даже Узман ничего не может поделать.

Боринатчи уходят, маша руками сразу в нескольких измерениях.

– Спасибо, спасибо вам! – кричит Иуда.

В чреве горы поезд ломает последнюю каменную преграду. Тоннель, в котором так долго царила кромешная тьма, заливает свет.

Поезд выкатывается на скелет моста, столь поспешно приготовленный для него. Поезд вздрагивает и накреняется. Мост качается. Поезд шатается, как пьяный. Иуда перестает дышать.

Но поезд, набирая ход, продолжает идти по настилу на тонюсеньких, совсем недавно возведенных фермах. Изрыгая дым, он проходит высоко над ужасной пропастью, наспех изготовленный мост раскачивается от его движения, – и вот наконец остановка.

Поезд в безопасности. Он на твердой земле, по ту сторону горы.

Мятежники вступают на внушающее ужас сооружение, дети плачут на руках у матерей. Люди застывают на месте с каждым порывом ветра, но на ту сторону перебираются все, никто не падает в пропасть.

Среди них какты, обычные люди, одна-две хепри с жукообразными головами, прибившиеся к лагерю бродяги и попрошайки, стайка по-собачьи верных вирмов, но есть и более странные племена – мятежные ллоргиссы и молчаливые хотчи – и многие сотни переделанных любого вида. Среди них кочегары, машинисты и тормозные кондукторы, бывшие клерки, несколько надсмотрщиков, вовремя переметнувшихся к повстанцам, охотники, мостостроители, разведчики и ученые, отказавшиеся покинуть свои лаборатории, проститутки, строители тоннелей, волшебники из простонародья, выявители лжи и низкопробные колдуны, безработные бродяги, копавшиеся в лагерных отбросах, а теперь ставшие вровень с остальными, и сотни путейцев.

Поезд – все их богатство и история. Это их движущийся город, их железный, покрытый смазкой шанс. Они его не упустят. Железный Совет не упустит. Начинается путь Железного Совета.

Он ничем не отличается от того пути, который привел их сюда. Все то же самое. Рельсы и шпалы подвозят, команды рабочих сгружают их на землю, укладывают сначала шпалы, потом подтаскивают рельсы, укладывают их, тремя точно выверенными ударами забивают костыли – раз, два, три. Впереди трудятся бригады землекопов, но на этой бескрайней плоской равнине им почти нечего делать: с немногими выходами породы на поверхность они справляются легко, а с мелкими кучками камней уже не возятся.

Путь тот же и одновременно не тот. Сроки невероятно сжаты. Важность задачи задает невиданный прежде темп. Расстояние между шпалами теперь куда больше: здесь лишь однажды пройдет поезд. Такой путь долго не продержится. Да и не надо. Дорога, которая строится теперь, – это лишь призрак, набросок настоящего пути. Поезд ползет, как ребенок.

Едва он проходит участок пути и почва перестает колебаться под его тяжестью, как рабочие снимают рельсы и шпалы. Мулы волокут их мимо складских и мастерских вагонов, где сложены сотни других рельсов и шпал, мимо дороги и самого поезда, вперед, туда, где день и ночь горят глаза паровоза. Там их сгружают, а потом снова кладут перед поездом.

Мили и мили рельсов и шпал, новых, но неизменных. В них – настоящее и будущее поезда, история оставляет на них шрамы, но, снятые и уложенные вновь, они становятся будущим. Поезд везет собственную дорогу, поднимает ее, переносит и стелет перед собой: не дорога, а короткая лента, один миг пути. Не линия, протянутая во времени, а условный, скоротечный отрезок, возрождающийся под колесами поезда, оставляющий по себе лишь след на земле.

Скорость, с которой они движутся теперь, затмевает все прежние достижения. Одна миля в день была пределом производительности, теперь он превзойден во много раз. Громадная переделанная женщина, одним ударом забивающая костыль, теперь нарасхват, а раньше ее считали уродом и не допускали до работы. Рельсы ложатся и встают, ложатся и снова встают. Они торчат на несколько сот ярдов впереди и позади поезда.

