Читать книгу "Железный Совет"

– Нет, нет, нет.

Многие проходчики и путейцы напуганы освобождением переделанных. Никто не знает, кто это сделал и как. Кто-то украл ключи, и все зашевелилось в поселении кандальников (хотя не все вышли на волю, некоторые по-прежнему льнут к своим цепям).

– Не для того мы здесь. Не для того все было. – Проходчик кричит Шону Саллервану, не желая разговаривать ни с Анн-Гари, ни с главой переделанных, разминающих конечности. – И я не хотел, чтобы того мальчишку избили, потому что он ничего не сделал, но это же глупо. Что вы, черт возьми, затеваете? А? Мы уже…

Проходчик бросает взгляд на переделанного, который, помаргивая, смотрит на него. Его слегка передергивает.

– Ты только не обижайся, мужик. – Теперь он обращается к переделанному. – Слушай, не мое это сраное дело. Ты же видел, мы больше не дадим им избивать вас просто так. Но ведь вам нельзя, вам надо вернуться, это… – Он тычет пальцем в орудийную башню.

Но поздно. Осада началась, наступила странная тишина.

– Черт возьми, люди погибли, – говорит проходчик. – Они погибли, их нет больше.

Парень с тараканьими ногами погиб. Других переделанных скосили пули. Одного какта раскроило летящей доской. Кучей лежат трупы жандармов, изувеченные тяжелыми молотами, заостренными кольями и другим эрзац-оружием дорожных рабочих. Отупевшие от горя провожатые толпятся у могил.

Возвращаются охотники. Проститутки сидят на скалах в забытой богами сердцевине мира и смотрят на поезд. Кочегары и тормозные кондукторы волнуются, когда ошалевшие от свободы переделанные набиваются в кабину паровоза и тянут за рычаги, а те, которые снабжены собственными котлами, поворовывают кокс. Люди озадаченно бродят туда-сюда и спрашивают друг у друга, что происходит. Они смотрят на солнце, смотрят, как покачиваются мертвые стволы, и ждут, когда кто-нибудь возьмет власть.

Ими владеет особого рода беспокойство – кругом такая тишина, но ясно, что долго она не продержится. Жандармы захватили огневую точку и примыкающий к ней вагон; остальные под контролем переделанных. Жарко; скрежещет, вращаясь, орудийная башня.

Вольнонаемные видят в Саллерване с Толстоногом вождей переделанной толпы, но рядом с ними стоят Анн-Гари и пронизанный трубками мужчина, которого, как выясняет Иуда, зовут Узман.

– Веди своих парней обратно. Что они тут делают? – говорит переговорщик от рабочих. Он указывает на башню. – Смотри, что там готовится. Против тебя. Короче, вот наши требования. Ты заводишь своих обратно, нам платят зарплату, и никто не будет наказан…

Он обращается к Шону, но отвечает Узман.

– То есть вы получите деньги, а мы должны отдать обратно его? Поезд?

Он смеется, и становится ясно, что предложение свободных – чистое безумие. Те хотят, чтобы переделанные добровольно отказались от свободы! Узман смеется.

– Мы еще не решили, что будем делать дальше, – говорит он. – Но мы решим.

Все кричат, как на уличном митинге: жандармы в башне спорят между собой, переделанные доказывают что-то переделанным, укладчики, механики, проходчики – все бранятся. Из орудийной башни доносятся звуки: там над чем-то работают. Забастовщики наблюдают из-за баррикад. Луна в небе расколота на две почти ровные половины: темную и светлую. Она убывает. При лунном свете, а также в лучах прожекторов и фосфорном свечении заклятий мужчины и женщины вечного поезда собираются на сходку.

– Мы не можем просто ждать, – говорит Толстоног. – Люди уже бегут. Одни боги знают, сколько жандармов сбежало – лошадей почти не осталось. Дрезин тоже. А ведь это не просто надсмотрщики убегают, Узман. Мы должны принудить их сдаться.

– Зачем? – открывает рот Анн-Гари; тварь внутри Иуды начинает шевелиться. – Зачем нам это? Чего ты хочешь от них, хавер? Они ничего не могут нам дать. Сейчас они просто напуганы, потому и сидят в башне, но когда им придется выбрасывать дерьмо наружу, вот тогда они и откроют пальбу.