– Жандармы идут.

Иуда отправляется назад с командой разрушителей.

– Хочу попробовать с големом, – говорит он и прикасается к хлипкому мосту, посылает свою силу через металл, как по проводу, создает нежизнь; никто его не слушает. – Я хочу превратить эти рельсы в голема. Хочу передавать приказания по рельсам.

Иуда слышит треск потревоженного железа, которое пытается встать и превратиться в громадную фигуру. Он дрожит. Мощь его недостаточна. Его компаньоны взбираются на шаткий мост и скрываются в тоннеле. Они не делают голема, однако готовят вмешательство.

Иуда возвращается к поезду, который берет курс на Толстоморск. Он поворачивает. Какой-то популярный в народе комитет, собрание уполномоченных или просто слишком громогласная группировка, заседающая на брезентовом верху платформы, руководит рабочими. Они отклоняются от невидимой линии и направляются туда, где ждет легкомысленный город. Под слаженными ударами молотов вечный поезд ложится на новый курс. Иуда помогает рабочим поднять последние рельсы и перенести их вперед. Теперь пути идут в другом направлении.

Вечный поезд идет теперь на западо-северо-запад – в дикую пустыню, где нет дорог, да и самой ее нет на картах. Поезд одичал. Иуда затаивает дыхание.

(Много позже он слышит треск и гул взрывов и думает, что это не выдержал и рухнул плохо построенный мост. Это поезд с жандармами попытался поцеловать собственный хвост и оказался на дне пропасти, погубив людей и военное снаряжение. Иуда вспоминает Масляного Билла с его планом и думает о следах крушения, которыми будет устлано ложе пересохшей речушки. Земля постепенно поглотит поезд и обломки моста, дерево и железо, превратив их в окаменелости.)

Вечный поезд одичал. Железный Совет встал на путь отступничества.

* * *

Весна уже славит лето, а вечный поезд атакуют насекомые, которых Иуда в жизни не видел: одни похожи на фонари из сложенной в гармошку бумаги, другие – на крохотных монахов в капюшонах. Их сок красен, как кровь.

Иуда тянет рельсы. Он поднимает их с земли, разрывая связь с прошлым. Позади него все, кто крутился вокруг поезда, занимаются неожиданно нашедшимся для них делом. Заступами они разрывают землю там, где лежали пути.

Но это плохая маскировка. Поезд не может пройти, не оставив следа. Еще много лет земля будет наращивать новую кожу, а горные кролики и лисы перечеркивать своими тропами колеи, много лет будут лить дожди и дуть ветры, прежде чем полностью заживет шрам, оставленный вечным поездом.

Столько еще работы впереди. Бегство – непростая штука.

Несколько миль в день. Многоразовые рельсы сворачивают то в одну сторону, то в другую, обходя препятствия: небольшие озера, отдельно стоящие скалы. Бригады землекопов засыпают мелким камнем провалы в земле. Пыльный след тянется за поездом. Вот он достигает редкой рощицы, которая, кажется, жила в ожидании железной дороги, и там происходит собрание Железного Совета.

– Нам необходимо планирование. Нам нужны разведчики, охотники, нам нужна вода. Нам надо наметить маршрут.

– И куда же мы пойдем?

– Братья, братья…

– Какой я тебе брат! – раздается женский голос.

– Ладно, черт тебя дери, пусть будут сестры! – И все смеются.

– Сестры, сестры…

– Все вы знаете, что они на этом не успокоятся. – Это говорит Узман, и все стихают. – Это не шутка… Мы в опасности… Братья… сестры… Мы пошли против Яни Правли. Он этого не забудет. На нас будут охотиться и найдут.