Эти четверо говорят на повышенных тонах. Толпа медленно поворачивается к ним.

– Нам надо выдвинуть требования, – говорит Толстоног. – Они приведут подкрепление. К тому времени наши требования должны быть готовы.

Вмешивается Шон:

– Какие требования? Освободить проклятых переделанных? Никогда этого не будет. Признать новые гильдии? Чего именно мы хотим?

– Надо придумать, – отвечает Толстоног. – Надо послать в Нью-Кробюзон своих гонцов, пусть они поговорят с тамошними гильдиями и выработают совместные требования. Если мы сможем заручиться их поддержкой…

– Ты бредишь. Разве они пойдут на это? Ради нас? Нет, нам самим надо взять ситуацию в свои руки. Отныне это все наше, – говорит Узман.

Раздаются свист и проклятия в адрес переделанных. Анн-Гари кричит; она так взволнована, что ее загадочный акцент снова становится заметен.

– Заткнись, – говорит она оратору. – Не проклинай переделанных, сам от этого лучше не станешь. Зачем мы здесь? Вы дрались. А вы, – она оборачивается к проходчикам, – забастовали. Из-за нас. – (Сопровождающие ее проститутки кивают.) – Но почему вы дрались с жандармами? Потому что они, вот эти самые переделанные, не сорвали вашу забастовку. Не сорвали. Ради вас они выдержали побои. Ради того, чтобы ваша забастовка продолжалась. И ради нас. Ради меня.

Анн-Гари протягивает руку к Узману, хватает его и притягивает к себе; тот молча, хотя и удивленно, поддается. Девушка целует его прямо в рот. Он переделанный, это небывалое нарушение приличий. Все вокруг возмущены, шокированы, но Анн-Гари кричит во весь голос:

– Переделанные забастовали ради нас, чтобы вас не сломили. Мы бастовали против вас, а вы – против нас, но переделанные – они за всех нас, дураков. И вы это знаете. Вы сражались за них. А теперь их же презираете? Это они спасли вашу чертову забастовку, да и нашу тоже, хотя мы и бастовали друг против друга. – И она снова целует Узмана; одни проститутки в ужасе, другие в восхищении. – Говорю вам, если кто-нибудь и заслуживает службы в кредит, то это чертовы переделанные.

Ближайшие к Анн-Гари и самые воинственные проститутки нарочито стараются прикоснуться к Узману.

– Мы должны заручиться поддержкой! – кричит Толстоног.

Но его никто не слушает. Все слушают Анн-Гари. Иуда делает из пыли голема.

Уже глубокая ночь, но почти никто не спит. Голем Иуды выше его самого, его скрепляют масло и грязная вода. Старик, объявивший себя пророком паука, стоит за спиной Анн-Гари и выкрикивает какие-то туманные похвалы ей, пока девушка спорит с Толстоногом.

Со стороны поезда к ним приближается жандарм, размахивая белым флагом.

– Они хотят поговорить, – говорит женщина на хитиновых колесах.

– Подождите! – кричит он на ходу. – Мы хотим покончить со всем этим. Хватит взаимных обвинений. Мы замолвим за вас слово перед ТЖТ, выбьем у них денег. Никто не останется внакладе. И с вами, переделанные, мы можем договориться. Может, вам скостят срок. Мы обо всем договоримся. У нас масса возможностей.

Радостный гнев освещает лицо Анн-Гари. Парламентер шарахается от нее, но та устремляется мимо него к поезду, а за ней мчатся переделанные, Толстоног, Узман и Иуда, который на ходу шлепает своего голема по заду, точно младенца, и тот, разбуженный заклятием, мчится за ним. Те, кто видит голема, от изумления разевают рты.

Толстоног кричит Анн-Гари:

– Постой, подожди, куда ты? Подожди же!

Узман тоже что-то кричит, но, пока осаждающие поезд переделанные прячутся за частоколом, Анн-Гари останавливается прямо перед башней. В руках у нее ружье.

Узман с Толстоногом кричат на девушку, но она продолжает шагать по ничейной земле перед поездом. Только голем Иуды следует за ней. Башенное орудие поворачивается к Анн-Гари. Она неловко вскидывает ружье. Кроме фигуры из масла и грязи, возле нее никого нет.

– Никаких сделок с вами, ублюдки! – кричит она и спускает курок, невзирая на то что пули не могут пробить броню.

Гремит выстрел, переделанные бросаются к ней на выручку, с башни доносится голос капитана, он что-то приказывает своим людям: Иуде не разобрать, это «Не стрелять» или «Огонь!». Он велит голему прикрыть собой Анн-Гари, и тут же раздается одиночный выстрел, а следом начинается целая ружейная канонада.

Все, кроме голема и Анн-Гари, бросаются на землю, повсюду крики и кровь. Выстрелы прекращаются. Трое валяются на земле. Остальные, в основном переделанные, но и нормальные тоже, зовут на помощь. Анн-Гари молчит. Плотная субстанция голема изрешечена пулями.

– Нет, нет, нет! – кричит капитан. – Я не…

Но переделанные не ждут. Они кричат. Кто-то оттаскивает Анн-Гари назад. Иуда видит ее лицо, ее улыбку, и он чувствует, что улыбается сам.

Начинается маленькая война.

– Что ты делаешь?! – визжит Толстоног на Анн-Гари, но его вопрос уже не имеет смысла.

Жандармы, вольнонаемные, проститутки и переделанные вступают в общую потасовку, но понемногу дело проясняется: с одной стороны – переделанные и их друзья, с другой – жандармы и все, кто не приемлет неистового восторга освобожденных. Иуде страшно, но он ни на миг не жалеет о рождении этого буйного ребенка.

Переделанные атакуют башню, вооружившись мушкетами, самодельными бомбардами и собственными конечностями-молотами. Они обстреливают башню камнями и кусками рельсов, которые со звоном отскакивают от брони. Рядом с Иудой – человек с наростом из клешней краба на подбородке; внезапно он падает, сраженный пулей жандарма. Иуда отправляет своего голема в обход башни, и земляная плоть того крошится от пуль.

Он не слышит выстрела тяжелого орудия у себя над головой. Просто перевернутая двуколка, между колесами которой залегли люди, вдруг становится огненным столбом, из которого во все стороны летят острые, как ножи, осколки дерева и брызжет кровь, а в следующий миг на ее месте уже дымится обугленная воронка. Иуда мигает. Он видит обломки. Он видит, что потемневшее существо, ползущее к нему и оставляющее влажный улиточий след, – это женщина, чья обожженная кожа покрылась копотью, словно по сырому мясу пошла черная паутина трещин. Иуда удивляется, почему женщина молчит, хотя у нее горят волосы, – но тут же понимает, что это он ничего не слышит. В ушах звенит. Орудийный ствол, как вальяжный курильщик, выпускает кольцо дыма.

Башня поворачивается. Мятежники – переделанные, проститутки и примкнувшие к ним вольнонаемные – бегут прочь.

Иуда встает. Медленно. Делает шаг, его голем тоже. Орудие поворачивается рывками – видимо, механизмы плохо смазаны. Голем прижимается своим грязным телом к товарному вагону. Карикатурно подражая движениям Иуды, он подтягивается на руках и влезает на крышу, оставляя на стене жирный отпечаток.

Орудие на башне стреляет снова. Снаряд пронзает облако жирного дыма, и в нескольких ярдах от башни часть полотна встает дыбом, люди летят с него в разные стороны. Ставя ноги на выступы и в пазы, голем карабкается на башню. Даже стволы ружей, из которых целятся в него жандармы, он использует как ступени и поручни. С безразличием к себе, невозможным для существа мыслящего и чувствующего, он лезет наверх, теряя по дороге куски плоти, уменьшаясь в размерах, и достигает цели, несмотря на палки и заостренные колья, которые пронзают его гравийно-грязевое тело и отнимают силы, несмотря даже на потерю обеих ног, которые падают на броню двумя бесформенными кучками, точно испражнения. Орудие разворачивается, и по команде Иуды голем засовывает в его ствол руку.