Из его трубок вырывается пар. «Ты не хотел, чтобы мы оказались здесь, – думает Иуда. – Ты вовсе не этого хотел. Ты не хотел порывать связь с миром. У тебя была красивая мятежная мечта – вступить в контакт с гильдиями, как будто они могли прийти нам на помощь. Ты и сейчас ее не оставил. Хотя, будь по-твоему, ничего такого не вышло бы».

Узман – хороший человек.

– Дело не только в жандармах. ТЖТ назначит цену за наши головы. Мы украли их поезд. Мы украли дорогу. Думаете, они с этим смирятся? Все до единого рохагийские охотники за головами пойдут по нашему следу. А город? Что вы, черт возьми, думаете, там про нас забудут? – (Стоит тишина, только слышно, как насекомые бьются в стекло фонаря.) – Дорога принадлежит и Нью-Кробюзону тоже, а мы ее украли. Думаете, они дадут переделанным уйти и спокойно жить в диких землях? Милиция наверняка уже ищет нас. Милиция… У них есть дирижабли. Они будут искать нас с воздуха. Черт, думаете, они дадут нам отсидеться где-нибудь и построить идиллическое царство беспределов? Они пригонят поезд назад, набив его нашими головами. Не получится у нас найти себе маленькую долину ни в десяти, ни в тридцати, ни даже в ста милях отсюда. Если бы можно было… но нам надо бежать. Нам надо убежать. Дайте мне чертову карту. Вы что, не понимаете, что мы сделали? Чем мы стали?

Нестройная масса переделанных. Город для них, для их друзей из числа ксениев и свободных людей. Для воров и убийц, насильников, бродяг, казнокрадов и лжецов.

– Вы как деревяшки, – говорит Узман, не скрывая внезапного удивления. – Куски дерева, над которыми поработал божественный нож.

Они моргают и смотрят на него, стоя в тени угнанного ими поезда.

Лишь на три дня отклонившись от запланированного маршрута, Железный Совет оказывается в местах, которых нет на карте. Чуждые земли окружают их. Имя им – Срединная Дуга. Они в диких землях Рохаги.

Наиболее разумных вирмов отправляют исследовать обширные пустые пространства, от которых у этих мелких городских тварей кружится голова. Им дают задание – разыскать отставших охотников и водоносов с телегами, ушедших на поиски воды. А также разведчиков: возвращаясь к своим, те пойдут туда, где был когда-то тоннель, но не обнаружат ничего, кроме следов гигантского побоища. Оглядев гниющие на солнце трупы жандармов, они не смогут понять, что случилось с их поездом. Поэтому вирмы должны собрать всех затерявшихся посланцев Совета.

Дела идут. Беглецы находят источники воды и наполняют ею целый вагон, предварительно замазав в нем щели. Приводят в порядок орудийную башню, заклепав и заварив в ней все дыры, – становится похоже на то, что было. Переделанные поспешно усваивают новые знания; под руководством оставшихся ученых они учатся чертить карты.

– Куда мы идем?

Ночами беглецы играют на банджо и дудках, сигнальный колокол поезда превращается в литавры, паровой котел – в барабан. Женщины и мужчины снова ложатся вместе. Иногда на закате пяльницы Иуда ходит за облегчением на бессловесные мужские встречи, но однажды он ложится с Анн-Гари, и они ласкают друг друга искренне и нежно.

Местность постепенно становится неузнаваемой, и это восхищает Иуду. На шестой день существования Совета отрезок дороги длиной в милю глотает собственный хвост и движется дальше, а поезд въезжает в фантастический мир синих суккулентов, где на него сразу обрушивается лето. И тут откуда ни возьмись появляется отряд жандармов и охотников за головами.

Но они сильно недооценивают Совет. Их всего тридцать, людей и ксениев, на них куртки из растрескавшейся от жары кожи – утыканные шипами, они превращены в оружие. Со знаменем ТЖТ жандармы выходят из зарослей цвета синяка. Мелкие твари вроде суетливых грибов прыскают от них в разные стороны.