Ствол доходит ему как раз до плеча. Орудие заткнуто заговоренной грязью, из которой состоял голем. Раздается выстрел, и пушка странно дергается, точно поперхнувшись снарядом. Ствол разносит на куски, голем превращается в дождь из грязи. Дым и пламя вырываются наружу, башня содрогается, ее верхушка вспыхивает мрачным светом и раскрывается, не выдержав брутального напора, точно с силой разжатый кулак.

Клубы едкого дыма рвутся вверх, и вместе с градом осколков из башни выпадает убитый. Остов пушки бесцельно вертится. Иуда весь заляпан останками голема. Мятежники радостно кричат. Он их не слышит, но видит.

Повстанцы захватывают поезд. Жандармы выбрасывают ружья и выходят наружу, окровавленные, с обожженными, слезящимися глазами.

– Нет, нет, нет! – кричит Узман; он ест уголь, его бицепсы играют.

Толстоног, Анн-Гари и еще несколько человек, которых Иуда уже узнает в лицо, пытаются остановить избиение, когда оно становится слишком похожим на убийство, отбирают ножи. Люди кричат, но уступают. Жандармов сажают на цепь там, где раньше сидели переделанные.

– Что теперь?

Эти слова Иуда слышит повсюду, куда бы ни пошел.

Теперь поезд принадлежит переделанным. Они мастерят флаги для своей внезапно обретенной родины и размахивают ими с вершины взорванной башни. Никто не ложится спать. Надзиратели скрываются в пустыне, а с ними уходят многие вольнонаемные и некоторые проститутки.

– Ради всех богов, пошлите сообщение в город, – говорит Толстоног. – Нам надо наладить связь, – добавляет он, и Узман кивает.

Вокруг них толпятся другие вожди нежданного бунта: они спорят до хрипоты, хоть им и не хватает слов, принимают решения.

Анн-Гари обращается ко всем:

– Нельзя поворачивать, назад мы не пойдем, только вперед.

И она показывает на пустыню.

Восставшие выбирают посланцев. Гонцов. Среди них – переделанный с железными ногами на паровом ходу; растопырившись во все стороны, они со страшной скоростью вносят его на вершину любой горы, в то время как торс болтается над ними, точно безвольный пассажир. Другой – мускулистый мужчина, превращенный в странное шестиногое существо: ниже пояса от его тела отходит шея огромной двуногой ящерицы из тех, которых полуприручили для езды обитатели бесплодной пустыни. Он кажется очень высоким, так как стоит на своих ногах рептилии, вывернутых коленями назад, за ними начинается упругий хвост; когтистые передние лапы у него прямо под человеческим туловищем. Много месяцев он служил разведчиком, возил на себе жандарма с ружьем за спиной.

– Ступайте, – говорит им Узман. – Держитесь поближе к дороге. И подальше от людей. Идите в города. Идите в лагеря рабочих, в Развилку. И, ради Джаббера и дьявола, в Нью-Кробюзон. Расскажите им. Расскажите новым гильдиям. Скажите, что нам нужна помощь. Сделайте так, чтоб они пришли. Если они нас поддержат, если остановят ради нас работу, то мы этот бой выиграем. Переделанных, свободных – всех ведите.

Они кивают и говорят: «Узман», как будто в самом его имени содержится утверждение.

Посланцы уезжают на лошадях, поднимая клубы пыли. Человек-насекомое на паровом ходу мгновенно срывается с места. Узловатый человек-рептилия набирает скорость, скача по ошметкам вересковых зарослей вдоль железнодорожного полотна. Птицы и другие летучие твари наблюдают за ними с высоты. Те, у кого нет крыльев, в ужасе шарахаются в стороны, словно завидевший опасность косяк морских рыб.

Проститутки стали пускать к себе мужчин, но на жестких условиях, без оружия и в присутствии женской охраны. После того как Анн-Гари поцеловала Узмана, некоторые не отказывают даже переделанным.

– В Нью-Кробюзоне такое на каждом шагу, – говорит Анн-Гари. – Нормальные сплошь и рядом трахаются с переделанными. А что, если кто-то попадает на пенитенциарную фабрику, жена от него сразу уходит?

– Ну, в общем, да. Считается, что иначе неприлично.

– Но в городе так делают на каждом шагу, а кроме того, ложатся друг с другом люди, хепри, водяные.