Жандармы открывают стрельбу и кричат в рупоры:

– Сложить оружие! Нарушители закона, сдавайтесь!

Неужели они думают, что Железный Совет так легко напугать? Иуда почти благоговеет перед такой глупостью. Двенадцать из тридцати тут же убивают, остальные уносятся прочь.

– За ними, за ними, в погоню! – кричит Анн-Гари, и самые быстроногие из переделанных срываются с места, держа оружие наперевес. – Они знают, где мы!

Но убить удается всего шестерых. Остальные убегают.

– Мы обречены, – говорит Узман; с тех пор как они оторвались, поезд не прошел еще и ста миль. – Они вернутся за нами.

Беглецы расставляют ловушки – бочонки с порохом, сложного состава батареи и запальные шнуры. Поезд направляют между двумя каменными выступами, и геомаги вместе с оградомагами врезают в каменные стены иероглифы и оставляют заряженные батареи – так, чтобы вес повозки с жандармами заставил камень растечься холодной магмой и затвердеть, как только авангард преследователей увязнет в ней. Таков план.

Иуда устраивает голем-ловушки. Батареи и соматургические турбины его собственной конструкции устроены так, что упавшее дерево, куча костей, груда земли или выброшенные обломки шпал встанут и будут драться за Железный Совет.

Ночами он обходит беглую железную дорогу в компании Анн-Гари и Узмана; несмотря на взаимные нападки, они не могут друг без друга. Стратег и визионер. Жизнь в вечном поезде не затихает и ночью. Вовсю работают мастерские. Переделанные чинят те кремневые ружья, которые еще можно починить, и производят новое оружие. В горнах они переплавляют отслужившие свое рельсы на панцири и тесаки. Свой город на колесах они превращают в машину войны.

– Уже недолго осталось, – говорит Узман. – Настанет время, когда нам, возможно, придется бросить поезд и бежать.

– Нельзя, – отвечает Анн-Гари. – Без поезда у нас не станет ничего.

Группа лидеров в служебном вагоне склоняется над так называемыми картами: они составлены в основном по легендам, да и то отрывочным. Столы черного дерева и стены с инкрустацией изрезаны и покрыты граффити еще с первых дней мятежа, когда упившиеся повстанцы упражнялись в дикарских искусствах.

– Вот это. – Узман тычет пальцем в карту. – Что здесь?

– Трясина.

Палец Узмана движется дальше.

– Неизвестно.

– Солончаки.

– Каменные осыпи.

– Неизвестно.

– Угольные шахты.

– Неизвестно.

– Дымный камень. Колодец с дымным камнем.

Узман грызет костяшки пальцев и смотрит в окно. За окном члены Совета тащат рельс с одного конца краденой дороги на другой.

– Есть у нас метеомаги?

– Девчонка по имени Тома. – Кто-то качает головой. – Высвистывает ветер, чтобы посушить платье, ничего серьезного, так, салонный фокус…

– Нам нужен человек, способный поднять бурю…

– Нет, – вмешивается один из исследователей. Это юноша, который отрастил бороду и щеголяет в пропитанной потом рабочей робе. Он качает головой. – Я знаю, что вам нужно. Ты думал прорваться через дымный камень?

– Не надо. Ты видел, что было с Малком, когда его зацепило? Он чуть не умер. Да ты сам видел.

– Но есть же наверняка способ понять, когда оно начинается…

Молодой человек пожимает плечами.

– Давление, – отвечает он. – Трещины. Что-то вроде извержения гейзера. – Он снова пожимает плечами. – Мы осмотрели все это, когда попались. Слишком сложно.

– Но можно же предсказать…

– Да, можно, но, Узман, сам подумай. Эти карты – сплошные догадки. Мы в Срединной Дуге. А о ней нам точно известно лишь одно. – Его палец скользит к верхнему краю карты; вагон качает. – Видишь? Вот это?