– Верно, – отвечает Иуда. – Но это полагается скрывать. А эти женщины… твои женщины… они же не прячутся.

Анн-Гари смотрит на луну, ждет, пока та пройдет у нее над головой, и наблюдает, как ее последний отсвет тает за скелетом моста.

– Городские гильдии нам не помогут, – говорит она. – Такого, как здесь, еще не было.

На фермах моста под ними движутся факельные огни. Мостостроители вернулись к работе сами, без надсмотрщиков.

– Что ты им сказала? – спрашивает Иуда.

– Правду, – отвечает Анн-Гари. – Объяснила, что нельзя останавливаться. Потому что наступает Переделка.

Через три дня, на восходе солнца, возвращается паровой передел-паук. Он долго пьет и только потом начинает говорить.

– Они идут, – сообщает он. – Жандармы. Их сотни. У них новый поезд.

Это пассажирский поезд особого назначения, объясняет он, с которого сняли всех туристов и искателей удачи, ехавших в глубь континента.

Вольнонаемные почти все разбежались. Но некоторые, хотя и обиженные тем, что их неожиданно уравняли с переделанными, все же стали частью этого нового города, надеясь своими глазами увидеть, что будет дальше. Вместе со всеми они пришли на собрание обитателей поезда, на сходку. Есть среди них и идейные, не хуже переделанных: они входят в команду диверсантов, отправленную разбирать пути позади поезда. А машинисты, кочегары и тормозные кондукторы останутся обучать переделанных.

Они движутся назад через преображенную ими же местность. Та и раньше не была неизменной: жизнь то просыпалась в ней, то замирала. Они проходят там, где земля, когда в нее вгрызались, была каменной, а теперь стала похожа на пятнистую кожу ящерицы, сочащуюся молочно-белой кровью на стыках рельсов. В других местах земля уподобилась книжной обложке, где из нанесенных костылями ран торчат клочья бумаги. Чтобы задержать преследователей, строители убирают рельсы.

Строительство наоборот. Все навыки и умения рабочих служат для того, чтобы разобрать пути, вытащить костыли, унести подальше рельсы и шпалы, разбросать камни. Они перепахивают дорожное полотно и собираются домой.

Но…

– Баррикаду снесли, – сообщают вернувшиеся разведчики. – Рельсы и шпалы привезли с собой. Пути кладут заново. Через три дня жандармы будут в лагере.

В тоннеле горит свет; идет строительство.

– Что вы делаете? – спрашивает Иуда.

– Заканчиваем тоннель, – отвечает Анн-Гари. – И мост. Осталось совсем немного.

Ее влияние растет. Анн-Гари и больше, и меньше, чем вождь, размышляет Иуда: она личность, в которой сконцентрированы разнообразные желания и жажда перемен.

В темных влажных недрах люди вгрызаются в последние ярды камня. Иуда смотрит вниз, на мост. Новодел кажется ему смехотворным: ненадежное кружево из металла и дерева, на скорую руку брошенное поверх настоящей конструкции. Всего лишь эрзац – мостом его можно назвать с большой натяжкой.

К своему удивлению, Иуда попадает в состав тайного совета, разрабатывающего стратегию. Встречи происходят в горах: Шон, Узман, Анн-Гари, Толстоног, Иуда. Параллельно в среде рабочих возникает шумное вече.

Каждую ночь рабочие собираются при свете газовых фонарей. Сначала все было вполне жизнерадостно – выпивка, кости, амуры; но по мере того, как жандармы приближаются, а Узман и его сподвижники на командных высотах разрабатывают план действий, характер сходок меняется. Люди с поезда начинают именовать друг друга братьями.

Но вот на сходку приходит Анн-Гари и посягает на мужские разговоры. С ней приходят другие женщины, они вклиниваются в мужскую компанию. Не все этому рады, иные пытаются заткнуть Анн-Гари рот.

– Ты тут не работаешь, – говорит один строитель. – Ты шлюха деревенская. И сходка эта не для тебя, а для нас.

Анн-Гари отвечает какой-то грубостью. Ее выступление примитивно-красноречиво: оно состоит из лозунгов, наспех собранных вместе, и это останавливает Иуду. Ему кажется, будто заговорил поезд. Даже пламя застывает.