Его палец упирается в участок, заштрихованный красным. В двухстах милях от поезда, меньше месяца пути при нынешнем сумасшедшем ритме. Участок примыкает к колодцу с дымным камнем, если старые картографы не ошиблись и дымный камень тут действительно есть.

– Знаешь, что это?

Конечно, Узман знает. Да и все остальные тоже. Это какотопическое пятно.

– Ты же не поведешь нас к пятну, Узман?

– Я никуда не могу вас повести. Совет сам решает, куда он пойдет. Но я говорю вам, что это единственный шанс. Решайте, хотите вы этого или нет. Если нет, то я останусь с вами и буду сражаться – и мы все погибнем.

– Но это же пятно.

– Нет, мы не пойдем через само пятно. Только по краю. Через его окрестности.

Вид у Узмана еще тот. Он стоит и кажется блестящим. Он вспотел от жара собственных трубок и ест уголь. Его губы стали черными.

– Через пятно мы не пойдем. Нам надо пересечь равнины дымного камня…

– Если они там есть.

– Если они там есть. Нам надо пересечь равнины дымного камня, а за ними лежит окраина какотопической зоны. Даже если они пойдут через камни, то в зону – никогда.

– И ты даже знаешь почему, верно, Узман? По очень веской причине.

– У нас нет выбора. Нет, это не так. Мы можем бежать. Бросить поезд здесь и податься в беспределы. Или сохранить его. В нем наш пот. Это наша дорога. Но если мы хотим его сохранить, то должны решиться на это. Мы должны уйти далеко отсюда, или мы погибнем. Поэтому нам надо на запад. А что на западе? – Он тычет пальцем в карту. – Какотопическая зона. Нам надо пройти по самому ее краю.

В голосе Узмана звучит что-то похожее на мольбу.

– Люди заходили туда и раньше. Ничего с нами не случится. Нам ведь надо. – Он умоляет. – По самому краешку.

Он открылся полтысячелетия тому назад – разлом, сквозь который в мир хлынул мощный поток смертельно опасной злокачественной энергии, известной как Вихревой поток. Силы, превосходящей всякое понимание. Люди вблизи от разлома могли превратиться в крысоподобных стеклянных тварей, а крысы – в демонов, или неестественные звуки, или ягуаров, а деревья – в невозможные мгновения, в невероятные фигуры. Там рождались чудовища. Земля, воздух и само время были там больны.

– Да какая, в общем-то, разница, – говорит кто-то. – Метеомагов у нас все равно нет, и вызывать элементалей никто не умеет, а без хорошего постоянного ветра через дымный камень все равно не пройти.

Иуда облокачивается на стол; челка пляшет у него перед глазами. Он разглядывает чернильный ландшафт.

– Ну что же, – говорит он. – Ну что же…

Соматургия, големетрия предполагают вмешательство. А для превращения неожившей материи в служанку необходимо убеждать, нашептывать. Только так можно создать жизнь.

– Ну что же.

«Я могу сделать голема из воздуха, – думает Иуда. – Это будет клочок воздуха в воздухе. Он побежит вместе с нами. Воздух будет бежать сквозь воздух».

Это отнимет у него все силы. Но Иуда знает, что сможет провести их сквозь дымный камень.

Иуда уверен, что они согласятся.

* * *

Он идет бок о бок с Узманом, рядом с ними шагает голем. Все трое давят ногами сочные стебли. Странная это тройка: переделанный пускает пар из пронзающих его труб; борода высокого костлявого Иуды развевается, точно кусок грязной ветоши; голем переставляет невидимые ноги. Поезд едва заметно скользит вперед.

В небе висит луна цвета топленого жира, точно незаживающая рана в ночи. Позади, насколько хватает глаз, Иуда видит поезд, поезд и поезд: извергая дым, он бьет в сигнальные колокола и лязгает колесами, будто оркестр люмпенов. В полумиле перед ним переделанные кладут рельсы, а еще дальше команды землекопов наскоро выравнивают местность. Позади состава рабочие разбирают дорогу на части, а за ними тянется процессия, похожая на вереницу пилигримов.