– …не должна говорить? – слышит он. – Если не мне говорить, то кому же? Кто, как не мы? Чьим горбом, как не моим и вашим, выстроена эта железная дорога? Мы вошли в историю. Иного пути нет. Нет пути назад. Вы знаете, в чем наш долг. И куда он нас ведет.

Когда она умолкает, несколько секунд стоит тишина, потом чей-то голос уважительно произносит:

– Проголосуем, братья.

Узман заявляет, что они, конечно, могут считать иначе, но Анн-Гари предлагает им бегство. А это не ответ. Или они испугались?

– Никакое это не бегство, – отвечает Анн-Гари. – Просто здесь мы кончаемся. И начинаются другие люди.

– Это бегство, – отвечает он. – Утопия.

– Это обновление. Мы обновляемся, – настаивает она, но Узман качает головой.

– Это бегство, – твердит он.

Они разбирают пушечную башню и загоняют поезд в тоннель, а пути позади него разбирают. На склоне горы все еще раздаются взрывы, слышится шум, то же на странном новом мосту. Работают как одержимые.

Жарким утром до них доносятся удары молотов и шум паровых машин. Это поезд с жандармами. Над кронами иссушенных жарой деревьев поднимается дым.

Рабочие собираются в тоннеле. Каменные стены его грубо обтесаны – получилось множество миниатюрных плоскостей. Там, где их воображаемые продолжения пересекаются, возникают тени.

Узман, генерал отверженных, отдает приказы, которым те предпочитают повиноваться. Создается армия переделанных и свободных; в нее входят оставшиеся клерки, ученые и бюрократы, несильные геомаги, прочий народ – нищие, сумасшедшие, не способные работать, и проститутки, с которых все началось. Как следует вооружившись, они уходят в ночь. Поезд спрятан в дыре внутри горы.

Наступает предрассветный холод. Жандармы переваливают через хребет и огибают выступ горы. Они идут пешком, едут в запряженных переделанными лошадьми бронированных телегах, летят в пропеллерных аэростатах на одного человека. Они несутся по воздуху и спускаются прямо на убежища строителей дороги.

Жандармы бросают гранаты. Раздается громоподобный грохот, обитатели поезда визжат. Никто не может поверить в то, что это начало. Все оглушены и окровавлены. Вот и началось. Ошметки глины и копоти каскадом сыплются на голову.

Те, у кого есть ружья, отстреливаются. Один, второй, третий жандармы, истекая кровью, падают с неба и волокут подальше свою странную упряжь или отдаются в объятия смерти, летят или падают камнем. Но их все больше. Они прожигают воздух своими огнеметами.

– Дави их, – командует Узман, и его войско обрушивает на пеших жандармов валуны и бревна, а те перестраиваются и открывают огонь из арбалетов.

С обеих сторон маги заставляют воздух колебаться, вызывают из небытия клочья псевдотумана, чтобы скрыть реальные объекты, посылают энергетические стрелы, которые шипят, как вода в раскаленном масле, и наносят странные повреждения. Вокруг – хаос битвы. Непрестанно слышится кашель выстрелов и людской визг, падают жандармы, но чаще – повстанцы.

Однако бывает и по-другому. На поле боя появляется отряд кактов, которые лишь морщатся, когда их кожу пробивают пули. Они приводят жандармов в ужас: те бегут, едва завидев колючих великанов, но их офицеры, хотя и без дискометов, поливают кактов щелочью, разъедающей их зеленую кожу.

– Мы просто сброд, – говорит Узман и озирается в отчаянии.

Анн-Гари молчит. Ее взгляд направлен поверх голов жандармов, поверх столба дыма от их приближающегося поезда.

Иуда сделал голема и посылает его жандармам навстречу. Это создание – часть самой железной дороги. Оно состоит из дрезин, кусков рельсов и шпал. Его руки сделаны из шестерен. Вместо зубов – решетка. Вместо глаз – какие-то стекляшки.

Голем выходит из тоннеля. Он неуязвим. Он шагает осторожно, как человек.

С каждым его шагом бой, кажется, затихает. Уродливая, бессмысленная потасовка приостанавливается. Голем обходит мертвых. Впечатление такое, будто движется сама дорога.