Иуда повсюду видит город. Этому его научил Нью-Кробюзон. Наблюдая, как поезд огибает похожий на хлебную горбушку пригорок, он видит изгиб Вара, каменную набережную, вдоль которой выстроились пакгаузы. При виде накренившегося дерева ему вспоминается пьяный житель Нью-Кробюзона, привалившийся к стене под таким же углом.

«Мы не властны над собственными воспоминаниями, – думает Иуда, – не мы выбираем, что нужно запомнить». Даже теперь, став гражданином святилища на колесах, он все равно носит с собой Нью-Кробюзон.

– Дымный камень нас не спасет, – говорит Узман; вечный поезд отвечает ему вздохом. – Милиция пробьется через него или перелетит по воздуху. Не дымный камень, а какотопическое пятно. В нем наше спасение.

На следующий день жандармы совершают вылазку и убивают пятьдесят повстанцев прежде, чем кто-либо из переделанных успевает схватиться за оружие. Вирмы визжат, что в них стреляли. На своем диком наречии, изобретая на ходу грамматические правила, они рассказывают о виденном и расправляют кожистые крылья, показывая дырки от пуль.

Жара. Перед ними новый отрезок пространства – нагорье с хорошей жирной почвой.

– Кто это такие? – (Возникает паника.) – Кто-то преследует нас!

Животные бегут вровень с поездом, покусывая его за колеса. Нет, это не животные, потому что они то и дело тают, меняют форму и отрываются от земли, а еще через них проходит свет. И пули тоже, не производя никакого действия.

Иуда испуган, но страх покидает его, и он с растущим удовольствием начинает наблюдать за тварями. Они исчезают и появляются снова всякий раз, когда поезд продвигается еще чуть-чуть.

Это демоны движения. Они не атакуют, а забавляются. Игривые, как дельфины, они выныривают из-под земли и кувыркаются вместе с колесами. Они поглощают их ритмичный стук, бесконечное «чу-чух, чу-чух». Тысячелетиями демоны питались лишь легкой поступью охотников да зверья, а теперь упиваются тяжелым звоном металла о металл. Принимая незаконченные формы лис и скальных крыс – единственных животных, которых они видели, – демоны постепенно тают на глазах. Они изучают пришельцев и через несколько часов, к восторгу путейцев, уже неумело копируют людей и кактов.

– Глянь, глянь, это же ты, толстая башка, как есть ты.

Веселые твари появляются вновь и бросаются к колесам, чтобы поесть еще. Стоит обитателям поезда сойти на землю, как демоны начинают виться вокруг их ног, пожирая эхо шагов. Одна женщина пускается в пляс, и воздух вокруг нее вскипает от демонов, то видимых, то невидимых, которые экстатически наслаждаются ее поступью. Вскоре едва ли не все обитатели поезда – переделанные, бывшие шлюхи и даже стряхнувшие с себя суровость какты – высыпают наружу и начинают выплясывать кто во что горазд. Они скачут, прыгают, пританцовывают, гримасничают и бьют в ладоши. Демоны, переливаясь в солнечном свете, вьются у их ног. Начинается соревнование: чем сложней и ритмичней коленца, тем больше пищи для демонов.

Солнечные лучи принимают цвет высушенной ими травы. Иуда улыбается, глядя на поезд, танцоров и демонов. Что-то почти пасторальное, похожее на праздник урожая видится ему в этой процессии, ползущей вдоль поезда, который рывками движется между кустиков жесткой степной травы и пересохших ручьев вперед, к землекопам, которые прокладывают ему путь, точно идолопоклонники жертвенному животному. Словно укрощенного зверя, они тянут его на железном поводке рельсов, а по обе стороны внезапно усмиренного железного коня сотни жрецов ликуют, взметая в воздух летнюю пыль. Вокруг их лодыжек морской пеной вскипают демоны-кинетофаги. Иуда задумывается об энергии, которую они извлекают из ритма. Магия пульса. Какая странная питательная энергия скрыта в повторяющихся звуках.