А затем голем останавливается, и это потрясает Иуду, потому что он не давал такой команды. Подходит новая телега, она везет старика и его телохранителей. Старик тепло приветствует всех. Яни Правли.

Один человек в окружении Правли весь увешан амулетами. Маг. При виде голема он вперивается в него взглядом и двигает руками.

«Так это ты его остановил?» Иуда не верит.

Яни Правли останавливается в гуще боя. Конечно, он нашпигован заклинаниями, отклоняющими пули, но все равно зрелище сильное. Он говорит с горами. Голем стоит в нескольких ярдах от Правли, лицом к нему, как на дуэли, и тот обращается к искусственному созданию тоже, как будто говорит с железной дорогой.

– Люди, люди! – кричит он и двигает руками так, будто гладит воздух; жандармы медленно опускают ружья.

– Что вы делаете? Мы знаем, что здесь происходит. И нам это ни к чему. Кто приказал расстреливать этих людей? Кто отдал такой приказ? Нам надо во всем разобраться. Покончить с этим бардаком. Мне говорили, все дело в деньгах. И в грубости надсмотрщиков. – Он поднимает мешок, лежащий у его ног. – Вот деньги. Мы заплатим всем вольнонаемным, которые остались. Вы давно заработали свои деньги. Слишком давно, и мне жаль, что так вышло. Я не могу управлять движением денег, но привезти то, что вам причитается, в моих силах, и я это сделал.

Иуда молчит. Эффекта ради он заставляет голема помотать головой.

– А теперь о вас, переделанные. – Яни Правли улыбается грустной улыбкой. – Не знаю, – говорит он. – Я не знаю. Вас покарали по закону. А я законов не пишу. У вас есть долг перед фабриками, где вас переделали. Ваши жизни вам не принадлежат. Ваши деньги… у вас их нет. Но поймите, что я не думаю о вас плохо и ни в чем вас не виню. Я знаю, что вы – люди разумные. Мы договоримся. Заплатить вам я не могу. Закон не позволяет. Но я могу откладывать деньги. ТЖТ заботится о своих рабочих. Я не потерплю, чтобы мои добрые переделы страдали от грубости невеж бригадиров. В том, что так вышло, я виню только себя. Я не слушал советов и прошу вас простить меня за это… Но мы их приструним. Назначим специального человека для защиты ваших прав. Он будет разбирать жалобы и сможет наказывать надсмотрщиков, недостойных своего значка. Мы все исправим, понимаете?.. Я стану откладывать деньги, которые ушли бы к вам, будь вы обычными людьми, а когда мы проведем дорогу, то на эти деньги построим для вас дом. Убежище. Оно будет в городе, но если Нью-Кробюзон окажется настолько глух, что не услышит голоса разума, то мы поставим его здесь, у дороги, проложенной вами. Я не потерплю, чтобы вы надрывались на работе. Для вас построят жилища, будут водить в баню, кормить хорошей едой, и вы сможете освободиться, когда закончите работать здесь. Не верите? Думаете, я лгу?.. Хватит, перестаньте. Стройка стоит. Вы и дальше будете ее задерживать? Люди, люди… вы не святотатцы, я в это верю, но сейчас вы творите безбожное дело, хотя и понятно почему. Я не виню вас, но поймите, вы не даете появиться на свет тому, чего заслуживает мир. Перестаньте. Давайте положим этому конец.

Иуда стоит. Он отдает голему приказ. Тот своей запинающейся металлической походкой должен подойти поближе к Яни Правли.

– Не будьте дураками, – слышит он у себя за спиной голос Узмана. – Чуть что – на попятный? Думаете, Правли на вас не плевать?

Но его прерывают чьи-то крики. Кто-то стреляет. Кто-то вопит.

– Нам этого боя не выиграть, – говорит Иуда громко, хотя никто его не слушает.

Он забирается на скалу и приказывает железному голему бежать.

Тот бежит, как человек на паровом ходу, железные суставы его скрежещут. С топотом проносится он сквозь шквал пуль, оставляя громадные следы на земле, подскакивает, бросается вперед и рушится всей своей деревянно-металлической тушей на врага, ломая кости жандармам. Иуда не видит Яни Правли, но следит за тем, как голем, точно пловец, кидается в море сражения и разваливается на части, – и понимает, что Правли жив.