Иуда смотрит и чувствует, что любит Железный Совет. Он ставит треногу. Гелиотипист из него никакой, но сейчас, глядя через видоискатель на приплясывающие ноги, ползущий поезд, косые солнечные лучи, Иуда знает, что снимок у него получится. Разумеется, после проявки в крошечной темной комнате снизу будет видна лишь расплывчатая масса демонов и мелькающих ног, но зато сам поезд, тела танцоров и улыбки на их лицах выйдут отчетливыми. Иуда запечатлеет все это в коричневых красках, сохранит для будущего, как некогда копьеруков и их песню.

С востока движется аэростат. Он приближается к ним, слегка подскакивая, точно толстый хищник.

Хулиганы вирмы вопят и на лету осыпают его отборными ругательствами. На фоне кожаного левиафана они кажутся соринками; и все же им удается слегка раскачать гондолу. Иуда слышит приглушенные звуки, похожие на треск хлопушек, и вирмы бросаются врассыпную: должно быть, в них стреляли. Затем они ныряют в воздухе. Разом сложив крылья, они камнем летят к земле, метя в поезд, и тут же раздается громкое «кхе», словно кто-то откашлялся; из окон аэростата летят стекла и валит черный дым.

– Есть, – говорит Узман.

Дирижабль накреняется. Черный пороховой дым клубами валит из его подбрюшья. Но он еще сможет добраться до Нью-Кробюзона или своей базы за горизонтом, где ждут приказа передовые отряды милиции. И где стоят другие воздушные суда, целый воздушный флот с бомбами наготове, с окнами такой толщины, что их не пробить горшком с зажигательной смесью.

Нью-Кробюзон нашел их. В ту ночь Совет устраивает собрание, и то, что происходит на нем, нельзя назвать даже хаосом. Идеи, одна бредовее другой, сыплются как из рога изобилия. Все кричат. Женщины, которые раньше были шлюхами, посылают Анн-Гари говорить от своего имени.

Находят их и другие. Люди идут из степей. Весть о Железном Совете распространяется с особыми песнями, по которым можно вычислить, где он. Эти песни передаются из уст в уста, привлекая обездоленных и тех, кто вне закона.

Беспределы. Небольшое племя. Беглецы из Нью-Кробюзона, давно живущие на свободе. Их вожак – человек с бесполезными тараканьими усиками вместо рук. Есть мужчина с прорезиненными клешнями, еще один – с мордой крокодила, и огромная шавка с хорошенькой женской головкой, а тело у нее кобелиное. Судя по шкурам, в которые они одеты, и украшениям из просверленных камешков и звериных жил, а также по цвету кожи, принявшей оттенок темного дерева или чая, Иуда заключает, что они пустились в бега много лет назад.

– Мы про вас слышали, – говорит один из них; он и его семья разглядывают поезд, они не смотрят ни на стражу, ни на Иуду, ни на его голема из обглоданных птичьих костей. – Говорят, вы идете на запад. Вокруг света… Еще говорят, – продолжает он, – вы новую жизнь строите. Подальше отсюда. Мы пришли спросить… – Тут он умолкает. – Мы спросить хотели… – снова начинает он.

На что уполномоченный Советом Иуда кивает:

– Да, мы возьмем вас с собой.

Кочевники без числа. Беглецы и преступники. Жители степей и случайные встречные: безмолвные боринатчи, огромными скачками несущиеся вровень с поездом, даже одинокий гаруда, спустившийся с небес и назначенный командиром над крикливыми вирмами. Железный Совет принимает всех.

Крутые беспределы и храбрецы боринатчи, заключив неправдоподобное перемирие, с угловатой грацией проносятся вдоль поезда, окружают его со всех сторон. «Это наша защита, – думает Иуда. – Они пришли, чтобы пожелать нам удачи. И помочь».

Еще трижды случаются молниеносные кровопролитные нападения охотников за головами. Стрелки скрываются прежде, чем беглецы успевают отомстить.

– Это ничего, – говорит Узман Иуде. – К нам приходит больше народу, чем они убивают.

Ночью, в свете прожекторов, он выступает перед толпой. Анн-Гари поддерживает его, и, хотя кочегары и машинисты жалуются, что запасы угля убывают с каждым днем, хотя рабочие выбиваются из сил, Совет решает ускорить продвижение. Теперь пути кладут ночью и днем. Мужчины и женщины, бесчувственные от усталости, видят сны между двумя взмахами молота.

Железная дорога пожирает милю за милей. В темноте скалы шарахаются от движущихся паровозных огней, точно пытаясь убежать. Насекомые и твари размером с насекомых своими телами выбивают ритм на стеклах фонарей, вспыхивая крохотными факелами, когда попадают внутрь. Цепь тусклых огней – поезд – растянулась на ночной равнине.

* * *

Ландшафт вокруг навевает тревогу. Совет в напряжении. Новички становятся козлами отпущения, их обвиняют в шпионаже. Сердитый, обезумевший от страха мужик едва не забивает одного новичка-беспредела насмерть, но Иуда и еще несколько человек вмешиваются и сначала уговорами, а потом кулаками убеждают его отпустить жертву. Однако никому не приходит в голову, что мужик-то, может, прав и среди них есть шпионы.

На краю равнины возникает то, что они ищут. Горы дымного камня. Их неподвижные силуэты сначала видны нечетко, потом яснее. Выслан отряд – проложить тропу сквозь твердый туман.

Вечный поезд превращается в крепость. Его деформированная орудийная башня щеголяет новыми железными заплатами. Никто не ходит без дубинки, многие заостряют их и превращают в копья с каменными наконечниками, приделывая к древку петли. У многих ружья – примитивные и нестандартные. Совет ждет.

Тварь внутри Иуды заворочалась снова, и он знает, что, хотя время еще не пришло, скоро ему предстоит покинуть Совет.

Поезд идет мимо отрогов дымных гор. Пейзаж становится похож на тревожный сон: повсюду твердые, как базальт, клубы застывшего дыма и сгустившихся облаков, по которым шныряют выносливые горные твари. Кое-где стоят каменные плюмажи и фонтаны: это гейзеры, застывшие в момент извержения. Железная дорога проходит мимо них, через сольфатары[8]8
  Сольфатары – струи сернистого и сероводородного газов с температурой от 100 до 300 градусов Цельсия, выделяющиеся из трещин земной коры в вулканических районах.


[Закрыть] вырвавшихся наружу газов.

Землекопы Железного Совета взрывами проложили проход. Вот почему изящные силуэты застывшего дыма соседствуют с грубой простотой рваных краев.

Чаще всего попадаются волны камня, но есть и слегка спиралевидные колонны, вершины которых напоминают жгутики: здесь газ вырывался наружу при очень спокойной погоде. Поезд ныряет в арки, образованные порывами ветра, которые приподнимали расплавленный камень над землей.

Дорога ползет вперед, пути кладут и поднимают снова. Прекрасный и неземной пейзаж лишает покоя. В любую минуту под ногами может открыться провал, а вырвавшийся из него туман заполнить легкие – и человек будет умирать в неподвижной агонии. Никто не разводит огонь, не варит еду. Лишь внезапными рывками движется вперед поезд, стараясь побыстрее оставить позади дым из своих труб: он не должен отвлекать. Иуда ждет, готовый выпустить воздушного голема. Любой камень, который пробыл скалой час или тысячу лет, может внезапно снова превратиться в дым.