– Отходим, отходим! – кричит Шон, или Толстоног, или еще кто-то из самозваных генералов.

Но отходим – куда? Укрыться негде. Ружейные выстрелы на время рассеивают жандармов, но оружие у тех куда совершеннее, и надолго их не сдержать. Бой идет отчаянный, не на жизнь, а насмерть. Жандармы наступают развернутым строем, оттесняя переделанных к горам, куда те бегут, отчасти повинуясь приказу, отчасти спасаясь бегством.

Но вот из-за поворота накатывает рокот. Что-то приближается.

– Что это, что там, что?.. – повторяет Иуда.

Наемники ТЖТ отходят к своему поезду, где, судя по звукам, завязывается новый бой.

С той стороны, откуда они пришли, где начиналась железная дорога, близится шум, которого Иуда никогда не слышал. Копыта отрывисто грохочут, барабаня по твердым камням. Кавалерия странников. Боринатчей. Они надвигаются со скоростью, вселяющей трепет. Их длинные, выше человеческого роста, не гнущиеся в коленях ноги совершают вращательные движения, как на шарнирах, молотя копытами воздух и толчками продвигая боринатчей вперед.

С нечеловеческой грацией они подбегают все ближе, их лица – то ли морды бабуинов, то ли деревянные маски – неподвижны и незабываемы, как у насекомых. Странники обрушиваются на жандармов, которые кажутся гномами рядом с ними, и, выворачивая негнущиеся ноги под самыми невероятными углами, опрокидывают телеги, едва удерживая равновесие, когда те кренятся и с грохотом рушатся. Боринатчи сбрасывают на землю врагов, их руки движутся в иных плоскостях, чем те, которые доступны зрению Иуды.

Ощупью они преодолевают измерения, их руки становятся невидимыми и, протягиваясь через пространства, слишком широкие для людей, хватают жандармов или наносят им раны. Странники атакуют, скрывая орудия нападения в им одним ведомых уголках действительности, где те лишь на мгновение вспыхивают пурпурными цветами или жидкими серебристыми масками, а там, где боринатчи наносят удар, жандармы падают, рассеченные на части, раздавленные или странно уменьшенные, издают беззвучные крики и спотыкаются о внезапно выросшие под ногами складки почвы.

Странников несколько десятков – целый отряд. С ними бежит и посланец с телом ящерицы, отправленный в Нью-Кробюзон.

Жандармы отступают, призрачные палицы боринатчей убивают и ранят их со всех сторон. Яни Правли нигде не видно. Посланец-передел подскакивает на бегу, как равнинная ящерица. Странники подталкивают его локтями, бормочут жилистыми ртами, а он смеется и хлопает их по бокам и кричит:

– Анн-Гари, я сделал, как ты велела! Они пошли со мной! Они сделали, как ты сказала! Я нашел их!

Когда она успела? Иуда не представляет. Когда она успела, как узнала, когда смогла поговорить с теми, кого потом выбрали в послы, когда поняла, что у нее другие планы, почему заподозрила, что жандармы будут атаковать и пошлют за подкреплением? Как узнала, где искать боринатчей?

Человек-ящерица не пошел туда, куда его послали, – он выполнял задание Анн-Гари. И спас поезд.

– Видите, видите? – ликует Анн-Гари. – Я знала, что боринатчи ненавидят дорогу и ТЖТ.

– Я сделал все, как ты велела, – вторит ей человек-ящерица. – Я рассказал им, что делает ТЖТ, и попросил помощи.

– Ты пошла против Совета, – говорит ей Узман.

Анн-Гари выдерживает его взгляд и ждет, пока тишина не станет неловкой, а потом с сильным акцентом говорит:

– Мы уходим.

– Ты пошла против Совета.

– И спасла всех.

Вокруг собираются люди.

– Здесь не твое королевство.

Анн-Гари моргает и с удивлением смотрит на Узмана. В ее взгляде читается: «Неужели ты и правда так туп?» – но, подождав мгновение, она повторяет, на этот раз медленно: